Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Дубовые чушки

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Суббота, 11 Август 2012 08:41

Дубовые чушки

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

РАССКАЗЫ О ВОЙНЕ

Уж луга-то, вы луга,
чернореченские,
Что луга-то заливные
да зелёные,
Что луга-то заливные,
логи – ложеньки,
Как топтали ваши травы
резвы ноженьки…                                        
…Выпадал-то как на вас
бел-колюч снежок,
Да игрался ветер злой
всё былинками.
Да, как тени, по сугробам
ночью тёмною
Набегали на деревню волки
серые.
                                                                                                        
Н. Волженцев
«Луга»

ЖИВЫ МЫ…
Из рассказов матери

Задумаешься, развоспоминаешься. Взглянешь назад – ворохнётся, жаром, болью, военной страдою окатит былое. Сердце заноет, зайдётся – инда застонешь, вспомнив ту пору…  
Не ждёшь, не ведаешь, а в счастливые дни разве подумаешь, что откуда-нибудь к тебе беда вскинется?..
Ладно мы с мужем жили, детки пошли. Жить бы и жить так дальше ладом и радостью, если б не война…
Муж на фронте. Пустынно, тяжко на сердце. Неуютно, неласково всё вокруг. Небо колючее, серое. Всё будто таит тревогу и опасность. Заболел мой сыночек Володенька. Не распознала медичка болезнь.   Никакой помощи, никакого лечения. Умер мой сынок от дифтерии.  Похоронила свою кровиночку. Дочку и свекровь ещё раньше схоронила. А теперь и сыночка забрала война. Одна осталась да золовка со мной. Как тень хожу. Слезы ручьём – с Урал-Сакмару   повыплакала... Да што там говорить! Разве мне одной такое время  пришлось, выпало? Морем-окияном захлестнула беда. Одно большое горе окатило всех. Каждому досталось… Нахлебались из общей етой чаши вдоволь...
У кого сын, у кого муж на передовой остались – в сырой земле вдалеке от родного края лежат. Которым казачкам  и жутче доля пришлась. Всё семейное мужское сословие – и муж, и сыновья в боях полегли. Хоть бы один живым вернулся в поддержку, в опору кажной из них, на чуточку чтоб – хоть умерить, утишить саднящую в душе нестерпимой мукой, непередаваемую словами боль.
Не представить – как пережить такую судьбу. Прочувствовать, испытать – не приведись!
А сколько сельчанок, есть и среди моих ровесниц, без всяких известий от своих мужей, без  всяких сведений о судьбе их остались? Неизвестность. Не то вдова, не то в замужестве. Без вести пропавший муж... Или погиб он, или жив остался? Или в плен попал, или лежит где-нибудь убитый и забытый, не похороненный, не преданный по человеческому обычаю земле… Лежит, сражённый  ворогом. В глухом лесу или в диком поле, в зарослях болотных  или  посреди степи – лежит навзничь на мху, на траве, на земелюшке, устремив застывший взгляд в небеса зовом и вопросом: «Почему так?! Почему мне?! Почему я здесь остался навсегда?!»
Не дошагает он теперь – мёртвый ни мыслью, ни весточкой о себе до своих самых близких, самых родных – до жены своей любимой, деток ненаглядных. Не сообщит о его судьбе (не зная где он и что с ним случилось) родным и близким ни его командир, ни закадычный друг-однополчанин, с кем он каждый день делил походные кров и хлеб, и воду.
Судьба… Забытым раствориться в земле, где сразила пуля, стать частью этой чужой, неродимой земли…
А каково-то ей, жёнушке его?! С той самой поры, как проводила своего желанного, самого родного человека на войну, с последнего с ним расставания – на всю остатную жизнь остаться одной-одинёшенькой. Ей до остатного часа своего жить памятью о нём, быть верной ему, не пришедшему на желанную встречу живым с войны… Без надёжи и поддержки мужской располагать теперь только на себя…                           
Война. Время  это: и в снах видится, и так, в быту ненароком, по случаю какому-нибудь вспомнится. Корнем залегло оно в каждом: нет-нет, да и торкнется. Хочешь-не хочешь, возвращаешься памятью к нему.
Военные годы на молодость нашу легли. Каждый день и надеждой и опасением живём. Кому кака весть с фронта прилетит. Письмо от мужа радостью приветит, ободрит. Весь мир солнышком переливается. Ранен друг любезный, жаланный – печально на душе. Но верой живёшь и дышишь. Думаешь: всё, всё обойдётся, переможется. Главное, что жив он. Хоть какой, ранами перекалеченный, но лишь бы, но пусть бы живой, живым к родному очагу вернулся. Лишь бы не похоронка…
Доржимся. Работы бесперечь. Как заводные: и днём, и ночью кружимся. Не вздохнёшь, руками свободно не взмахнёшь. Как ишо  терпим? Одни мы, бабы, и пашем, и сеем, сено косим, хлеб убираем. Себя, детей, скотину бережём. И домашнее хозяйство спасаем, и колхоз содержим. Встают, толкают заботы: сделать это, сделать то. Успевай поворачиваться…                          
Опускаются порою руки. По телу гуд идёт от сутолоки. Посмотришь вперёд. Оглянешься назад – изумишься, не поверишь. Неужто мы, бабы, стока работы переделали? Таку чуду-гору свернули?.. А забот впереди непочатый край, предела нет. И день за днём так…
Усталая пригорюнишься, к столбу приткнёшься, локтём обопрёшься – задумаешься. От мужа весточки нет и нет – жив ли? Похоронные известия кружат, летят с фронта. Одно за другим. Редкая неделя, а то и день обходились без таких известий. Никакого заслона и защиты от них нет. В немом ожиданье словно удара вражеской бомбы или снаряда – будто пришиблено живёт село. В чей дом угодит? чей двор разворочает ужасом? поразит, пронзит горем, страданиями чью женскую, материнскую душу треугольный печальный конверт?..
Бьётся в рыданьях подружка, одногодка моя с этим конвертом в руках… И все мы, бабы, тут, во дворе. Окружили её, утешаем. Обнявши подружку, нахлынувшими своими слезами поливаем и её, и друг друга. Под её причитанья слова успокоительные, давясь рыдательным хрипом, стараемся выговорить. Обняв за плечи, покачиваем, как бы баюкаем своими словами. Стараемся отвлечь хоть немного её от горя, чтобы хоть на чуть-чуть оно отлегло, разошлось в нашем сочувствии и утешении. Как бы качаем словами одну общу печальну колыбельную песню. Чтоб забылась бы, отряхнулась хоть на чуточку, оторвалась от страданья, оглянулась на жизнь и на своих детей. Беззвучно уже рыданье, голоса нет. Подняла голову, оглянула и нас, и свой двор. Сгребла в охапку детей. Вздохнула, пошла, пошатываясь, огружённая детьми и с нашей поддержкой в дом.
И тут мы её не оставляем. При ней мы. Отвлекаем, разговариваем, к будням нашим обычным стараемся приторочить. Держим при себе. То одна, то другая дежурит с ней в доме. Не даём сломиться ей. Помогает каждая как может. Подсобляем своей подруге кто словом, кто помощью в доме и по хозяйству. Делились своим самым последним. Помогали устояться, отвлечься от горя, подняться над ним, жить дальше нашим общим сельским миром, надеждой и крепостью нести дальше свою бабью долю. Печальным, горестным известием надвое разделена теперь вся её жизнь. Полная радости и семейного счастья судьба вместе с любимым до войны, и жизнь после гибели мужа в бою… Тяжёл ты, полон слёз и обид бабий вдовий воз... Но вышагали, вытянули его мои подруги, потерявшие на войне мужей; выдюжили… выходили, вырастили, вывели в люди  деток своих, подняли, удержали, спасли и себя, и свои семьи…
…Одним дыханьем, одною охапкой мы, бабы, живём.
Обнимемся. Опрокинем головушки друг дружке на грудь. Слезами заливаемся. Поплачем, потужим, посочувствуем, пожалеем в общем и личном горе друг дружку. Выговорим пережитое, сокровенное. Успокоим, поддержим друг друга – и вроде отлегает, не совсем, может, но в общем кругу, среди подруг немножко затихают, отходят чуточку в сторонку до этого надсадно, постоянно мозжащие и   кровная боль твоя, и беда общая военная… Переживания и невзгоды каждой из нас в этой одной общей гурьбе и заботах как бы притупляются, затихают, отпускают каждую, дают хоть на время забыться. И продолжаем работать.  
Своим мужьям, братьям весточкой из дома, ожиданьем дух и силу поднимаем, помогаем бить ворога. Оне там на фронте супостата укрощают, теснят, выметают, далеко на западе наш край отстаивают. А мы здесь войну переносим, держим свой фронт в тылу. А горе и слёзы песней выносим…
Вспоминаю, вижу как сейчас то время… Зима. Мороз лютый. И в душе будто тоже стужа стоит. За соломой в поле для скотины едем. Нагрузим сани большие (тогда быками, сейчас тракторами такие сани тянут), огромную кучу положим – чуть не стог весь в сани утискаем. Возвращаемся назад с кормами для колхозных телят и коров. Покормим скотину. Подоим коров – руки не слушаются, от мороза онемели – сольём в бидоны молоко, свезём на ферму. Там пропускают на сепараторе нашу продукцию: на творог, на сливки, в масло сбивают.
Сдадим молоко. Едем с фермы. Отвозим пустые бидоны в бригадное. Стужа как будто сильнее. Притиснемся, пристынем друг к другу на санях – и давай песни петь. Быки  тянут – сани вздрагивают, прыгают на ухабах. А мы поём. Громко, звонко. Теплее от песни, кровь жарче бежит. Задушевные – свои родные, занозистые, залегшие в сердце вместе с приговорочками и напевами матери ещё с колыбельной поры песни. Грустные, печальные – нашей доле и поре кровные.
Споём и на душе легше…  А то, бывает, и задорные, озорные грянем. Запоём, встряхнём себя. Уже и смеёмся, хохочем. От слов и мелодии из родного, радостного, не забытого в войне, далёкого мирного быта прилетевшей песни.
Да ишо частушечкой громыхнём, отботаем, тряхнём да наддобавим. Да звонко, на размах – от всей души!
Разносятся студёным морозным воздухом над селом, обдают каждый двор, стучатся в кажный дом, льнут к людям наши песни.
И себя развеселим, и всё остальное бабье царство утешим…
Живы мы, русские женщины! Не замяла, не затёрла нас война! Не ноем, не квасимся. Живём, как выпало нам жить. Война, а прямо держимся, не сгинаемся. Ничо, никакой супостат нас не спровадит, не победит! Никакой ворог не одолеет нас, пока мы, русские женщины, дожидаемся, поддерживаем верой и верностью своих родимых, желанных – мужей своих.
Ждём вас, любимые и дорогие. Опираемся душою и мыслью на вас, защитников наших, мы, жёны, сёстры, матери. Назло, на досаду, на зависть врагу.
А победа, победа, одоленье наше над  врагом придёт. Наступит этот час. И тени сумленья нету, что по-другому, по-иному может произойти. Светлой весной будет, будет ишо наш праздник впереди!...
…Обернулась ко мне радость. Кончилась война…

ДУБОВЫЕ ЧУШКИ

Война. Морозы  в эту зиму стояли сильные. Дров для отопленья не хватало. Свои лесники из леса  хворост привозить запрещали, гоняли. Мужья на фронте. Мы, бабы, и за хозяина, и за хозяйку в семье. И себя, и детишек спасать надо, дом греть надо. Приспособились дрова доставать не в своём, а чужом лесу – на другом берегу Урала. Собольково это местечко называлось. Относился этот лес к Павловке. Дубовая чаща. Для павловских лесников место отдалённое. Редко они там появлялись. А в ночное время вообще нос туда не показывали. Вот во эту пору-то мы и присноровились лес для дров оттуда доставать.
Эх, не женское дело пилить дрова! Да что же сделаешь? Нужда подгоняет, заставляет. Несподручно нам, как обычно, низко пилить дерево, да в мороз, да в темноте и на ощупь. Чтоб удобнее и побыстрее  работать, брали тонкую, посильную для нас часть дерева – делали срез на стволе повыше. Жалко деревья, а что делать? Себя, семью выручаем! И не хочется нам, чтоб совсем пропали тронутые пилой деревья. В душе надеемся, что оживут потом, отрыгнутся новыми ветвями эти высокие, в человеческий рост пеньки-чушки. Новою кроной встанет каждый дубок.
Спасла нас эта дубрава! Пять подвод леса для отопленья дома со своей золовкой Дусей оттуда перевезли. Перенесли мы лютую, морозную военную ту зиму!
Лет через пять после войны довелось мне опять побывать на Собольковом. Как раз возле того лесочка! Год выдался на осадки слабый, зима бесснежная. Весной Урал не выходил из берегов. Полая вода не задела пойменные луга. Лето жаркое, засушливое. Трава вышла редкая, чахлая. Кое-как на скудный омёт накосили, наскребли травы. Это заготовленное на зиму сено закончилось уже в начале февраля. Кормить скотину нечем.
В засушливые, неурожайные на траву годы в корм скоту сельчане использовали камыш, чаканом у нас называемый. Заготавливали чакан и загодя – летом и ранней осенью и, случалось, уже зимой. Летом прямо в воде  серпами  жали  камыш, выволакивали его на берег, сушили, складывали в копёшечки-кучки, а потом уже вывозили в село. Зимой по льду речки, реки или озера на санях подбирались к камышовым зарослям, косили косой или жали серпом засохший чакан, увязывали в охапки, грузили и сразу же отправляли на карды.        
Стали и мы добывать камыш. Густо, обильно он рос по берегу Урала в заводи – возле Собольково. На санных подводах мы перебирались на тот  берег, к камышу.
Мороз! Позёмка крутит! А мы едем заготавливать чакан. А куда деваться?! Спасать надо скотину! Работаем возле берегового яра, под тем лесочком, где мы с золовкой деревья пилили. С зари дотемна жнём и косим. Передохнуть некогда. Укладываем чакан в сани, увозим в село. За день раза три обернёмся возами. От села до Собольково и обратно – в километров двенадцать рейс выходит.
Ветер злой, колючий со степной стороны жмёт! А мы в камышовых зарослях под яром кружимся. Метель гуляет в поле, а у нас затишье! Яр и лесочек помогают нам, не пускают ветер и позёмку. Гудит ветер вверху – в лесу, а нас не достаёт. Трещит сучьями, щёлкает ветвями, путаясь в них,  вниз – к нам и  к реке – никак не пробьётся.
Неделя идёт заготовка чакана. Больше двух  десятков подвод уже  свезли на карду. Большущий омёт сложили. Хватит теперь корма скотине до весны! На скорости работали. Так и не выкроила времени, не смогла зайти навестить тот лесок.
Года через три снова на то место попала. Уже летом. Наши мужья в выходной к Уралу на рыбалку надумали. Прилепились и мы, бабы, к ним. Не по рыбу, конечно, а со своими – бабьими заботами, нам сподручными, – по ягоды и грибы. Встали на Собольковом. Уютное для рыбалки, привольное  и на грибы, и на ягоды местечко.
Подошла к своей знакомой дубравке – и обомлела. Не узнать её.  Как раздалась, как размахнулась! Переплелись дубки ветвями друг с другом, как локтями люди друг с другом схватились, тесно стволами друг к другу придвинулись – стеной стоят. Не пройти через разросшуюся чащу. Только внагинку, поклоном под широкими – вразлёт – кронами в гущу леса можно пробраться.
Посмотришь вверх – к верхушке дерева взором не пробьёшься,  вольного простора нигде, махонького даже кусочка неба  взглядом не отыскать – всё ветвями загорожено!
Смотрю я, вроде здесь мы пилили деревья. Но тех чушек, пеньков высоких, что мы пилой оставили, нигде не вижу. Раздвигаю ветви внизу – да вот они! Одна, вторая, третья… Ужались, съёжились, потемнели от времени. Стоят, как обгорелые, оплавленные свечи. Словно затаились, спрятались они, укрытые густым хороводом ветвей, всею лесною чащобой.
Уцелела, ожила всё же наша дубравушка. Спаслась, оставшимися на пенёчках нижними ветвями широко разрослась. Из этих ветвей новыми стволами поднялся – гуще, выше, чем прежде, – дубовый лесок.
К дубочкам подхожу, глажу шершавую, грубую кору, словно здороваюсь с каждым. Вспомнила снова прошлое, войну – всплакнула.
Под нетугим летним ветерком  тихонько, приветливо  щебечет листвой, словно зовёт, приглашает нас в свою чащу лесок. Приятно, уютно здесь. Прохладно под кронами. А грибов сколько! Такого грибного обилья нигде больше я не встречала. Стаями! Под каждым почти дубочком! И не простые какие-нибудь сморчки, опята, сыроежки или свинухи и прочая мелкота, а самые настоящие, благородные белые грибы – грузди! Крупнющи-ие!.. Не умещаются уже они в наших корзинках и вёдрах. Хоть в мешки  их грузи и на подводе вывози. Набрали, выволокли к берегу собранный грибной урожай. Мужей на помощь кличем, чтоб на свой берег – к телегам – нас с грибным уловом переправили.
Прощаюсь с дубравой. Шепчу:
– Спасибо тебе, Собольково. Спасибо тебе, дубровушка, за приют, за привет, за помощь твою в трудный тот год. Живи. Храни, оберегай себя. Поклон тебе низкий и благодарность.
Катит и летит дальше время. Крепко держит память, ненароком и неспроста возвращает нас она  к тем горьким, но важным душе, далёким дням войны.
А жизнь в заботах проходит. Уж тридцать лет прошло с той поры, как я в последний раз была на Собольковом. Как сейчас та наша дубравушка? Жив или нет тот лесок? Не знаю…

ОДНОРУКИЙ КИРГИЗИН

Время – после войны уже. Несладкое ещё житьё. Ездила я в город, торговала молоком. Наш ряд в павильоне – молочный, соседний – сметанный. Там не нашенски, из других сёл торговки продавали сметану.
По базару ходил туда-сюда, слонялся какой-то киргизин. Однорукий (не то от войны потерял руку). Помятый весь: не то выпивоха, не то сам по себе такой…
Пустой рукав у него – от бывшей руки – висит, болтается, задевает прохожих. Этот рукав он здоровой рукой, то возьмёт в ладонь, чтоб не задевать, не раздражать людей, то опять отпустит…
Глядит, глядит на прилавки, чуть не у каждой торговки остановится. Видать, голодный, а денег нет. Подошёл к торговке в сметанном ряду. Раз! Да и сунул в банку со сметаной пустой рукав. Макнул, вытащил и облизывает. Баба обомлела: «Это что ж такое?!» И в крик, в шум. Торговки подскочили. Схватили киргизина, тычут его, из павильона волокут.
Его толкают, а он сметану с рукава слизывает: мол, пусть толкают. Хоть наемся!
Посмотрела торговка на спорченную продукцию, покачала сокрушённо головой: «Да што ж  теперь поделаешь»… – сметану не вернёшь, а человека жаль.
– Стойте, стойте! – кричит товаркам. – Не тычьте, отпустите его!
Суёт киргизу две баночки сметаны, и початую и полную:
– На, возьми, ешь!  
Тот схватил; одну банку прижал к груди, другую ладонью держит. Глазам не верит… Взглянул на торговку, что-то хрипло забормотал по-своему – и быстрей, быстрей, шомором к выходу. В глазах слёзы. У дверей остановился, оглянулся, опять что-то сказал и скрылся. У него слёзы и у нас глаза на мокром месте. Бабы…  Вспомянулись и военные дни, и послевоенная в лишениях, тяготах пора. Несладко всем. Успокоились, больше мы этого киргизина на базаре не видели.


БЫЛА ВОЙНА
Из рассказов Ивана Схоменко*

Шли немцы на Москву...
Взяли меня на фронт в 1943 году. Мне семнадцать лет было. Попал в трофейную группу, звание — младший сержант. В чём заключалась наша служба? Поиск погибших солдат. Это было под Москвой, место – не то Сухимичи, не то Сухиничи или ещё как-то называется, никак не вспомню.
Под Москвой в сорок первом  году шли сильные бои, много немцев погибло в лесах – в боях и от мороза. Так трупы и лежали до той поры, пока нас не послали. Найдём труп, разрезаем ранец. А в ранце одежда, медали, парадные мундиры. Но уже ветхое всё, расползается. Ведь прошло времени почти два года. Солдаты достают, а одежда рвётся на части. Корреспондент из Москвы хотел сфотографировать немецкую форму, ругается: «Что же они, варвары, делают, рвут-то?» Объясняем ему: «Не рвём, а одежда погнила, ветхая уже». Снял я ранец с погибшего немца, разрезал этот ранец аккуратно, достаю парадный мундир, в медалях весь. Развернул его. Корреспондент сфотографировал. С парадными мундирами в ранцах шли немцы на Москву. Готовились к параду в Москве.

«Прощай, Родина»
Служил в штурмовой группе, в артиллерийской батарее. Вначале в батарее были 45-миллиметровые пушки, потом 57-миллиметровые – переделанные зенитки. Длина ствола почти четыре  метра. Были и 122-миллиметровые пушки-гаубицы. У них стволы короче, два метра.
Называли нашу артиллерийскую группу «Прощай, Родина». В задачу входило защищать боевые части с флангов. Мы так и шли с флангов. Противник мог обойти, напасть с тыла, вот тут нас и ставили. Случалось, подвезут батарею к одному месту, здесь наступление наших, потом перебросят в другое место, потом вдруг в третье, четвёртое. Получится, что в штурме и не участвуем вовсе. Только подготовят нас – и тут же перебрасывают.
Разведка у противника хорошо работала. Только прибыли на готовую позицию, начинаем располагаться, а они уже в рупоры, громкоговорители кричат: «Ну что, на ужин пшённая каша будет?» И точно – пшённую кашу на ужин раздают нам.
Немцы обращали особое внимание на нас, на артиллерию. Доставалось нам,  пожалуй, больше, чем всем остальным. И бомбят нас, и обстреливают.
Сильно выбивали нас, охотились. Поэтому и называлась наша часть «Прощай, Родина».

Учёба
Конечно, перед тем, как на фронт посылать, учили нас. Стреляли по мишеням. Мишень в виде башни – макет деревянный. Тащат этот макет лошади на тросах. Трос длинный, взрывом до лошадей не достанет. Мне командир батареи говорит: «Стреляй в башню». Показал место, куда выстрелить. Я попал ниже, макет упал. Подбежал командир: «Ты что же сделал, макет свалил!» Я-то понимаю, что не так сделал, а отвечаю: «Стрелять, так стрелять!» За этот выстрел девять дней отсидел.

Мы наступаем
В войне, конечно, крепко доставалось артиллерии, танкам. Они играли главную роль в боях, по ним противник и метил. Но самые большие потери всегда несла  пехота. Мы делали огневую поддержку, а завершали бой пехотинцы. Они напрямую шли в схватку с противником. Бывало и так. Дело происходило в Германии. Приказ: захватить станцию. С нами батальон пехоты. Числится батальон, а в нём всего четыре человека — пополнение не поступало. Двигаем сами орудия, прячемся за щитами, пушки толкаем вперёд, стреляем. Так и захватили рубеж противника.

Научились
Обычно, когда немец идёт в наступление, у него всегда впереди три-четыре танка, а за ними пехота. Мы научились бить их. Метим в гусеницы. Собьём гусеницы, танк разворачивается, мы бьём его в зад, он загорается.

Командующие
Мы шли: 1-й и 2-й Белорусские фронты. 1-м Белорусским фронтом командовал Рокоссовский, 2-м Белорусским – Жуков.
Командующих фронтами Сталин часто менял. Нашим фронтом то один, то другой управляет. Одно время был Соколовский.

На Висле, у берегов моря
Раз на Висле насмерть зависли. Недалеко от моря. Поставили нас у   берега. Немцы плывут на спасательных кругах, на лодках, на площадках с потопленных кораблей. Нам приказ: стрелять в них.
Спасательные лодки, круги прибило к берегу. Много мёртвых, уцелевших мало – одни ослабленные, некоторые чуть живые. Стали их вылавливать. Человек триста вытащили. Всем помощь оказали, раненых направили в санчасти.

От Вислы к Одеру
Прошли Померанию, Польшу, немцев прижали здорово. У них уже и огневых средств недоставало, и с питанием стало плохо. Подбили мы танк. Из него немец выскочил – весь худой, бледный. Бежит, сам не знает куда. Прямо под наши выстрелы.

В Польше
По окончании войны мы находились в городе, название, кажется, Висконец. Этот город был захвачен американцами и другими союзниками. Берлин захватили наши. Но по договорённости он был разделён на четыре части. Одна часть нам и три части союзникам: французам, англичанам, американцам. А наши войска вводились в города, занятые союзниками. Среди них был  и этот город. Немцы относились к нам уважительно, вежливо. В других странах, через которые мы проходили, нас встречали неважно, хуже. Особенно плохо к нам относились поляки. Убивали из-за угла, отравляли наших солдат. Выходили с плакатами: «Русским нужна слава, а нам надо сала», «Русские хотят захватить Европу, а получат...»
Я не ввязывался в разговоры. Не нравилось мне всё это, но я старался не реагировать, отходил в сторону.
Стояли мы в польском городе Торн. Он на Висле. Небольшой, красивый. Но очень неспокойно было. Смотрели на нас поляки, ну, как мышь на крупу, с таким презрением, что и не высказать.
Лучше всех на этой войне воевали русские и немцы. Другие хуже, особенно  южане: туркмены, узбеки. Убьют из них кого-то, все сразу сбегаются, кричат.

«Фердинанд»
В Германии это было. Идём колонной. Сидим в машинах. Сзади наши пушки. Разведка впереди. Колонна следом за ней. А противник всегда в первую очередь метил в артиллерию. Пехоту пропускает, бьёт по нам. Самолёты немецкие налетели, пять или шесть. Бомбят, стреляют. Мы кто куда разбегаемся, машины горят, техника подбитая кое-где. Наша авиация подоспела, часть подбила, часть разогнала.
Едем дальше. Смотрим, впереди на дороге наша машина горит, подбита (а разведка уже прошла вперёд). Из-за горящей машины прямо на нас «фердинанд» – немецкая самоходка – выходит. Машина наша резко затормозила, встала. Шофёра пулемётной очередью прошило, он из кабины вывалился. Меня от толчка остановившейся машины вытряхнуло из кузова, «фердинанд» едет, стреляя, задел наши пушки, пошёл дальше. С двумя машинами покончено, с батареями тоже. Я к пушке своей. Один упор закрепил, второй — не смог (не до этого), вслед «фердинанду» выстрелил. Он загорелся. А от выстрела мою пушку поволокло прямо на горящую нашу машину. Протащило несколько метров, меня ударило по голове (в лоб). Лицо распухло с одной стороны от удара. Я как пьяный, меня медичка к раненым тащит.
Этот «фердинанд» понатворил бы, пострелял бы –  сколько погубил бы людей! Из засады наскочил именно на нашу колонну, артиллерийскую.
Эх, так и метили по нам, уничтожали нас — то авиация, то из засад, то обстрелом.
Подбил я «фердинанд». Спрашивают: «Кто подбил?» Из одной батареи говорят, что это они, из другой – тоже. Наш командир батареи Биннер  по траектории выстрела выяснил, что наша пушка стреляла. Подходит ко мне, спрашивает: «Как же ты сумел так подбить?» А у меня лоб распухший слева, все бойцы смеются, что меня так отметило от выстрела. Наградили меня за этот случай орденом Красной Звезды.
Русланова
Я люблю русские, особенно народные песни. Сейчас не поймёшь, что исполняют. По телевизору смотришь: полураздетая, почти голая певица выступает. Юбка коротенькая, по сих пор, голые ноги, на них сапоги.
Вот Русланова пела! Любили солдаты её песни, особенно «Валенки». Тогда эта песня была близка нам, нашему времени. Сейчас она покажется не модной, не к этому времени, молодежь её не поймёт.
Мне приходилось слушать Русланову, близко её видеть. Это было в 1946 году. Я, старший сержант, со своей группой солдат сопровождал её. Ехали из Германии, после войны. Это уже через Польшу к Бресту. В Польше неспокойно было. Доехали до Бреста, сопроводили и передали другой, встречающей, группе, так сказать из рук в руки. С ней они дальше поехали.
Как она выглядела? Какое впечатление производила? Простая. Лицо, как после оспы, в пятнах вроде — рябоватое.
Иду как-то, задумался, опустил голову. Она как раз навстречу. Подошла, пальцем на лоб нажала, а сама как в душу смотрит, взглядом говорит: подними, мол, голову солдат, держи её выше,  то есть бодрее, веселее.
Красивая была? Да. Так с поднятыми руками и пошёл бы ей сдаваться.
Концерты солдатам устраивались так: прямо в поле, в лесу ли  из досок сколачивали сцену. За ней, как в летних эстрадах, сзади стеночка со входом. Оттуда на сцену выходили артисты.
Русланова выступала не одна, всегда были и другие певцы и актёры. Бойцы больше всех ей аплодировали, хорошо её встречали.

Русский человек
Русский человек – задумчивый. На Западе люди открытее, что ли?
Веселятся, так веселятся. Радуются открыто, как дети. Праздник, так праздник! У русского человека – серьёзность.

* Иван Михайлович Схоменко, 1925 г.р.,  п. Переволоцк

Прочитано 1554 раз
Волженцев Николай

Николай Александрович Волженцов родился в 1947 году в селе Черноречье Оренбургской области. Окончил Оренбургский государственный медицинский институт, работал врачом, заведующим участковой больницы, заместителем главного врача Переволоцкого района, фтизиатром. Отличник здравоохранения СССР. Почётный гражданин села Черноречье и Переволоцкого района. Поэт, прозаик. Автор нескольких книг прозы и лирических сборников. Член Союза писателей России, лауреат губернаторской премии «Оренбургская лира» (2007), премии альманаха «Гостиный Двор» имени Валериана Правдухина (2009), региональной премии им. П. И. Рычкова (2014), VII Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь» (2016).
Живёт в р. ц. Переволоцкий.

Другие материалы в этой категории: Жатва »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены