Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Рассказы отца

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Суббота, 11 Август 2012 11:44

Рассказы отца

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

Писать о войне тем, кто на ней не был, нельзя: не хватит никакого воображения, сердца не хватит. А написанное без сердца – макулатура, оскорбление воевавших солдат. Именно поэтому я просто записал рассказы своего отца, ничего не комментируя и не меняя. Собирались они не один год, отец рассказывал о войне редко, чаще всего после баньки, под сто грамм, трезвый молчал. Было видно, что воспоминания эти для него пытка, он плакал, когда говорил о гибели своих друзей, голос его дрожал, он переживал всё снова и снова. Ещё добавлю, что мой отец, Горюнов Фёдор Иванович, закончил войну в Праге, в составе 38-й армии 1-го Украинского фронта, в  12-й отдельной Киевской Краснознамённой, орденов Кутузова, Богдана Хмельницкого, Александра Невского бригаде РГК, в 204-м Пражском миномётном полку, командиром расчёта. Награждён орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». Воевал с декабря 41-го по май 45-го. Ранен дважды.

СМЕРТИ, СЫНОК, Я НЕ БОЯЛСЯ…

На Курской дуге это было, меня туда из-под Ленинграда перебросили, я ещё в пехоте был. Фронт там уже встал, мы войны почти не видели, штаб дивизии охраняли да конину ели. Трупы убирали весной, штабелями складывали, как дрова. Землю взрывали и в эти ямы складывали. Жили в землянках, а там вода близко, вот и ходили в окопах по воде. Один раз утром встали все, а сосед мой лежит, не встаёт, я позвал его, он молчит, за плечо тронул, а он от стенки отвалился, неживой уже. Осколок прямо в лоб попал. Как сумел ровнёхонько между брёвен пройти? А мы и не слышали ничего, мины визжат да рвутся, к этому уж привыкли.
А тут! Сначала танки увидел, 47 насчитал, сбился, быстро идут, далеко, пехоту тоже видно. У меня винтовка, скатка через плечо, обмотки на ногах. Переглядываемся с ребятами, боимся, все молодые, мне тогда двадцать лет было, в таком бою первый раз. Ну и испугались, побежали. Из всего взвода один командир-то и воевал, он наганом машет: «Назад, мать-перемать, расстреляю всех!» Куды деваться, опять в окопы спрыгнули. Винтовку на бруствер положил, прицелился, их видать хорошо уже, стрельнул раз, другой. Гляжу – упал тот немец, в которого я метил. Успокоился, а тут артиллерия заработала наша, да так хорошо, дружно. Смотрю, а танки-то горят, да много! Эх, – говорю себе, – это ерунда, чё так не воевать, стреляй себе, да стреляй!
Меня на срочную в мае 1941-го забрали, во Владивосток попал, в береговую артиллерию Тихоокеанского флота, а как же! У меня же образование 7 классов, маме спасибо, выучила нас всех. А в декабре уже привезли под Москву, в Ногинске построили нас, полковник идёт вдоль строя и на кого покажет, те из строя выходят. На меня тоже указал, так я в десантниках оказался, в 6-й воздушно-десантной дивизии. Стали нас переодевать. Новёхонькое, флотское, всё сымам, а выдают солдатское, застиранное, заштопанное, с ранетых, аль с убитых, что ли. Жалко было добро своё отдавать. С парашютом прыгать не довелось, только с вышки успел. Немец так п..л, что мы и парашюты бросили и другое имушшество, так шибко бежали.

Что испытываешь, когда в атаку подымашься? Страшно! Но все по­дымаются и бегут, и ты бежишь. Мне, когда провожали, баушка Данилична сказала, чтобы я Богородицу не забывал, а она за меня молиться будет, вот я и не забывал. А смерти, сынок, я не боялся, не то, что не боялся, а всё равно было. Сёдни ты есть, а завтра нет, столько убивало, что привык. Да и холостой был, ни жены, ни детей. Один раз бежим, я гляжу – наш солдатик убитый и винтовка снайперска лежит около него, я её подобрал, чё добру пропадать. Бежим вместе с Мишей Криворучко, он из Саратовской области, всё любил петь: «Я саратовский мальчишка, у меня брюхо на боку». На бегу стрелять из винтовки неудобно: грудь ходуном, дышать трудно, он догадался, плечо подставил, я на плечо винтовку положу, стрельну, ловчее. В очередной раз прицелился, а ствол стал опускаться, к земле уходить. «Миша, Миша! Что с тобой?» А Миша хрипит, язык вывалился, он воздух хватат, хватат, я ему рану рукой зажал, чтобы кровь остановить, бинт достал, а Миша всё тише, тише и всё… затих. Пуля в лёгкое попала, наскрозь, и нету Миши. А мне чё? Мне бежать надо, своих догонять. Вернулся потом, но Мишу не нашёл, подобрали похоронщики. А он ведь мне был ровесник.

Я котелок никогда не таскал. Зачем лишний груз? У каски подкладку выташшил, вот те и котелок. На Курской дуге, после боя сижу на бугорке, ем из каски. Чую, запах. Повернулся, а рядом солдат лежит наш, связист, катушка с проводами около него, он уж припухать начал, мухи зелёные по нему ползают. Ничего, пересел, чтобы ветерок в другую сторону дул и дальше ем. Слышу – срочно строиться! Вперёд пошли, каску помыть не успел, а жара, так и шёл, всю дорогу пот гороховый по лицу вытирал.

Сколько я из миномёта немцев убил, я не знаю: там ведь по координатам стреляешь. А вот когда в пехоте был, уже командиром отделения, нашли мы немцев в овраге. Овраг как у нас дома на задах, большой, а выход из него один. Зачем они туда набились? Наверное, от артогня нашего спрятались, рота, не меньше. Мы пулемёт ручной на выходе поставили, ещё с автоматами двоих, остальные по краям, и давай их х…ть. Они руки подымают, орут, а мы всех перебили. Зачем? Ты бы видел, чё они творили! К тому времени мы уже насмотрелись. Я себе сапоги офицерски подобрал, да пистолет какой-то блестящий.

Я тогда ещё в пехоте был, идём маршем, лето, жара. Я сержант, иду рядом со строем, разговариваем с Колей Кревским. Его тогда орденом Красной Звезды наградили и Коля меня спросил, правда, что фамилию его теперь в газете напечатают? Я ответил, что правда, Коля обрадовался: мама теперь узнает, какой он герой! Я позвал: «Айда искупаемся, вон и речка рядом!» Он не захотел: долго раздеваться, да и пыли потом больше прилипнет. А я пошёл. Пока разделся, искупался, колонна уже далеко ушла. И тут самолёты, много. Я всё своё в охапку, и под сбитый наш кукурузник залез. А они всё на колонну заходили. Отбомбились, ушли. Нашёл я потом Колю, лежал на животе. Осколок его вскрыл, точно как мы свиней разделываем, только со спины, все внутренности видно. Я его перевернул, а сам думаю, вот теперь-то мама точно узнает, как тебя наградили. Семь человек осталось от нашей роты, пошёл бы купаться со мной, живой бы был Коля.

Это уже ближе к границе было. Забежали в деревню белорусскую, а огонь сильный был, я в подвал в одном дворе спустился, ступеньки как у нас – каменны, лежу, слышу, кто-то плачет внизу. Спустился, спичку зажёг. Сидит нестарая ещё женщина, на коленях ребёнок, уж не помню, девочка или мальчик, с годик ему, а во лбу дырка маненька: «Немец был до тебя, застрелил и убёг». Ручной пулемёт у меня был, поднялся я по ступенькам, а они вот, прямо на меня бегут, ну я и давай их х…ть.

Бежим по поляне, вдруг копна сена опрокидыватся и немец с поднятыми руками подыматся, на шее автомат. Чё с ним делать? Убить? Он же меня не убил, автомат-то вон болтается. Снял с него автомат, махнул рукой на тылы, иди, комрад, туда, кто-нибудь подберёт.

На Сандомирском плацдарме огневые у нас прямо у Вислы были, неудобно: сделашь выстрел, плита в песок уходит, опять надо устанавливать. Ищут добровольцев на ту сторону плыть, огонь корректировать, я возьми да согласись. Нашли лодчонку с напарником, гребём на ту сторону, а плацдарм небольшой был, мы половину переплыли, нас сносить к немцу стало. Мы назад повернули. А он давай по нам из пулемёта строчить. Главное, когда туда плыли, не стрелял, а как повернули, он и давай поливать. Уже почти до берега добрались, ранило напарника, в живот. Тащу его на себе, а пули по галькам вжик-вжик. Долго умирал напарник, всё катался по берегу и корочку хлеба просил, так с ней и помер.

У меня наводчик был Митя Сухарев, с Архангельской области, маленький такой, финагентом до войны работал. Команду передадут из взвода управления, я шшитаю на бумажке, буссоль, ещё что-то, а Митя плечом миномёт подтолкнёт и кричит: «Первый готов!» Он грамотный был, Митя, финагент, одно слово.

В 43-м, теперь уж и не помню где, построили полк буквой П, на серёдку вывели двоих солдат и расстреляли. Сказали, что дезертиры. А они в родну деревню, километров за восемь, сходили, всего и делов-то.

Нас однажды с конной тяги перевели на американские студебеккеры, едем колонной где-то в Польше, уже после Вислы. Слышу, от машины к машине команду какую-то передают, оказалось, мне: «Гвардии старший сержант Горюнов, на обочине, справа, вас ожидает брат!» Смотрю, точно, стоит Гриня мой! Обнялись, расцеловались. Нашлись и спирт, и гармонь, хорошо посидели, а на утро Гриня мне говорит: «Не поеду к себе в часть, хочу с тобой остаться, всё равно войне конец скоро». Упёрся и ни в какую.
«Гриня, – говорю, – нас четверо у матери, Кольку и Полину по­дымать надо, мать старенька, будем вместе, обоих и убить сразу могут. А ты уедешь, кто-нибудь да останется живой». Этим только и убедил, уехал Гриня. А видишь, как вышло, оба в живых остались, да и по правде сказать, к тому времени нас уж беречь стали: не кажду дыру нами затыкали.

Трофеи в Германии я не собирал. Ребята раз подорвались в ювелирном магазине, неохота из-за какой-то х…и в конце войны погибать. Домой вёз, правда, аккордеон, пистолет и полный сапог патронов к нему. Не довёз, всё дорогой пропили, больно долго ехали.


ЖИВАЯ ВЕРНУЛАСЬ

Мама моя, Горюнова Клавдия Тимофеевна, участница боевых действий с ноября 1943-го по июль 1945 года, связистка 34-го отдельного зенитно-прожекторного батальона, о войне тоже почти не вспоминала, она только плакала всегда, когда слышала марш «Прощание славянки» и песню «День Победы». Но кое-что я запомнил.

Стою я на посту, а мимо девчат несут хоронить. Самолёты налетели, фонарей навешали прошлой ночью, светло, как днём было. Бомба угодила прямо в госпиталь, много девочек погибло, и наших тоже. Вот их и хоронили, а я стояла и плакала.

С фронта когда вернулась домой, а тятя меня обнял и шепчет: «Дочка! Во сне аль наяву это? Ты живая вернулась!»

Я за войну столько убитых детей видела, что поклялась сама себе, сколько даст Господь детишек мне, столько и рожу. Поэтому я Ваську так поздно родила.

Нет, Ваня, – говорила я мужу. – Пиво в Польше вкуснее было. Мы пойдём в парикмахерскую, кудри навьём, поляки нам: «Пани, пани!» – Так у них девушек называют. Мы у пана попросили раз луку, деньги предложили, он целое беремя нам принёс, а денег не взял.

В 45-м нам выдали новое обмундирование – юбки, гимнастёрки, сапоги. Мы с подружкой бережём всё, старьё штопаем, в нём и ходим, войне скоро конец, домой охота в новом явиться. А перед демобилизацией всем всё новое дали, а нам нет: у вас есть. Ну не дуры были?

Когда косу обрезали, я полгода плакала. Командир даже жалел: «Сказала бы лучше, оставили бы тогда.»

Я, сынок, на фронт могла и не ходить: мне уборщицей в военкомате предложили быть, а я отказалась, так что считай меня добровольцем.


ЖИЗНЬ В ТЯГОСТЬ – НЕ ЖИЗНЬ

Что с отцом совсем плохо, я понял из быстрого, внимательно-глубокого взгляда на меня врача, давней знакомой, сестры его друга. Она ещё долго его осматривала, поворачивала голову вправо, влево, вниз, вверх, брала в руки какие-то медицинские инструменты, но взглядом же и показала мне, чтобы задержался на время, после того как отец выйдет.
– Я направляю вашего отца в первую городскую больницу, там есть лаборатория. Вы всё поняли?
Я понял, что докторша деликатно избегает слова «рак», боится паники, да и ясного диагноза ещё не было поставлено.
Отец давно уже, месяца два-три жаловался на боли в горле и ушах, но в больницу ехать отказывался: «И так пройдёт: или простыл, или фронтовая контузия сказывается, купи леденцы «Холс», они помогают». Я и покупал. Он сосал «Холс» и рассказывал про контузию:
– Ты знаешь, Вань, я вспомнил, почему у меня в ушах стрелят. В 44-м перебрасывали нас с одного участка фронта на другой. Наша 12-я миномётная бригада РГК была в резерве главного командования. Я командир расчёта, сижу в кабинке, едем. Впереди табличка «Заминировано» и лежат ящики из досок. Остановились, сапёры один сняли ящик, выкрутили взрыватель, затем второй, пошли к третьему, сняли ящик. А я досужий был, пойду, думаю, погляжу. Вот ведь надо оно мне было. Метров 20 осталось до них, как рванёт! Я потом месяца два ничего не слышал, контузию получил. Вот и стрелят, здря ведь ничего не быват.
– А что с теми сапёрами? – спросил я.
– Да ничего: по деревьям куски мяса висят, где рука, где нога, и парит всё.
…Отца положили в палату, я поехал домой.
«Неужели рак?» – подумал и испугался этого слова, которое мысленно произнёс в первый раз.
Когда дня через два пришёл к отцу в больницу, он встретил меня радостным известием: «Операцию сегодня сделали, ничего почти не больно, зато знашь, как легко стало!» Поговорили о домашних делах, передачку ему оставил: фрукты, что-то молочное. Спускаясь вниз по лестнице, подумал: «Значит, образец уже взяли, результат будет через несколько дней».
Через три дня отец был так же бодр, курил свой «Беломор»: «Я, сынок, другими не накуриваюсь. Меня выписывают, чё здря держать, легче ведь стало». Уже собранный, с пакетом в руках, вспомнил: «Да, зайди к врачу, он велел». Отец пошёл в машину, а я в кабинет врача. Не шли ноги, знал, чувствовал я, что мне скажут: подтвердится то страшное, чего я боялся больше всего.
– У вашего отца рак гортани, операция уже не поможет, – звучало в ушах, когда садился в машину, где сидел отец, радовавшийся возвращению домой.
Не показать ему ничего, улыбайся, закури, вспомни о делах каких-нибудь, спроси о двигателе, вроде как барахлит, он же водитель, заинтересуется, только не молчи, – приказывал я себе.
О том, что отца направили на химиотерапию в онкологический диспансер, решил сказать ему как-нибудь дома.
Сейчас весна, значит, это случится либо поздней осенью, либо в начале зимы.
– Боже мой, но уже в этом году! – подумал я, пересчитав срок, названный врачом.
В онкологическом диспансере облучение быстро дало результаты; боли ушли и 30 апреля отец отпросился у красивой докторши Тани домой, в бане помыться, да и на праздники.
Прихватил банку тушёнки, остальные оставил соседям по палате.
– Одному мне дают, завоевал, язви их в душу, – весело и зло шутил он, укладывая в пакет пожитки.
После баньки отдохнувшие, принявшие на грудь по 100 грамм, мы сидели и курили на крыльце: «А чё я, сынок, поеду опять туда? Лежать-то осталось два дня, да и хорошо мне теперь, останусь дома». Ну и остался.
Заходить в дом отца (он жил рядом) мне становилось всё тяжелей, всё тяжелее становилось скрывать отчаяние и боль, что крепкий ещё мужик, который и на старика-то не походил: худощавый, быстрый, подвижный, ходит по своему двору последние месяцы, дни и ничего нельзя сделать.
Стал брать его с собой на рыбалку, чего раньше никогда не делал, да и отец раньше не соглашался.
– Я, Ваня, в тятю пошёл. С ним пойдём на рыбалку, мне лет десять было, закинем удочки, сидим, не клюёт. Тятя их переломат, всё в Сакмару выкинет, изматерится весь, пока до дому дойдём. С тех пор и я больше не рыбачу.
После рыбалки, по пути домой, косили траву коровам на вечер. Как споро и с удовольствием отец косил! А я собирал следом траву, а в голове стучало: «В последний раз».
Сказать, что я любил отца, было бы не совсем правдою. Сложное это было чувство. Есть у русских людей такое свойство – прощать плохое умершим. Послушаешь русскую вдову и думаешь: «Ну надо же, какой мужик умер, и отец хороший, и добытчик первейший был, кормилец одним словом». А соседи и односельчане скажут: пропойца пропойцей, и жену гонял, и из дома тащил, и пропивал всё. Но вот умер и стал почти святым. Почему? Может, и был он хорошим таким, но только в повседневной, бытовой жизни его частые плохие поступки заслоняли собой редкие хорошие. А умер – бытовое ушло, забылось, хорошее осталось.
Но с отцом не так. Частые маленькие хорошие поступки не замечались при его жизни из-за редких крупных, казавшихся плохими на тот момент. Но спустя годы эти поступки были поняты мною и уже казались естественными, исходя из обстоятельств и характера отца.
Я гордился отцом, уважал его за то, что фронтовик. Они, между прочим, разными бывают: одни далеко от передовой, на аэродромах, в ремонтных мастерских, при штабах (им, правда, тоже доставалось), а другие, как отец, и в атаку поднимались не раз, и друзей теряли, и ранены были, и контужены.
«Огневики» – так миномётчики себя называли при встрече в Киеве, Воронеже, Житомире, уже после войны, в наше время.
Уважал за то, что никогда отец не врал и не старался быть героем в своих рассказах о войне: «Был я, сынок, сначала десантником, под Ленинградом, но когда нас перебросили и под Ахтыркой немец так пи…л, мы даже парашюты побросали, так бежали. Вот в пехоте и оказался. Это я уже в сорок третьем миномётчиком стал, легче стало».
Гордиться-то гордился, но и осуждал, и однажды в сердцах жёстко упрекнул его за похождения «по бабам», как он сам говорил. Но осуждал в юности и молодости, а когда сам пожил, понял, отчего это.
Всю жизнь отец не мог простить маме, его первой и единственной любви, что он не стал её первым мужчиной: был у мамы муж до него, за которого вышла она не по своей воле. Знал он это, простил давно, но сам факт этот не давал ему жить спокойно, вот он и мстил, по-своему.
Случалось, и попивал крепко, правда, ума не пропивал, но всё же. Но опять-таки пожив, я понял, что, оттрубив четыре года войны, а потом получив десять лет за мешок пшеницы на восемь человек (все восемь столько же получили), отсидев из них пять, нормальную психику иметь нереально. Вот он и «споласкивался».
– Я, Вань, недельку сполоснусь и опять как новый, хоть куды!
Отец работал сторожем фермы, хотя был давно уже на пенсии. И вот в такую «чистую» или «очистительную неделю» председатель колхоза сделал ему замечание:
– Ты бы остановился, Фёдор Иванович, хватит остограммливаться.
– Да я чё, Василь Андреевич, я не виноват, фрицы в войну приучили, так и не отвыкну.
А любил я его за то, что отец никогда не помнил зла, никогда ничем не попрекал. Всегда носил в кармане карамель, которой угощал всех подряд ребятишек. Идёт карапузик-первоклашка, сзади ранец, явно для него большой и тяжёлый.   
– Ну, орёл! Чё согнулся, чать, двоек полная сумка, давят?
– Нет, деда, я сегодня две пятёрки получил!
– О, молодец какой, учись лучше, а то будешь всю жизнь вилами вкалывать. На-ка тебе конфеток.
Оба довольны.
Ещё любил за его профессию, папа был шофёром, ремонтировался раз в году, в феврале. Всё остальное время его «Наташка», как он называл свой ГАЗ-51, была в работе: то молоко во флягах возила, то зерно на элеватор, то сено на сеновал.
Любил за редкостное умение сказать людям правду в глаза так, чтобы человек при этом не обиделся, не оскорбился бы.
Была такая традиция в селе – посидеть вечером на лавочке перед домом. Соберутся после трудового дня соседи, обсуждают новости, проблемы какие-то решают, начальству косточки перемывают. Соседка раз и говорит: «У инженера машина с маленьким кузовом, он на ней во­зит и возит домой то сено, то мешки. У агронома легковушка с будкой: чё украл и не видно. И прут, и прут, язви их».
– Ты, Прасковья, что так за них убиваешься? – усмехается отец. – Они-то не пропадут. Но вот только мне кажется, что ты не за колхозное добро переживашь, не за то, что они воруют, а за то, что они больше тебя воруют. Ты ведь больше банки молока с фермы чё уташишь?
Хохот всеобщий.
– Зараза ты, Фёдор, – смеётся громче всех Прасковья.
А как я завидовал ему за талант его музыкальный. Самоучка, он лихо и весело играл на гармошке, веселил всех и был душой компании.
– Се-мё-новна, да интересная. Сама толстая, а юбка – тесная, – была любимая его припевка.
Отец совершал и в мирное время смелые поступки. Приезжаю к нему на выходные с радостным для меня известием: я стал коммунистом! Решили это дело обмыть и обмыли.
– Я ведь тоже партейный был, – рассказал отец. – В 43-м перед форсированием Днепра приняли. Я тот партейный билет после войны в рожу колхозному парторгу бросил: молокосос, жизни меня учить начал: «Вы партию позорите». Это он насчёт баб. Ну, раз так, обойдёмся без партии, она и так о…сь.
Я, тогда считавший это звание коммуниста святым, даже растерялся и обиделся: «Как же так? Как же ты посмел?»
– Он меня жизни начал учить, а сам её, такую, как я видел, не знат. Вот я и швырнул. Но ты не швыряй, а то начальником не будешь, здря, что ли, в институте учишься.
Получается, он ещё в 1968 году оценил всё, что всплыло гораздо позже. И, согласитесь, это был не плевок в сторону уже безвластной КПСС, не сжигание партийного билета перед телекамерами, когда те, кто плевал и сжигал, заранее знали о безнаказанности своего поступка, это был вызов в лицо, поступок с далеко идущими последствиями: уволили отца тогда сначала из шофёров в конюхи, а потом и из колхоза, заставив покинуть родное село.
…Время шло, уже осень, октябрь, опять у отца начались боли в ушах и горле. Я часто встречал в других сёлах его друзей и на вопрос «как отец?» не знал, что отвечать.
– Ты, сынок, отвези меня в госпиталь наш, там поправят меня, – попросил отец.
Понимал, догадывался, что с ним что-то серьёзное и потому-то и попросил отвезти в госпиталь: бывалый фронтовик, он надеялся, что как на фронте, в госпитале сделают всё как надо, не бросят в беде, вылечат.
Повёз. Врач сначала отказала: «Зачем?» Но уговорил, настоял. Отца заставили проходить всех врачей, и они удивлялись, уже зная его диагноз: «И сердце в норме, и желудок, и всё остальное. Жить да жить ещё бы ему. Надо же!»
Отец всегда говорил: «Буду жить до 105 лет, потому что мне сказали, что у меня сердце умеренно увеличено и в сторону смещено». Правда, в это лето, последнее, сбавил, говорил «до 90».
В госпитале он продержался три дня. Когда я на очередную встречу пришёл, отец сидел уже одетый и обиженный: «Чё я здесь буду лежать, никто и не подходит». Не оправдались фронтовые надежды, не помогли в госпитале, не поддержали. Да и их понять можно, не война ведь.
В ноябре я поехал за наркотиками, боли становились невыносимыми. Отец уже говорил: «Быстрее бы уж, один конец».
Как он относился к смерти? По-моему, отношение это осталось фронтовым.
«А чё смерть, Ваня? Каждый день столько убитых видишь! Ты можешь представить человека, по которому проехал танк, и не раз проехал? Во! А мы идём, наступаем на то, что от него осталось и ничё».
Я ему объясняю: «Что ты умирать собрался! Твою болезнь можно вылечить только операцией, но ты ещё не готов, врачи боятся, что сердце не выдержит. Привыкай к такой жизни, боль можно таблетками заглушить, а вот то, что ты телевизор не смотришь, ничего почти не ешь – это плохо, надо учиться так жить».
И отец учился, а я, уходя от него, плакал: «Папа, папочка, прости меня, прости!»
Заехал я к красивой докторше Тане посоветоваться, как помочь отцу.
– Вам надо было появиться у нас 16 августа, сейчас уже 20 ноября, где же вы были? Теперь уже поздно, – огорошила она меня.
– Как 16 августа? А почему же мы…
И не договорил, потому что вспомнил, что 30 апреля отца привёз домой в баню, и назад тот не поехал.  
Что же я наделал! Вместо того чтобы приехать сюда, в онкодиспансер, я целую вечность обивал пороги поликлиник и госпиталя и упустил время. Господи! Что же я натворил? Ну ладно, отец не шибко грамотный, но я-то, я-то высшее образование имею. Облучение ведь делают несколько раз! Я, ошарашенный печалью, старался угодить отцу, отвёз его в госпиталь, но ведь у врачей карточка его была, они-то почему не подсказали?
…Отцу успели сделать всего один укол наркотический. Он был в забытье, очнулся, видимо, из какого-то потустороннего мира, увидел меня, понял, что он ещё здесь, на этом свете, оттого, видно, в горькую усмешку сложились его губы. Через три часа он умер.
…Схоронили отца 4 декабря.
А вина тяжёлой ношей висит на мне, терзает сердце мысль, что лишил отца хотя бы ещё одного месяца жизни. Как назвать это: преступлением, глупостью, ошибкой? А главное, как жить с этим? Но успокаивает отец, в снах успокаивает: «Ничего, сынок, я же сказал тебе, что ты горшки за мной таскать не будешь, по-моему и вышло, а что один месяц – не печалься, такая жизнь в тягость – не жизнь».

P.S. Висят на ленточках награды отца: орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги», многочисленные юбилейные медали, носить их теперь некому. В праздничный день 9 Мая собираются ещё ветераны, их в посёлке четверо осталось, я всегда стараюсь их поздравить и хоть часок побыть с ними. И так хочется надеть папин пиджак с орденами, чтобы почувствовать, что он тоже здесь, рядом с нами. Но… не то чтобы нельзя, но как-то стыдно, вдруг неправильно поймут: «Вот, сопляк, нацепил, их ещё заслужить надо!» Но ведь неглупые люди при царе были: некоторые награды, завоёванные отцами, переходили к сыновьям, внукам и правнукам. Это какая же связь поколений была, какая гордость за своих предков, сделавших что-то важное для Родины! Почему бы и президенту сейчас не издать указ, в котором закрепить право родственников хотя бы 9 Мая носить награды отцов, награды уже не существующего государства?

Прочитано 1178 раз
Горюнов Иван

Иван Фёдорович Горюнов родился в 1955 году в селе Гребени Сакмарского района. Служил на Тихоокеанском флоте, окончил Оренбургский государственный сельскохозяйственный институт. Работал главным инженером, председателем колхоза, главой администрации посёлка. В настоящее время фермер, живёт в п. Нижнесакмарском г. Оренбурга. Печатался в газете «Вечерний Оренбург», в районной прессе. Лауреат литературного конкурса «Наш город любимый» (2008).

Другие материалы в этой категории: « Команда «Суслик» Дневник из шинели »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены