Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Команда «Суслик»

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Суббота, 11 Август 2012 11:32

Команда «Суслик»

Автор 
Оцените материал
(1 Голосовать)

БАЙСФИОРД

Памяти братьев-сербов,
жестоко истреблённых
в немецком плену,
ПОСВЯЩАЮ

Северная Норвегия. Заполярный круг. Не замерзающий благодаря тёплому течению Гольфстрим морской порт Нарвик. Серое свинцовое небо. Тёмные, почти чёрные облака, зловеще-низко нависшие над землёю, словно готовые придавить на ней всё живое.

Из Лилигамера (город в южной Норвегии) нас, пленных красноармейцев, поездом в товарных вагонах привезли в Нарвик. Из Нарвика пешим порядком двинулись в Байсфиорд, преодолевая 10-километровое расстояние. Байсфиорд представлял из себя гигантскую каменную коробку площадью примерно 10 кв. км. Лагерь  был окружён высокими каменными горами и только в одном месте был въезд и выезд, словно природа специально создала это место для содержания невольников. На площади рядами были выстроены деревянные бараки с немецкой точностью и аккуратностью. Некоторые были уже заселены. Работала кухня и санчасть.
Нас пересчитали и запустили в бараки. Внутри были нары и пахло свежей древесиной. Позже от норвежцев мы узнали, что раньше в этом лагере содержались военнопленные сербы. Однажды, ранним летним утром, их построили, вывели из лагеря, загнали по колено в воду морского залива. Переводчик объявил: «Кто желает служить в немецких вооружённых силах, выходи на берег». Сербы не пошевелились. Раздалась автоматная очередь, частью поверх голов, частью прицельно на поражение. И так до трёх раз. Вербовка не состоялась. Оставив в заливе 10 убитых сербов, немцы построили оставшихся в лагерь. Загнали в бараки, двери и ставни окон наглухо закрыли, облили бараки горючим и подожгли. Люди, которые выскакивали оттуда, тут же расстреливались. Всё сгорело дотла. Потом немцы экскаватором вырыли котлован, сгребли в него пепел и останки людей, засыпали землёй и отутюжили бульдозером. Так что бараки, в которых мы жили, стояли на сербских костях. Раньше, в Германии, приходилось мимоходом встречаться с братьями-сербами.  «Братушки! Русские братушки!», – обращались они к нам.
Существование в Байсфиорде было нудным и угнетающе однообразным. Летом – непрерывный день, без ночи, зимой – непрерывная ночь. А что касается красоты северного сияния, которое часто вспыхивало на небе всеми цветами радуги, нам было не до него.
В последнюю зиму нашего плена к нам в барак внесли человека с ампутированными ногами. Культи ног уже зажили. Он рассказал, как ему с другом удалось бежать из лагеря, они хотели перебраться в Швецию, но заблудились. Товарищ замёрз насмерть, а он отморозил ноги. Их нашёл норвежец и сообщил об этом немецким властям. Одни сутки он пробыл среди нас и потом немцы его убрали. Какая его судьба? Неизвестно. Вероятнее всего, на Родину он не вернулся, ибо немцы всех физически и умственно неполноценных беспощадно уничтожали.
Однажды пришлось наблюдать, как тонет корабль. Швеция поставляла в Германию железную руду. В вагонах её перевозили в Нарвик, затем перегружали на пароход и отправляли в Германию. Вот такой гружёный пароход стал выходить из порта. Вдруг его нос стал стремительно  погружаться, корма поднялась в воздух. Винт несколько раз крутнулся, махая лопастями, словно навсегда прощаясь с надводным миром. За три минуты пароход скрылся в морской глубине.
Немцы ходили и лаяли: «Саботаж! Саботаж!» А мы, русские, в душе тайно ликовали. Хотелось петь:

Эх, судьба, будь добра
Нам подарок вручить!
Эх раз, ещё раз, ещё много,
много раз
Злых фашистов проучить!

В летнее время нас иногда закрывали наглухо в бараках, а сами немцы лопатами копали котлован для захоронения наших трупов. Делалось всё это тайно. Но «нет ничего тайного, чтобы не стало явным». Хотя некоторые тайны лучше бы и не знать, спокойнее было бы на душе. Сколько пережито душевных страданий и физических мук! У многих стали появляться признаки цинги: кровоточивость дёсен, фиолетовые пятна на ногах. Я, как медработник, советовал жевать сосновую хвою и глотать горький неприятный сок. Некоторые пользовались моим советом. Некоторые грубо отвечали: «Сам жри эту гадость!» Сильно угнетала мысль, что в этой каменной коробке навсегда закончится наш жизненный путь, а на Родине родные и близкие будут вспоминать нас, как без вести пропавших. Но война закончилась, смерть нас миновала.
В Байсфиорд приехали норвежские и английские власти, стали делать раскопки, извлекать из братских могил останки. Началась подготовка к репатриации на Родину…


КОМАНДА «СУСЛИК»

Во второй половине мая 1942 года из харьковского лагеря «Холодная гора» пленных красноармейцев загоняли в товарные вагоны эшелона для отправки в глубокий тыл, набивали, как селёдку в бочки. На улице жара, но воздух свежий. В вагоне тоже жара, неприятный запах давно немытых тел. Люки вагонов были открыты, но оплетены колючей проволокой, чтобы нельзя было высунуть ни голову, ни руки.
На остановках к эшелону подбегали женщины со слезами на глазах, некоторые несли в руках вёдра с холодной водой.
Немцы лающими криками старались отогнать их, отталкивали прикладами. И всё же в спущенные на ремнях котелки женщины успевали наливать холодной воды.
– Товарищи, по глотку, но всем!
О! Глоток холодной воды – райское наслаждение!
В Кременчуге пленных стали кормить кашей из горелого пшеничного зерна. Цвет был тёмно-коричневый, вкус горький-прегорький, в рот не возьмёшь.
– Что, не нравится? Это вам большевики приготовили.
– Нет. Это русские для Гансов и Фрицев эрзац-кофе готовили.
К месту назначения прибыли под вечер. Это был лагерь станции Адабаш Ново-Украинского района Кировоградской области. Всех пересчитали.
К новоприбывшим хлынули, как шакалы, полицаи с целью поживиться деньгами или вещицами. А у пленных дело хуже православного поста: за трое суток во рту не было ни крошки.
– Ложимся спать, братва, утро вечера мудренее.
А утром:
– Подъём. В колонну по пять становись! Мимо раздаточной шагом марш!
На каждые пять человек выдавали буханку хлеба и маленькую пачку искусственного мёда. Каждому пол-литра эрзац-кофе. Искусственный мёд был в картонных пачках размером 50х50х50 миллиметров, упаковка была пропитана влагой, так что страну-изготовителя этого продукта, узнать было невозможно. Украинцы оценили его по-своему:
– Эх, и добр у нимца мёд, та ещё в пачечках!
Всего мёда приходилось 20 граммов на человека. Буханка хлеба делилась на пять человек – это был священный ритуал. Сначала ножом буханку разрезали на пять равных частей. Лезвие ножа разрешалось 6 сантиметров длиной. Потом пайки уравновешивались на самодельных весах с точностью до одного миллиграмма. Весы были сделаны из палочек и ниток, по принципу аптекарских. Затем один человек отворачивается, а второй, показывая на пайку, спрашивает: «Кому?» Отвернувшийся отвечает: «Петру». Пётр берёт свою пайку. «Кому?» – «Ивану». Иван берёт и т.д.
Счастливчиком считался тот, кому досталась горбушка. После делёжки каждый по-своему поступал: кто-то мигом отправлял свою пайку в пустой желудок, и дело с концом; некоторые делили пайку на три равные дольки и тем самым создавали себе иллюзию трёхразового питания; другие глотали слюну, не ели пайку до самого вечера, чтобы потом, на сон грядущий, утешить свою скорбную утробу хлебушком.
После недолгого завтрака раздаётся лающий голос:
– Команда «Сюслик», антретен!*
И вот двенадцать «богатырей» тащат колхозную телегу. На телеге железная бочка с водой, два ведра, ковш-черпак для разлива воды, деревянные палки для убоя сусликов.
Возглавлял команду старый немецкий солдат, видимо, фольк-штурмовец, вооружённый винтовкой. С тележным скрипом она удалялась на пшеничное поле отливать сусликов. Видимо, владелец его заключил контракт с администрацией лагеря. Полчаса времени требовалось, чтобы развести пленных по работам. Два украинца остались в бараке. Один больной, и второй – ухаживающий за ним. Кто они? Родственники или друзья?
Ухаживающий относился к больному с нежностью и вниманием, а тот капризничал:
– Братику, не дратуй мэнэ.**
Новоприбывших пленных построили на лагерной площади. Три эсэсовца с эмблемами на фуражках: «голова без мяса, два костя», объявили через переводчика:
– Евреи, комиссары, политруки, выходи!
Никто не вышел. Тогда приказали: всем спустить брюки, стали выискивать обрезанных. Нашли пять человек, но они оказались правоверными мусульманами, не иудеями.
На краю лагерной площади был сооружён деревянный помост в виде беседки – место для духового оркестра. Музыканты-духачи были набраны из пленных красноармейцев. Духовые инструменты тоже были красноармейские, видавшие виды, в царапинах, однако звуки издавали нормальные. Обеденный перерыв у немцев длился два часа: час на приём пищи, час на отдых.
Военнопленные должны были проглотить баланду из нечищеной картошки, муки или отрубей за пять минут. Духовой оркестр играл целый час. Музыкальный репертуар в основном состоял из блатных песен: «Мурка», «Наш домик над берегом, под лодкой, а жизнь наша по камушкам течёт…»
При духовом оркестре был солист – молодой симпатичный паренёк с приятным тенором. Коронным номером его была песня «Вечерний звон».
– Вечерний звон!.. Вечерний звон!..
Оркестранты: – Бом-бом!.. Бом-бом… Когда исполнялась эта песня, комендант лагеря подходил к оркестру, вставал чуть ли не по стойке «смирно» и начинал громко вслух выражать свои эмоции на чистейшем русском языке:
– О! Юзовка, Юзовка! Сколько о тебе приятных воспоминаний! Отец мой в Юзовке был знатный человек! А потом всё… Крах…
Лагерный комендант был действительно странного типа человек. Он был далеко не молод, лет за пятьдесят. На фуражке у него была эмблема из белого металла с черепом, эсэсовский чин был у коменданта невысок, приравнивался к общевойсковому «герр лейтенант».
Видимо, чинами его не баловали. Кто он? Сын русского промышленника? Потомок белогвардейца? В том, что он эсэсовец, ничего особенного: эсэсовцев неарийского происхождения развелось как небитых собак: эстонская дивизия СС, украинская дивизия СС – «Нахтигаль», в переводе «Соловей». А потом появилась РОА – русская освободительная армия генерала Власова. Служили в ней настоящие фашистские прихвостни, продажные шкуры.
Наконец духовой оркестр отыграл положенное время. Военнопленные должны были в бараках на нарах соблюдать «тихий час». Некоторые сразу засыпали; другие лежали молча и, наверно, с тоской вспоминали прожитые годы.              
После «тихого часа» в лагерь вернулась команда «Суслик» со своим уловом и с большой охапкой дикого полевого лука. Себе они отделили небольшую прядку, весь остальной лук раздали товарищам по несчастью и принялись за обработку трофеев. Шкурку с сусликов снимали чулком, лапки, голову, хвост отсекали, тушки потрошили, в меру солили и укладывали в старые советские каски, затем ставили их на костёр. Суслиные тушки начинали шкварчать. В воздухе плыл приятный аромат жареного мяса. Члены команды с  аппетитом поедали его вприкуску с диким луком, предлагая желающим:
– Ребята, кто желает жаркое доесть? Пожалуйста!
Не обладающие чувством брезгливости садились и начинали уминать суслятину. Иначе на ужин кроме эрзац-кофе ничего не получишь. И так изо дня в день. Однообразие, голод, тоска.
Немцы беспощадно наказывали военнопленных за малейшие проступки. Собственноручно наказание не исполняли, а приказывали это делать полицаям. А те – изверги человеческие, рады были исполнять волю своих хозяев. Как водится, после завтрака слышалось лающее распоряжение:
– Ахтунг! Ахтунг! Не расходиться! Этот человек хотель делать плёхой поступока. Подлежить наказание: двадцать палка на голий жёпа.
Полицаи мигом притаскивали на площадь скамейку, заставляли несчастного спустить брюки до колен, лечь на неё вниз животом. Один полицай держал за руки, другой за ноги, два других, стоя по обе стороны скамейки, друг против друга, палками били человека, словно ржаной сноп в единоличном хозяйстве. Немец стоял и невозмутимо считал удары.
Комендант лагеря на экзекуциях никогда не присутствовал. При лагере был странный тип – верзила со славянским лицом, ростом около двух метров. Одет он был во всё новенькое, красноармейское, с русской винтовкой в руках. Настоящий красноармеец, только на пилотке вместо красной звёздочки был пришит нитками паук-свастика, вырезанный из лужёной жести. Верзила с винтовкой ходил с внешней стороны лагерной ограды из колючей проволоки. Он был также палачом.
Однажды в лагерь привезли человека в гражданской одежде – мужчину средних лет. Кто он был, неизвестно. Военнопленный, партизан или местный житель, чем-то провинившийся перед фашистами? Его передали «красноармейцу» со свастикой. Тот повёл его на кладбище, заставил раздеться догола, убил выстрелом из винтовки в затылок и ушёл. На кладбище немедля появились немецкий солдат с двумя русскими пленными. Немец приказал русским уложить труп в могилу и засыпать землёй. Что и было сделано. Кладбище находилось на возвышенном месте в 200 метрах от лагеря. Ровные ряды аккуратных холмиков – могилы неизвестных солдат без крестов и без других каких-либо опознавательных знаков.

* * *

Как-то ко мне подошёл полицай и сказал:
– Люди говорят, что ты – фельдшер.
– Верно говорят.
– Идём со мной.
Мы вошли в помещение, где жили полицаи. Там стояло несколько стульев и табуреток, несколько коек с примитивными постельными принадлежностями не первой свежести, стол. Надо сказать, немцы относились к полицаям пренебрежительно, называя их «руссиш швайн».   
За столом сидели два полицая. Один жрал хлеб со свиным салом, второй курил сигарету.
– А как у тебя с Нюркой?– спрашивал курящий.
– Нормально! – отвечал жрущий.
Немцы предоставляли полицаям по очереди увольнение. У местного населения те покупали продукты питания за советские деньги, выменивали на вещи. Деньги и вещи добывали путём ограбления пленных, не упускали возможности познакомиться с девушками и вдовушками.
Мне сказали:
– Всякий медработник, прибывший с этапом в наш лагерь, должен явиться  в санчасть и обратиться к главному врачу – доктору Яновскому.
– Зайду. Можете не сомневаться.
– Можно? – приоткрыв дверь в санчасть, спросил я.
– Входи.
«Доктор» Яновский – солидный мужик с бакенбардами – держал в руке шприц. Валентин Малышев – второй врач, молодой блондин с усиками – правой рукой придерживал рукав рубашки на левом плече. На столике лежала коробочка с ампулами морфия. Яновский сделал укол. Валёк блаженно улыбнулся.
– Что это? Баловство или зависимость?
– Добаловался. В зависимость попал – сел на иглу. Я предупреждал его. Не послушал и вот – результат. Хорошо, что немцы снабжают нас трофейными медикаментами. Не будет морфия, что будем делать?
– Поживём – увидим! – недовольно буркнул Валёк.
Яновский фигурой был похож на пожилую, рыхлую бабу. Он подошёл ко мне и с ловкостью вора-карманника выхватил из моего кармана бумажник. В нём было 600 рублей. Он забрал деньги, вернул мне бумажник.
– Это что? Входит в вашу врачебную практику?
– Немцы нам не запрещают обирать пленных.
– А вы и рады стараться?
– А что делать? Надо выживать! Хочешь, я возьму тебя к себе санитаром?
– Я – фельдшер!
– Не важно! Если будешь у меня санитаром, то вернёшь свои деньги с прибылью. Научишься пленных обирать. Пленные будут поступать – война не кончилась. Из лагеря их будут этапом отправлять в Германию, а мы будем оставаться на месте. Ну, так согласен?
– Нет!
– Ну и дурак!
– Зато не сволочь!
– Тише, мальчик, на поворотах – можешь упасть и не встать.
– Послушайте, Яновский…
– Доктор Яновский!
– Так вот, доктор! Называйте себя как угодно: «доктор», «профессор», «академик»; сочиняйте какие угодно о себе легенды. Я-то вижу вас насквозь. Поймите: мне не жаль денег; мне жаль, что в Советском Союзе много нечисти, склонной к измене и предательству. Вы, «доктор», должны заботиться не только о собственном выживании, но и о выживании других товарищей по несчастью.
– Как?
– Хорошим лечением, вниманием, добрым словом, внушающим надежду. Делиться с ослабевшими людьми продуктами, которые вам удаётся доставать у гражданского населения. Надо быть здравомыслящим  человеком. Вы не будете всю жизнь лагерным врачом. Всякое дело имеет начало, имеет и конец. Идёт война, но она кончится, и поверьте мне – победит Советский Союз! Немцам будет не до прихвостней. Наступит возмездие!
– Гордый ты и дерзкий человек. Наживёшь себе беду.
– Всё что ли? Поговорили. Можно уходить?
– Уходите, – сказал Яновский и запел:

«...Встретил там меня
Селецкий.
Воспитал по-соловецки!»

Крепко запомнились те деньки.

* * *

Началась третья, последняя неделя лагерного карантина. После завтрака ко мне подошли два полицая, взяли меня под руки и сказали:
– Идём в барак, возьмёшь свою шинель и вещмешок. Тебя велено посадить в каталажку.
– За что? Почему?
– Не знаем. Видимо, кто-то на вас написал донос. Вам проще догадаться.
Полицаи втолкнули меня в камеру, закрыли на замок дверь и ушли. Камера маленькая, с небольшим зарешеченным окном. Внутри деревянный топчан, маленький стол и табурет. Я постелил шинель на топчан, вещмешок бросил в изголовье, лёг на это более чем скромное ложе и предался своим нелёгким думам. Тишина. Время словно остановилось. Вдруг послышались звуки духового оркестра. Значит, идёт обед. Полицай принёс мне баланду в немытой чеплашке, из такой даже собак не кормят. Баланду я мигом проглотил и стал расспрашивать полицая:
– Что со мной будет?
– Не знаю. Обычно в камере заключённого держат трое суток. Потом ведёт допрос представитель гестапо. Потом выводят на кладбище и расстреливают. Бывают случаи, когда заключённый, не дожидаясь допроса, кончает жизнь самоубийством. Вы верующий?
– Нет.
– Плохо. А то бы помолились, легче стало.
Полицай взял чеплашку и ушёл. А в моей голове стали роиться безутешные мысли. Вспомнилась вся жизнь, начиная с раннего детства и до последних моих дней. Мало прожито, мало сделано. И уже приходится с жизнью расстаться.
Вечером полицай принёс эрзац-кофе. Первый день заключения закончился. Второй день был такой же, как и первый. В обед, кроме баланды, полицай принёс мне объёмистый свёрток.
– Что это такое?– спросил я.
– Передача от врача Яновского,– ответил полицай, – хлеб с салом.
– Пожалуйста, верните это всё Яновскому. Очень вас прошу. Уважьте, быть может, мою последнюю просьбу.
– Ладно. Сделаю.
В обед на третий день полицай принёс баланду. Потом убрал «парашу», проветрил камеру и сказал:
– Как наступит «тихий час», к вам придёт следователь гестапо.
Полицай ушёл. Как только смолкли звуки духового оркестра, появился гестаповец в сопровождении двух полицаев. Гестаповец сказал им:
– Уходите, вы мне не нужны.
– Старший полицай сказал, чтобы мы присутствовали на всякий случай.
– Никаких случаев. Уходите.
Полицаи ушли. Гестаповец вошёл в камеру. Это был приятной внешности мужчина лет 35, в приличном гражданском костюме.
– О! Я думал – буду дело иметь с матёрым гадом, а тут – всего-навсего юный гадёныш.
Гестаповец безукоризненно говорил по-русски.
– Я не из породы пресмыкающихся. Я – гражданин своего государства.
– Вот вам за государственную принадлежность! – сказал гестаповец, размахнулся и влепил мне пощёчину.
Было не так больно, как досадно и обидно.
– Комсомольцем был?
– Был.
– Политбеседы в своём санвзводе проводил?
– Проводил.
– Почему вы это делали?
– По приказу вышестоящего командира. Приказы подчинёнными не обсуждаются, а выполняются.
Гестаповец развернулся и с обеих рук нанёс мне в лицо два удара.
– Это вам за комсомол и за политбеседы.
На несколько мгновений он задумался и потом спросил:
– Смерти боишься?
– Смерть – она неизбежна. Кто родился – тот и умрёт. В моём возрасте превратиться в безымянный могильный холмик – большое несчастье.
– Сколько вам лет?
– 19 лет и 6 месяцев.
– Как думаешь, чем закончится ваше заключение?
– Всё зависит от вас.
– Балбесы-полицаи, наверно, внушали, что отсюда живыми не выходят. Я считаю, вы – человек молодой, здоровый, не слабонервный, не глупый. Такие люди пригодятся рейху, как рабсила, но если вы будете выступать против нас, немцев, будете уничтожены. Кстати, почему вы плохо воспитывали своих подчинённых? Ваш санитар Овчеренко подал на вас донос.
– Я ко всем относился ровно. И какое же поощрение будет Овчеренко?
– Никакое. Мы используем таких типов, а в душе презираем их. Всё. Вы свободны.
Я молча вышел из камеры и направился в барак на своё место на нарах. Полицаи с каким-то недоуменным почтением вглядывались в меня и даже первыми говорили: – «Здрасте».
Встретился я лицом к лицу с врачом Яновским.
– Слушай, друг, – сказал Яновский, – зря грешишь на меня, не виноват я. Ни единым словом не клепал на тебя. Мне было обидно, когда ты отказался от моей передачки.
– Знаю. Ошибся. Прошу извинить меня. Следователь сказал, что донос на меня написал мой бывший санитар Овчеренко, такой тихий, неприметный человек, в два раза старше меня.
– В тихом омуте черти водятся. Поручу ребятам проучить подлеца.
– Не стоит.
– Стоит. Ну ладно. Заходи, если что…
Лагерный карантин кончился. Всех пленных, «старожилов» и прибывших с «Холодной горы», построили на площади, перетасовали, как колоду игральных карт. Отобрали определённую команду и отправили в лагерь в Кировоград.
Я попал в эту команду. Потом пошёл по этапу: Ровно, в Польше – города Кельце, Варшава, в Германии – шталаг-цейп «Б», город Киль, в Норвегии – город Лилигамер, Заполярный круг – города Нарвик, Байсфиорд. «…И носило меня, как осенний листок!»

* * *

Когда я вернулся на Родину, особые отделы НКВД, МРБ взялись меня обрабатывать, «фильтровать», словно я не человек, а сосуд с мусорной жидкостью. Моё пребывание во множестве лагерей ставят мне в укор, будто я за какие-то заслуги перед немцами удостоился турне по Европе. Эх вы, «господа-товарищи», крысы тыловые, ничего не смыслите вы в судьбах человеческих, сознание у вас на низком уровне. В каждом лагере обязательно три недели карантина. За это время становишься истощённым, как мартовский кот. Скелет и кожа, словно дублёная. Рацион – 300 граммов хлеба с 15 процентами древесных опилок. Бурда – эрзац-кофе – в расчёт не берётся. Когда на работе, то какую-нибудь еду получишь от гражданского населения или что-нибудь украдёшь. На карантине же никакой добавки. Среди пленных бытовала поговорка: «Кто не был, тот побудет, а кто был, тот не забудет».
Попадали люди в плен и на Афганской и на Чеченской войнах. Война без плена не бывает…

* начинайте! (пер. с нем.)

** не дразни меня (пер. с укр.)

Прочитано 1262 раз
Студеникин Дмитрий

Дмитрий Ильич Студеникин родился в 1922 году в селе Верхняя Маза Верхне-Хавского района Воронежской области, в крестьянской семье. В мае 1941 года окончил Воронежскую фельдшерско-акушерскую школу и был направлен на работу в Молдавию, но уже в сентябре призван в РККА. Служил военфельдшером на юго-западном фронте в составе 914-го стрелкового полка.В мае 1942 года, будучи с частью в окружении, попал в плен, прошёл лагеря для военнопленных на Украине, в Польше, Германии и Норвегии. В 1946 году, после репатриации, начал работать в депо станции Орск, затем в железнодорожной поликлинике станции Орск фельдшером неотложной помощи. Инвалид I группы. Писать прозу начал в 2008 году в возрасте 85 лет. Печатался в альманахе «Орь». В 2009 году на свои средства издал книгу «Что было – то было».

Другие материалы в этой категории: « Бабушка Рассказы отца »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены