Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Сайгаки

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Понедельник, 13 Август 2012 22:24

Сайгаки

Автор 
Оцените материал
(1 Голосовать)

Опустив головы, бегут сайгаки. Не поднимая лица к звёздам, бегут люди.
Начало августа... Жара...
Усталая Василина, сбросив ненавистные туфли, уныло ждала московский поезд. Позади неприятная командировка, где опять пришлось участвовать в битве между заказчиком и строителями. В этих баталиях истаяла бедная сметчица, и ей казалось, что у неё начинает покачиваться голова, как у игрушечного льва. Едешь на такси, а голова несчастного животного качается перед тобой, качается. Голову бы оторвать изобретателю этого шедевра! Нет, лучше бы она у него самого так покачивалась! Поймав себя на таких кровожадных мыслях, попыталась Василина встать, но не тут-то было. Ноги отказывались лезть в лакированные пыточные камеры. А ведь надела эти туфли по совету дочери! Ну, вертихвостка, погоди! «Босой пойти, что ли?» — вертелось в голове неотвязно.

Представила себе, как она лихо, по-цыгански, пробегает по перрону... И вот уже полка купе... Но, стоп! Полка, нижняя полка, занята мамашей с плаксивым мальцом, а на другой рыгает пьяный монстр... На этой занимательной картинке объявили посадку.
В общей суете доплелась Василина до спасительной двери вагона. Очень походила несчастная на актрису Мордюкову из старого фильма «Председатель», где героиня впервые надевает модельную ­обувь. Правда, по весовой категории сметчица в подмётки не годилась прославленной актрисе, но сходство было несомненным. По вагону женщина уже шла, горделиво держась за поручень.
– Герцогиня да и только, – шипел внутренний голос.
Этот, уже изрядно ей надоевший голос звала она квартирантом Митькой, Митенькой, Матвеем, Митяем, а в самых ответственных случаях – Митридатом. Чаще всего Митька был насмешливым и безжалостным. Он, гад эдакий, до того любил издеваться над Вассой-Василиной, что трудно уже было понять, кто в доме хозяин.
Дверь открыта. «Герцогиня» рухнула на полку, сбросила туфли, попала соседу в ногу и только после этого на него взглянула.
— Извините. Здравствуйте, – сухо поклонилась Василина и отвернулась.
В минуты слабости или унижения на неё всегда накатывала волна гордости, поднимала, омывала и возвращала к спасительному юмору.
— Надевайте мои шлёпки, — голос глуховатый, дружелюбный, и в нём бесенята юмора.
— А пижаму слабо? — хихикнул Митька.
Ноги же действовали сами по себе. Они бодро юркнули в чужие шлёпанцы и понесли хозяйку в туалет.
Оглядев в зеркале свою распаренную физиономию с прилипшими волосами, хотела Васса сплюнуть, но не решилась беспокоить Митяя. Что-то он подозрительно примолк. Вымытые с таким трудом в рукомойнике ноги пытались улучшить настроение хозяйки, но не тут-то было. Беспричинная тревога сжимала сердце. Хотелось спрятаться, как воробью перед грозой.
Вернулась женщина в купе вся, включая макушку и шлёпанцы, завёрнутая в энергетический кокон, как это делают осторожные, вхожие в экстрасенсорные круги дамы. Попутчик стоял в коридоре у окна. Тёмные очки, красивая седина, не часто встречающаяся выправка...
— Офицер недобитый! — зашёлся вынырнувший из кладовки подсознания Митька.
— Уймись, Митрич, – дружески остановила хулигана хозяйка. – Там разберёмся...
Переодеваться было не во что. Раздражение, в котором ты на первых стадиях вольна, то есть можешь оставить его жить, а можешь и прикончить, пока Василину устраивало, даже вроде бы защищало. Рывком открыла дверь.
— Заходите, – раздражение бесследно испарилось. — Здесь прохладнее...
Мужчина вошёл... И забытое детское ощущение защищённости закачало маленькую Василинку... В купе запахло сосновым срубом, захотелось сесть, подтянув коленки к подбородку. Женщина так и сделала: положила свою усталую голову на колени и уставилась на попутчика, как на собственную бабушку, вот-вот сказку попросит.
— Надолго ли в попутчики?
— Навсегда, — грустно сказал Митька голосом хозяйки и мерзко хихикнул.
– О! – только и нашёлся сказать мужчина. – Я благодарен судьбе за такой подарок.
Василина на злодея Митьку даже не обиделась.
Оказалось, у попутчика нарушена подвижность одной руки, и очки он не снимает даже при скудном освещении. Чужая беда... А на Василину, как туман, стал опускаться покой. Уже с улыбкой слушала она «офицера», который оказался классным шофёром-дальнобойщиком, правда, в прошлом. Именно о такой специальности мужа мечтала Василина.
Имя попутчика, Пётр, по мнению женщины, ему не шло, впрочем, и своё имя её не устраивало. Муж, рассердившись, называл её Вассой Железновой.
Проводник принёс чай и что-то уж слишком внимательно воззрился на пассажирку. Женщина привыкла к мужскому вниманию, но не до такой же наглости! Подумав, отнесла колючий взгляд к ситуации.
— Вы что-то хотите сказать?
Но проводник молча вышел. Пётр улыбался. Странный был проводник — бритый и весь в зелёнке. Вроде бы узбек, а может быть, башкир.
— Зэк-зэк-зэк, наркотики, — забеспокоился Митяй.
Но Василине было не до проводника, не до Митяя. Тишина заполняла женщину, как вино бокал, и боялась она расплескать хотя бы каплю этой субстанции. Прошлое со всем своим неоконченным отвернулось, и будущее опустило свои зовущие руки. На закате бывают такие минуты отрешённости, когда тело и желания как бы уходят...
— А где же вино?
Это Митяй переиграл и опять вылупился на свет в самом настоящем весёлом женском голосе. Боже мой! Такого ещё не бывало! Василина вспыхнула. Пётр тоже казался сконфуженным.
— У меня нет денег. Брат посадил на поезд, снабдил провиантом... Мне долго пришлось лежать в больнице.
— Возьмите мои, Пётр. Иначе как же мы проговорим всю ночь?
Васса улыбалась. Она привыкла, что мужчины к ней тянутся, но ничего заслуживающего внимания мужчин в себе не находила.
— Распутная ты бабёнка, Линка, — веселился Митька.
Но «распутная бабёнка» была женщиной странной, с детства избалованной нежностью родителей и от мужчин упорно ожидающей того же. От близости даже с мужем ей становилось неловко. Привыкла потом. И всё же Митька был прав. Какая-то обволакивающая женственность, не признающая возраста, плюющая на уловки косметики, цвела в Василине и ждала... Ждала своего звёздного часа.
Не снимал Пётр тёмных очков. Молчал. Когда молчат, принято смотреть в окно, но мужчина смотрел на женщину. Покинула Василину разговорчивость, оставил юмор. Как заколдованные, сидели за столиком два человека, молчали... Смотрели друг на друга.
Не раз приходилось Василине в командировках проводить ночь наедине с мужчиной. То в поезде, то в двухкомнатном номере гостиницы. В молодости больше года прожила рядом с одиноким молодым мужиком в коммунальной квартире. В стене между их комнатами существовала дверь, закрытая Василиной на висячий замок. Сосед был с юмором. Иногда среди ночи раздавался его голос.
— Василина... Линочка... Я встаю...
Она молчала, а верный Митька веселился:
— Вставай, паршивец, вставай!
Внутренний голос был определённо голосом мужским. Этот ревнивый паж своими шуточками сводил на нет пикантность любой ситуации. Странное дело, теперь Митяй замолчал. Василина осталась одна. И совсем запуталась, будто подростка бросили в страшный и притягательный мир взрослых.
— Спасай, Митенька, – залепетало, затряслось внутри.
— Вот дура-баба! Да порасспрашивай о жизни-то, мужик и забудется, — а потом голос предупредил серьёзно и строго:
— Попутчиков до утра не будет.
Бывали иногда у Василины такие острые, сбывающиеся потом предчувствия. На этот же раз не было никакой мистики в том, что предчувствие женщину не обмануло. Пока она отмывала свои многострадальные ноги, Пётр сходил к проводнику и, сам себя не узнавая, попросил:
— Слушай, брат, я такую женщину встретил... Не подселяй к нам никого...
Партнёр по шахматам понял сразу: дело серьёзное, если шахматист предпочитает женщину шахматам.
Вино оказалось простым портвейном. Пётр экономил чужие деньги. Вино и огурцы, свежие, с грядки. Юная Василина и ещё более юный Петька свешивались со вторых полок и закатывались от смеха. Заглядывали в пустые стаканы и ждали, когда же начнут целоваться эти глупые, прижавшиеся каждый к своей комковатой подушке мужчина и женщина.
– Снимите очки...
– Без очков я вам перестану нравиться...
— Что, доигралась?! А ещё обижалась на «распутную бабёнку», — подскочил уснувший было Митяй.
— Пётр, расскажите о себе.
Василина флирт не поддержала. С ней творилось что-то неладное. Ночь цвела в двух мирах. Один — понятный, явленный в звуках мужского голоса, разворачивающего свиток чужой для женщины жизни, чужой боли. Петра не любила его собственная мать. В другое время эта грустная история поразила бы Василину, но теперь... Мир другой, мир, которому не нужны слова, тайный, неожиданный, набирал силу и прорывался в мир явленный, дробя речь мужчины томительными паузами на отдельные несвязные куски. В этом мире тишины происходили удивительные превращения. Мужская нежность вдруг преобразилась в малое солнце. Это новоявленное светило захватило всю женщину, с её телом, душой, с её «голосами», в свой жаркий упоительный плен и превратило в расцветающий куст. На какое-то время душа и тело перестали противостоять друг другу. Первыми ожили, налились груди, и на них распустились два алых цветка сосков. Душа тоже расцветала, но медленнее – ей требовалось больше солнечных поцелуев. Самым ненасытным цветком оказались губы. Они взахлёб пили и пили солнечную нежность и не могли напиться, как будто их всю жизнь продержали в погребе. Не было ни одного листика, не обцелованного солнцем. Солнечный луч коснулся напряжённо съёжившихся плеч, и они бессильно опали. Куст, цветущий куст мог быть сожжён увлекшимся солнцем. Пришлось до самого подбородка натянуть простыню.
– Вам холодно? Не заболели? — голос изменившийся, как будто сам Пётр заболел.
– Так как же может быть, чтобы родная мать не любила сына?
Василина упрямо держалась за нить разговора. Стоит ей выпустить эту спасительную нить — и привычный мир отступит... Но он вернётся и будет мстить.
Пётр в семье был первенцем. Родился он, когда его папаша служил в армии и думать не думал, что он папаша. Брак оформили после демобилизации Семёна, и стала семья как семья — для невнимательного соседа. Но соседи редко бывают невнимательными. Не просто не любила Варвара первенца, а терпеть не могла и этого не скрывала. Бедный Петька не мог понять, почему мать с младшими, Соней и Андреем, обходится совсем по-другому. Отец говорил сыну:
— Они ведь, Петька, младшие...
Своей властной супруге Семён и слова не мог сказать поперёк. Когда Пётр подрос, совсем невмоготу стало. Ушёл из семьи в училище, потом в армию. Женился рано, чем опять вызвал вспышку гнева у матери. Один за другим родились двое детей. О жене Пётр не говорил.
Впервые встретилась Василина с такой нелюбовью матери к сыну. Меньше бы удивилась, если бы такое чувство возникло к дочери. Мать Петра она не могла представить, как ни старалась. Какая-то схема из Лескова, а не живая женщина. Как в этой странной семье мог вырасти такой... Какой — в слова не укладывалось...
— Пётр, ваша мама столько стыда нахлебалась, пока вас носила, а потом мыкалась с малюткой! А когда ваш отец вернулся, каково ей было ждать, возьмёт её он замуж или нет.
Говорила одно, но в мыслях вертелось совсем другое. Может, Семён и не отец Петру... Другого, бросившего её, не может простить Варвара и обиду вымещает на сыне. Так-то так, но ведь Пётр говорил, что он вылитый отец. Потому и женился Семён. Все построения Василины рушатся. Тайна враждебного отношения матери к сыну остаётся нераскрытой.
— Может, внуки смягчат её сердце...
— Пётр Семёнович, вы и болеете наверняка от обиды на мать. Не обращайте внимания на её наскоки. Ведь некому объяснить ей, как она неправа. Скорее всего, она просто больна.
Из чувства самосохранения женщина перешла на официальный тон.
— Ничего себе «наскоки», когда она переходит даже к прямой клевете...
Пётр непроизвольно снял очки. Воспоминания о матери придали чертам несвойственную им жёсткость. Василина представляла Петра другим. «Единственная женщина, любви которой ищет душа Петра, – мать», — пришла грустная догадка. На этот раз женщина ошиблась. Почему ни слова не сказал Пётр о жене? Может быть, не встретил в ней той теплоты, которой ему не хватало с самого раннего детства. Мать, одна мать владела нелюбимым сыном.
Обычно молчаливый, на этот раз Пётр не мог остановиться и выплёскивал чужой женщине свою, как ощущение горба у калек, привычную боль — освобождал душу для боли новой. Иногда голос его звучал как бы механически, мужчина замолкал посреди фразы. Тогда женщине казалось, миры вот-вот столкнутся.
Плохо слушала Василина... Но вдруг будто завеса прорвалась. Стыд, жаркий до слёз, полоснул по самим глазам. Лицо Петра странно, как отражение в воде, задрожало. Ей, именно ей говорит этот человек! А она...
В смятении душа женщины, ещё минуту назад цветущая, стала терять бутон за бутоном. Тело сначала не заметило, что осталось одно. Как независимое, взбунтовавшееся существо, оно ликующе и отчаянно продолжало тянуться каждой своей клеткой к этому чужаку, долгожданному, единственному... И не было этому безгрешному существу никакого дела до всех мужчин, любивших его когда-то. Душа же, эта вечная страдалица, уже корчилась от мерзкого ощущения предательства. Следят за Василиной беспомощные, обманутые мужские глаза. И те, далёкие, которых и цвет забыла, и те, что ждут не дождутся, почти родные, те, в которых так легко вспыхивает бешенство. И ещё пара девичьих глаз неотступно следует за Василиной, в этих глазах дрожит страх.
А глаза напротив свободно читают растерянность женщины, её стыд и, оробев, как-то потерянно продолжают целовать и целовать Василину — как перед вечной разлукой.
Пётр говорит... И вроде бы весь он в своих воспоминаниях. Но нет, для него тоже ночь цветёт в двух мирах. Пётр унимает лёгкое подрагивание рук, готовых схватить эту молчаливую колдунью и прижать её к груди так, чтобы женщина застонала тем счастливым стоном, которого он ни разу в своей жизни не слышал. Взять эту женщину так просто – стоит руку протянуть. Но руки Пётр сжимает. Взять эту женщину так же непросто, как подростка-несмышлёныша. Потом заест-замучит себя Василина угрызениями совести.
Почему так похожи слова преданность и предательство? Там, где умирает преданность, сразу начинается предательство? Волен ли человек в них обоих? Что есть преданность без любви? Впервые пришло к Василине, считавшей себя, в общем-то, женщиной честной, что давным-давно начала она предавать своё самое тайное, что готовилось цвести, ждало и уставало ждать, умирало и возрождалось для нового ожидания.
Действо же этой ночи разворачивалось само собой, почти без участия воли мужчины и женщины.
Отпустили женщину глаза да­лёкие.
Отпустили женщину и глаза напротив.
Исчезло жалкое купе, стих стук колёс.
Успокоилось зацелованное солнышком тело.
Безмолвие предгрозья, и два птенца в страхе и восторге.
Величаво проплывает перед мужчиной и женщиной их несбывшаяся любовь. Знание, пронзительное, обессиливающее и вздымающее на высоту, где трудно дышать, исходит от этого проплывающего чуда. Стоит им протянуть друг другу руки, и совершится самое чёрное в их жизни предательство — предательство несбывшейся любви.
Василина беззвучно шевелит губами. Она вспомнила, что через девяносто пять минут ей выходить. Мужчина не знает об этом... «Ещё день и ещё ночь будем мы вместе...» — думает он. Мужчина не знает... Но тишина безысходности уже пошла считать минуты и в его сердце. Сидят, не шевельнутся Пётр и Василина, глядят не наглядятся в глаза друг другу.
А за полуоткрытой дверью на откидном сиденье мается проводник, ждёт, когда же эта проклятая дверь закроется.
— Ну, гусыня, сколько же ты будешь мурыжить мужика? — негодует Муртаза. После двенадцати лет жизни в русской деревне и пяти лет заключения он почти утратил свой родной башкирский язык и давно уже думал по-русски.
— Эх, ублажили бы друг друга и успокоились!
Досадно, ох как досадно ему: дежурство идёт, а шахматист болтает с бабой! Мог бы и проводнику открывать свою душу – шахматы не помеха. А тётке-то этой скоро выходить... Мужик что, так и останется с носом? Нет, допустить такой вопиющей несправедливости по отношению к другу Муртаза не мог! Его тайна, где он среди ночи достал всё это великолепие. Поднос прикрыт белоснежной салфеткой. Под салфеткой – тайна, познав которую эти двери не смогут не закрыться. Когда, для порядка кашлянув, Муртаза вошёл в купе, мужчину и женщину поразил шок, по крайней мере, так щедрому проводнику показалось.
— Что это?
— Это вам! — гордо объявил Муртаза и разлил коньяк в три хрустальные рюмки. Не дожидаясь, пока изумлённые пассажиры придут в себя, выпил и тут же вышел, унося с собой третью рюмку.
– Господи, значит, не вернётся, – облегчённо вырвалось у Петра. Василина молчала. Пётр понял мгновенно и к рюмке не притронулся. Лютая тоска навалилась на женщину, только и могла считать вытекающие, как кровь из жил, минуты.
– Пётр, Пётр, если бы вы знали, как вы изменились от этих тяжёлых воспоминаний... Расскажите лучше о своей юности.
Пётр почувствовал перемену в голосе Василины. Самому ему было тоже несладко. Начал – как будто газету читал.
– Дело было в начале восьмидесятых...
Ехали на побывку в родные места механизаторы, призванные из города в деревню на уборочную. Маленький автобус пылил между пшеничными полями. Механизаторов было восемь, и всем — до тридцати, и всем весело. Домой рвались. Блестят от пота загорелые лица, сверкают улыбки и зубы.
– Сайгак! Сайгак! Вон, вон сиганул направо!
Шофёр лихо развернул автобус, и весёлая компания помчалась вслед за сайгаком по дороге между клетками полей. Самого сайгака не видно, только по облачку пыли можно догадаться, где он. Почти совсем настигают, а он – раз на поперечную дорогу и опять попёр! Измучил, проклятый, преследователей. Было, было у мужиков и ружьё, но охотничий азарт одолел. Около часа шла погоня.
...Древняя степь. Опустив головы, бегут сайгаки. Топот тысячи ног сливается в общий гул. Тучи пыли висят над степью.
Бегут люди... Сонмище людское бежит, не поднимая лица к звёздам. Соития, рождения, смерти – всё на бегу. Грозным пыльным покрывалом окутана Земля. Бегут, бегут люди...
Бегут в плотной людской массе Пётр и Василина. Не видят друг друга. Но по воле потока они сближаются, и происходит неожиданное. Мужчина и женщина смотрят друг на друга. Потом поднимают лица к небу в безмолвной мольбе — позволить им остановиться. Но поток неумолим. Он уже разъединяет Петра и Василину и относит их всё дальше и дальше друг от друга.
Упал сайгак, не выдержал темпа, задохнулся. Выскочили парни. В руке у шофёра не нож, а тесак настоящий. Подбегают...
Лежит сайгак, может, и подох уже. Приподняли ему голову, а в глазах животного — слёзы. И похож сайгак мордой своей на верблюжонка.
– Плачет... — шофёр был в недоумении.
– Пусть живёт, – попросил Пётр и погладил несчастного по голове.
За ним стали гладить сайгака и другие.
– Вставай! Чего разлёгся? Подумаешь, устал, — уговаривал сайгака тяжеловес Дима и даже пытался взять его на руки.
Только один казах Амиржан сердился, подскакивал и пытался выхватить тесак из рук шофёра.
Нестойкий на слёзы хохол Микола отвернулся и тихо плакал. Принесли воды, но сайгак головы не поднял. Отошли парни и сели закусывать в тени автобуса. Прошло минут двадцать. Тришка (так уже успели прозвать животное) поднялся с трудом на передние ноги, подтянул задние и жалко заковылял по дороге.
Ох, как болит в груди... Тоска поднимает женщину, она встаёт и молча выходит.
– Не уходите, — в голосе Петра страх.
Когда Василина вернулась, измаявшийся Пётр спал. Села женщина рядом и стала смотреть на его лицо. Прощалась. Что-то хорошее снилось Петру. Улыбка то разгоралась, то гасла. Вот он взял руки женщины в свои, и лицо засияло.
– Мать снится, – нежно подумала Василина.
А потом запрокинутое лицо изменилось. Слёзы, не проливаясь, скапливались в глазницах.
И показалось Василине, что мужчина, которого она больше никогда не увидит, напоминает сайгака, над которым занесён нож. Тихо-тихо, нежно-нежно выпила женщина драгоценную влагу мужских слёз и неслышно вышла.
Муртаза смотрел на неё, как на икону. У такси Василину догнал Пётр.
– Вы везёте такую женщину... – забормотал он таксисту беспомощно.
– Осторожнее, Василина. Номер такси я записал...
Пётр сам чувствовал, что говорит глупости, но будто душу свою отпускал. Муртаза задержал состав на пятьдесят секунд.

Прочитано 1072 раз
Баева Любовь

Любовь Алексеевна Баева родилась в Орске. Окончила Новосибирский институт железнодорожного транспорта. Работала инженером-проектировщиком в институтах «Гипроникель» (Орск), «Фундамент-проект», начальником строительного бюро ОАО «НОСТА» (Новотроицк). Поэтесса, прозаик. Печаталась в журналах «Оренбургский край», альманахах «Гостиный Двор», «Вечерние огни» (Орск), коллективных сборниках.
Член Союза писателей России. Автор шести книг поэзии и прозы. Лауреат Литературной губернаторской премии им. С.Т. Аксакова. Живёт в Новотроицке.

Последнее от Баева Любовь

Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены