Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Охотничья юность (окончание)

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Воскресенье, 05 Август 2012 18:06

Охотничья юность (окончание)

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

ПО СТАРЫМ МЕСТАМ

Много раз думалось мне: «Хорошо бы побывать в Урало-Каспийском крае, взглянуть на Каленовский поселок». Манило меня побродить по родным и памятным с детства местам. Вернуть невозвратимое: самую счастливую пору своей жизни.
 Странное чувство! Что, казалось бы, я найду там теперь соблазнительного для себя? Ведь не пойду же ловить сусликов, гонять в сухой степи перекати-поле, не стану  сосать приторно-сладкий солодковый корень и жевать луковицу полевого тюльпана – «таблака»? Но мечта упряма. Думалось порой всерьез, что вот увижу я старый, сухой осокорь над Ериком, залезу в репьи, поймаю золотого сазана, напьюсь «живой воды» из Урала и снова стану, хотя бы на неделю, мальчуганом, для которого малый каленовский мир был всегда так полон чудесного. Ведь каждый день приносил и открывал кусок таинственного, еще неизведанного, каждое утро было для меня как бы новым рождением, а вечерами до тоски не хотелось расставаться с миром. Спать целую ночь! Это было мучительным и тяжелым наказанием. Так любопытен был мир, такая была жажда к жизни и так волнующи были для меня степи, луга, птицы, звери и люди.

И в конце  концов мне все же удалось осуществить свою мечту.
Второго августа 1927 года, в дни открытия осенней охоты, наша компания двинулась на лодках из города Оренбурга.
Мы проехали километров полтораста – до казачьего поселка Кардаиловского. Там нашлись у нас знакомые люди и удобное пристанище. Недели две мы скитались по степям и лугам, охотились за дудаками, утками, стрепетами и кроншнепами. Затем все вернулись в города – кто в Оренбург, кто в Москву. У меня было еще две недели свободы. Я выехал из Кардаиловки сухопутьем уже один. В Илецком городке сел на автобус, ходивший до Гурьева. Побывал в Нижнеуральске, пробрался в низовье Урала, заглянул в Каленый, прожив там всего четыре дня.
Моя поездка была разведкой.
На следующее лето мы снова погрузились в Кардаиловке, где у нас были оставлены лодки, и поплыли вниз по Уралу. Помню, был сильный ветер, со степей летела желтая пыль, крутился песок у берегов; Яик неприветливо бил волнами навстречу лодкам, и в первый момент несерьезной и смешной показалась нам наша затея – проплыть больше тысячи километров рекой.
Но полтора месяца пробыли мы в лодках на воде, и едва ли кто из нас отказался бы плыть и дальше, если бы мы были свободны. Мы добрались до Каленого и прожили там десять дней.
И эта поездка, пески, гуси, солнце, просторы, купанье, рыба снились мне целую зиму. И не мне одному. Месяца три не сходил с меня бронзовый крепкий загар.
После этого я еще два раза проводил август и сентябрь в лодке на Урале.
Ничего лучшего нельзя придумать охотнику и рыбаку для отдыха. Если бы можно было все, что мы пережили, показать друзьям в картине! Но картина и сотни картин не смогут показать воочию уральских звездных ночей, диких гусей, ночующих тут же рядом со станом, золотистых сазанов, рвущих каждое утро наши подпуска, вкуса сизой ежевики, наших дикарских пиршеств, обилием иногда превосходящих и лукулловские пиры, кроншнепов, подлинно дикую птицу, с криками, вызывающими по ночам живые сновидения о давних кочевьях степных народов.

У ПОКОЛОТОЙ СТАРИЦЫ

Сегодня мы с утра осматриваем заповедные места, памятные мне  с детства. Идем прежде всего к дому покойной теперь казачки Олимпиады Васильевны. У ней мы жили первый год в Каленом. Саманный серый дом без крыши пережил свою хозяйку. Сохранилась даже завалинка, – мне кажется, та самая, где мы, дети, сиживали по вечерам, слушая сказки. Здесь вот под крыльцом жил у меня одно лето белый суслик Альбинос...
На кольях полуразрушившихся плетней так же, как двадцать лет назад, сидят вороны, ища глазами воровской добычи.
Идем на Ерик. Берега мне его хорошо знакомы. Под этим небольшим яром я чуть было не утонул однажды зимой, провалившись сквозь лед. Ерик был нашим катком. Мы любили бегать на «коньке». Именно – на коньке. У нас у всех был всегда лишь один конек, привязанный на левую ногу, на правой же были прикреплены особые железные рогульки – «базлук». Ими мы  отталкивались и скакали по льду.
Думаем сегодня с Георгием отправиться к вечеру на Сазанчу поудить сазанов. Так называется место на Бухарской стороне Урала, заводь под большим яром, где искони стануют сазаны. Еще в прошлом году Георгий с братом налавливали по десятку крупных рыб за день. Я давно поостыл к рыбалке, но сазанов и мне хочется поудить.
Нынешний год страшно засушлив. Казаки уверяли нас с вечера, что червей нам не найти. Мы старательно облазили все места, рылись по огородам, под полками в банях, в роще на берегу Ерика, червей нигде не оказалось. Тогда мы решили бросить это безнадежное занятие и отправиться в луга с ружьем, без удочек. Я захотел взглянуть на те места, где мы когда-то охотились с шомполкой. Теперь уже миновали те доисторические времена, и я  числюсь заправским охотником. У меня английская бескурковка Джеффри, и даже Георгий раздобыл себе центральную двустволку. Правда, ее стволы всего-навсего пятьдесят сантиметров длиною, у нее потеряно цевье, и я не решился бы из нее стрелять, но и она – чудо в сравнении с нашими прежними ружьями.
Мы оседлали малолеток-аргамаков и тронулись за Ерик.
На речушке плавало под камышами с десяток чирушек, но мы не хотели задерживаться и прямиком выехали на луга. Я всю дорогу сильно жалел, что не было со мной моего пойнтера Грайки: куропатки то и дело с треском вылетали из-под ног лошадей, уносясь в ближайший лесок. Утрами и вечерами они всегда  выбегают пастись на широкие поляны. Похоже было на то, что мы проезжаем полосой заповедного питомника. Кроме куропаток, мы выпугнули две стайки стрепетов, переселившихся к осени на луга  из увянувшей степи. А подальше от поселка увидели одиночку дрофу. Я попытался было подъехать к ней, но птица оказалась крайне осторожной и тотчас же взлетела и умахала за лес. Три раза спрыгивал я с лошади, когда вылетавшие стайки куропаток опускались на землю на наших глазах, но только раз мне удалось снова поднять их на воздух, – так быстро убегали они, скрытые густой травой. Я сбил пару серых птиц, к большому изумлению Георгия, никогда не видавшего стрельбы в лет.
Через час мы въехали в лес и увидели огромное плесо темной Новой старицы. Стаи уток плавали и летали над озером, но все они были недоступны для выстрела. Мы проследовали дальше, к Поколотой старице, вокруг которой я знал много удобных для охоты котлубаней. Георгий тянул меня на самую старицу, уверяя, что там тысячи уток. Я знал, что он говорит правду, но берега старицы заросли густым камышом, ширина ее больше двухсот метров, и уток там не возьмешь. Я уступил настояниям молодого казака единственно из любопытства.
Спутав жеребят и оставив их пастись на лугах, мы тихо подошли к берегам старицы. Сквозь густые заросли куги видны были сотни лысух и кряковых уток, мирно копошившихся на воде.  Георгий полез в камыши по колено в воде и, высмотрев стаю уток поближе, выстрелил. Какой гвалт поднялся над старицей, сколько крыльев зашелестело над нашими головами! Я выбрал одну из стаек кряковых и пустил в них два заряда, но, видимо, поспешил: утки благополучно миновали меня, и только потом одна из них невдалеке кувыркнулась через голову на зеленый луг. Георгий бегал по камышам, ловя подбитую чернеть. После выстрела утки расселись посредине старицы, и мы, полюбовавшись ими, двинулись дальше.
Около тальника я услышал вдруг резкий металлический крик серой куропатки: белый лунь настигал одну из них, перелетая за ней через кусты. Скоро хищник камнем опустился в траву и, видимо, схватил куропатку. Когда я подбежал поближе, лунь медленно поднялся с земли и, недовольно вращая желтыми глазами, низом полетел в сторону. За ним со звоном поднялась куропатка; я пустил им вслед два заряда мелкой дроби. Куропатка, теряя мелкие перья, кубарем завертелась в воздухе. Лунь взметнулся от удара, тряхнул судорожно крыльями и порывисто умахал за лес. Спина у куропатки была сильно расклевана хищником, и она едва ли выжила бы и без моего выстрела.
В километре от Поколотой старицы мы наткнулись на лощину, залитую мелкой водой, поросшую лопухами и утиной травой. На воде чернели комочки уток самых различных пород. По илистому берегу расхаживало до десятка неуклюжих, высоких голубых цапель. Здесь были луговины старых бахчей, теперь покрытых водой. Между двух полос воды шла невысокая гривка, поросшая старым сухим камышом. Под прикрытием камыша мы вплотную подобрались к уткам. Их было несколько сотен. Юркие, пискливые чирята шныряли между лопухов, величавые шилохвости с длинными шеями медленно плавали по воде, жирные тяжелые кряковые копошились в тине, светлые крохали вертелись посредине озера, чернеть и серая утка большими стаями дремали на берегу. С минуту я удерживал Георгия от выстрела, стараясь вдоволь налюбоваться таким редким сборищем птиц. Затем я шепнул ему: «Бей!» Он предложил стрелять вместе, но я снова повторил свое приказание. Тогда он пустил заряд за зарядом в уток, оставив на месте пару тяжелых кряковых. Утки не поняли, откуда в них стреляли, и в беспорядке заметались над камышом. Одна из цапель чуть не задела своими длинными ногами за мою голову. Не меньше десяти раз я успел выстрелить по уткам, выбирая удобную цель. Мне посчастливилось сделать подряд три дуплета. Когда, перевернувшись в воздухе. шлепнулась на воду третья пара длинных шилохвостей, Георгий, загоревшимися глазами следивший за моей стрельбой, не выдержал и дико заорал:
– Ну и лихо же вы стреляете! Урру!
Я цыкнул на него и, высыпав на землю все свои патроны из патронташа, продолжал палить по уткам. Уже более пятнадцати птиц лежало мертвыми комочками на воде, а утки продолжали еще кружиться над озером. Первыми исчезли наиболее сообразительные кряквы, за ними улетели чернеть и шилохвость, а глупые  чирки с писком вертелись вокруг нас и то и дело шлепались в нескольких шагах. Но мы уже не били, выбирая только крупные породы.
Часа три шла непрерывная канонада. Утки не давали нам покоя ни на минуту. Георгий из-за них уронил в воду только что распечатанную полбутылку: пять кряковых уселись в пяти шагах от него. Он зычно обругался, когда его заряд, вздыбив воду, безвредно для уток камнем шарахнул по воде. К вечеру у меня осталось от сорока зарядов только пяток крупной дроби. Всего мы собрали тридцать шесть уток, да не меньше пяти подранков расползлось по камышам. Георгий сильно сетовал на меня, что я не позволял собирать уток немедленно после выстрелов. Черные коршуны вились над озером, опускаясь в траву за подранками. Цапли несколько раз возвращались на старое место. Пара черных бакланов медленно проследовала по направлению к Поколотой старице. Где-то за лесом, видимо на песках Урала, гоготали гуси.
В сумерках Георгий  отправился за жеребятами. Вернувшись через полчаса, заявил, что лошадей нет. Передохнув, снова ушел на поиски.
Вставала вечерняя заря. Стаи уток, одна больше другой, со свистом проносились надо мной, многие стремительно шлепались в воду. Я пустил по стаям заряды крупной дроби, оставив на случай два патрона про запас. В окрестностях бродило, по рассказам каленовцев, немало волков. Кругом стоял стон от кряканья уток, писка птиц и жирных вздохов лягушек. Вода на озерце была  сплошь покрыта перьями и кровью. Но это отпугивало только кряковых. Спустившись на воду, они в ту же секунду с испуганным кряканьем поднимались столбом вверх и быстро улетали.
Скоро вернулся Георгий с жеребятами. Нагрузив на седла полные мешок и сетку, мы шажком двинулись лугами без дороги. Густая синяя тьма обнимала нас со всех сторон; сверху раскинулась звездная ширь; снизу, с земли, поднимались знакомые издавна мне луговые запахи трав, болотных цветов. Куропатки, взлетая, то и дело пугали нас и наших лошадей. В стороне густо забунчала выпь. С Урала протянули к степным озерам тяжелые гуси. А около Ерика очень низко пролетели, блеснувшие под лунным светом, белые лебеди.
Скоро впереди блеснул первый огонек: недалеко поселок.
По Уралу на лодке
В следующем году мы проплыли по Уралу на лодках около тысячи километров. В Кардаиловке, куда нас дотащили от Оренбурга двугорбые верблюды, погрузились мы на лодки в конце августа. В здешних краях сентябрь и октябрь – лучшее время года: комаров уже нет, спадает удушливая жара, поспевают овощи, яблоки, созревают знаменитые илецкие арбузы и ароматные уральские дыни.
Трудно оторваться от города. Мы положительно похищали людей у их  жен, из их квартир. Мы бежали, как малолетние заговорщики. Пока не сели в лодки, мне все казалось, что вот кто-то задержит нас. Наша поездка походила на путешествие юношей, начитавшихся Фенимора Купера и тайно удиравших от родителей и педагогов. Лет через пятьдесят человек, вероятно, будет уже не в силах покидать каменные мешки и уходить без цели в природу. Разве что на курорты, жалкие приукрашенные человеческие загоны, томительно  скучные для здорового человека...
Урал бежит среди широких степей. Ширина его не больше полтораста метров, обычно даже меньше. Берега повсюду однообразны, но приятны. Русло его очень извилисто. Один берег, куда ударяет течение, крут и обрывист. Другой – отлогая полоса чистого песку. Река повертывает; яры перебрасываются на другую сторону, пески бледно желтеют всегда против яров.
Если вы спросите казака: «Далеко ли до поселка?» – он непременно ответит: «Десять яров».
Берега реки до поселка Каленого, где кончилось наше путешествие, покрыты кустарником и чернолесьем: талами, чилигой, ежевичником, шиповником, ветлой, ольхою, осинником, дубняком, вязом и осокорем. Леса отходят от берега на версту, две, редко дальше. Только под селением Бурлин тянется в степь на десятки километров знаменитый  в тех  краях Бородинский лес. По Самарской стороне кое-где поднимаются небольшие возвышения, к Уральску и они постепенно переходят в равнинную степь. По прибрежным лугам масса разнообразных озер, речушек, стариц, заливов, затонов, ериков, проток.
На двух лодках нас выехало семь человек и моя собака, пойнтер Грая. Впереди шла большая лодка «Ленинград», – в ней сидят пятеро. Позади плывут двое наших компаньонов на меньшей – «Москве», обычно именуемой «Москва-товарная». Имелись наскоро слаженные паруса; у нас – косой, у «Москвы» – китайский, прямой.
Гребем мы в две смены: каждому приходится махать веслами часа по три в день. На нашей лодке четыре весла, сменяемся по двое, на «Москве» пара весел, – там гребет один человек. Встаем обычно с солнцем, рыбачим, охотимся, готовим себе пищу. Дичи и рыбы у нас всегда вдосталь. Мы иногда даже меняем дичь и рыбу на хлеб, арбузы, яйца. Редко-редко выпадают малодобычливые дни. Да и странно было бы,  если бы мы сидели без рыбы и дичи. У нас шесть дробовых ружей, есть винтовка-автомат-винчестер. Много рыболовных снастей: недотка – маленький бредень для ловли животки, несколько переметов, жерлиц, лесок и наконец – вероятно впервые на Урале – мы привезли спиннинг.
За восемнадцать дней до Уральска мы раза три делали дневки для передышки. Особенно хорошим станом оказались устье притока Урала Утвы, против села Бурлин, у белых, меловых гор. Здесь мы хорошо поохотились на серых куропаток, встретили тетеревов, стреляли уток, ловили щук, судаков и сомов.
Долгое время Павел Дмитриевич не мог ничего поймать на спиннинг. Мы трунили над его мудреной, заморской снастью. Но пришел и его час.
Выехали мы утром против поселка Требухин на перекат: Урал здесь разбивается на два рукава. Пробираемся у берега по глуби. Смотрим, на перекате бьется какая-то рыба. Подъезжаем ближе. Жереха то и дело выскакивают на поверхность, поблескивая серебристой чешуей. Я предложил стрелять рыбу. Но Павел Дмитриевич взялся за спиннинг. Не успел он кинуть с размаху длинную лесу в воду, как жерех уже сграбастал блесну. Началась борьба. Жерех оказался побежденным. Все схватились за блесны. Но спиннинг здесь действительно показал себя: за три часа было поймано с помощью его около пятидесяти жерехов, причем в среднем рыба была не меньше четырех фунтов. О, как засиял наш скромный спиннингист! Да и мы все после этого прониклись уважением к английской удочке. Казак, пришедший к нам на стан из Требухина, долго рассматривал спиннинг и качал с удивлением головою. Мы смеялись:
– Закажи себе у кузнеца такую.
Погода все время стояла жаркая, безоблачная. Мы ехали днем в трусах, с обнаженными торсами. Ночью было похолоднее, и кое-кто из обладателей тонких байковых одеял жаловался на свою судьбу. Но скоро мы приспособились.
Утрами мы плыли по голубым волнам. Впрочем, далеко не бесспорно, что на Урале – голубые волны. На рассвете они розовеют от легкого прикосновения широких степных зорь, будто в сине-зеленом стекле их вод загорается теплый румянец. Днем, когда с Бухарской стороны дуют ветры, они делаются сизыми и взмывают вверх прозрачно-свинцовыми гребнями. Вечерами они темнеют ласковой темью, а ночью блещут самыми разнообразными отливами, смотря по погоде. Но постоянно из их глубины просвечивает легкая голубизна сизовато-седого оттенка. Старый Яик не устает встряхивать своими древними лохмами.
Полмесяца мы плывем на лодке вниз по Уралу. Мы не спешим. Разве можно торопиться, когда стоит изумительная погода: круглый день в вышине раскинут широчайший голубой шатер безоблачного неба, согретого щедрым, жарким солнцем. Вот оно – первобытное большое счастье: плыть по голубым волнам, калить обнаженное тело на солнце, не отрывая глаз от степных ширей Бухарской стороны и кудлатых зеленых деревьев, бегущих по правому Сакмарскому берегу. Радостно следить за веселой игрой беспечных птиц: слушать жирное кряканье уток, тонкое позвякиванье кулика-воробья и вертлявого песочника, задушевное воркованье вяхирей, горлиц и клинтухов, ночами – задумчивый переклик-посвист неторопливого кроншнепа. По утрам и вечерам – дремать под грустный бред курлыканья журавлей, под звонкие выкрики красивых поганок и разжиревших, ленивых лысух. Синицы, дрозды, сороки и воронье кричат с песчанных берегов разными голосами. Строгие хищники провожают с высоты наш бег острыми глазами. Жалобный чибис ни на минуту не перестает грустить над пойменными лугами. В темную полночь с гор вдруг донесется робкое пробное завывание волчиного выводка, тоскующего по открытым местам, где пасется скот. Сумерками мы с фонарем в руках пробираемся по сизой теми вод, ставим на ночь переметы, слушаем мягкие всплески судаков и сазанов, игру хищных щук, бойких жерехов по перекатам, шорохи спугнутой мелкой рыбешки в заливах, а на заре с волнением вытягиваем на бечеве жадных темных сомов, соблазненных жирными кишками кряковой утки, насаженными с вечера на удочки... Но нет ничего лучше на свете, как, устав за день от игры весел с водою и искупавшись, сидеть у костра на песке, варить уху или похлебку из дичи, спать под ометом пахучего сена, проснуться на заре и, очутившись снова во власти солнца и неба, плыть и плыть по голубой воде, радостно  наблюдая  переливы волн, слушая хоры пернатого царства: красноногих куликов-сорок, серых авдоток и голубых цапель.
К станицам, расположенным у яров Урала, мы обычно подъезжаем с песнями:

Последний рейс, моряк, плыви,
Пой песни, пой!
По звездам путь ты свой
держи.
Пой песни, пой!

У большой станицы Рубежки гурьба разноцветных казачек заводит в ответ нам свою песню:

Солнце скрылось за горою,
Стоит казачка у ворот
И в дальний путь смотрит
с тоскою.
Слезы льются из очей.

Повертываем на речушку Рубежку, поднимаем паруса. Певцы наши вдохновляются. Голоса их звучат громче, возбужденнее. Казачки, сидя у плетня огорода, начинают голосить протяжнее, заунывнее:

О чем, о чем, казачка,
плачешь?
О чем, голубушка, грустишь?
Как мне, бедною, не плакать,
Велят мне милого забыть.

Причаливаем к берегу. Начинается веселый торг. Бабы несут нам яйца, масло, ребята тащат арбузы, дыни. Я нахваливаю свой товар: кряковых уток, куликов, вымениваю на них у девчат овощи. Лакомимся жирным каймаком, намазанным на хлеб, едим сахарные красные арбузы, зубоскалим с веселыми казачками, расспрашиваем казачат об охотничьих, рыболовных местах и, отчалив от берега, снова запеваем, на этот раз нашу собственную песню:

Наш путь далек, тверда рука.
Пой песни, пой!
Как друга, встретит нас река.
Горька полынь и сед ковыль.
Верблюд идет, вздымая пыль.
Томит безводье, пышет зной.
Дрофа в степи зовет на бой.
Ружье не дрогнет на руке,
Мы не вернемся налегке.
Сазан в подводной глубине
Сверкает золотом на дне.
Струна на спиннинге звенит,
Смелее, не порвется нить!
Очаг – костер, палатка – дом,
И город стал далеким сном.
Мы пьем за счастье этих дней.
Теснее круг, друзья, тесней!

По черному высокому яру за нами идет группа казачек. Вслед нам несется новая песня:

На берегу сидит  девица,
Шелками платье себе шьет.
Работа чудная по шелку,
У ней шелков не достает.

Звуки наивной песни тихими волнами, как зыбь, бегут к нам по водам покойной речушки.
Девки идут, сцепившись хороводом, покачиваясь из стороны в сторону под размеренные переливы песенных стихов:

– Моряк любезный, нет ли
шелку
У вас немного для меня?
– Вот как не быть такой
красотке,
Чего угодно вам спросить?
– Подайте шелку
разноцветна,
Самой принцессе платье шить.
– Прошу вас, милая,
потрудитесь
Ко мне на палубу войти.

Мы сдерживаем лодки, зацепившись за коряжину. Слушаем песню, по-видимому вызванную в памяти певиц нашим появлением. Смеемся над наивными рассказами о похищении девицы моряком, который ставит себя, донского казака, выше герцога и графа. Весело ударяем веслами по воде и снова выезжаем на Урал. Сзади, от станицы, доносится смех, взвизгиванья, крики. Ветерок ударяет по парусам. Лодки ложатся набок и с шумом бегут по волнам. Впереди пылает закат.

ПОСЛЕДНИЕ ВЫСТРЕЛЫ

От Уральска мы двинулись вчетвером уже на одной лодке «Ленинград». Трое наших компаньонов повернули домой:  у них кончились отпуска.
Здесь Урал шире, привольнее. От города он резко повертывает на юг. Нам в спину нередко дуют попутные ветры.  Теперь на нас работает сама природа, а мы сидим на лодках и, как вино, глотаем солнечный воздух, пьем «нарзан» из реки: так называем мы прохладную воду Урала.
Конец сентября. Желтеют по пригоркам поля. По утрам на пески серебристой пылью ложится иней, ночи стали холодными. Но днем по-прежнему жарко. По берегам то и дело поблескивают озера и старицы. Утки от выстрелов поднимаются над лесом черными тучами, но быстро улетают дальше: начался уже перелет. По пескам множество гусиных следов и помета, но сами птицы видны редко. Они перекочевали на степные озера. Здесь они жировали в августе и первой половине сентября. На лугах частенько выпархивают выводки серых куропаток. Жаркое из них вкусное, и мы теперь редко едим другую дичь. Рыба стала ловиться еще лучше. Колокольчики над палаткой, соединенные с переметами тонкой ниткой, ночами звенят не умолкая. Мы уже не тревожимся, слыша их позвякиванье. Вчера над переметом тяжело взметнулась красная рыба. Поводок оказался порванным. По-видимому, то был хороший осетр.
Утром над палаткой протянули на запад дудаки. Птица собирается в стаи. Чаще всего над Уралом видишь треугольники черных бакланов. Они часто беспокоят нас: издали их принимаешь за гусей. В жару бакланы черными, обгорелыми пнями недвижно торчат по пескам. Никак не подумаешь, что это живое существо. По утрам они с азартом охотятся за рыбой: сядет на коряжину черная уродина и высматривает острыми крошечными глазами добычу. Заметит рыбу в воде и, как заправский спортсмен, бросается в реку, поджав крылья. Подолгу пропадает в воде. Потом выныривает, держа в «зубах» добычу. Рыбаки ненавидят бакланов. Не любим и мы их. Часто пускаем по стаям заряды. Но какая это крепкая птица, редко собьешь ее на лету. Чаще всего, вильнув острым хвостом, она, и раненая, уносится за лес. Ночами уже не вылетают. Утрами тянутся в степь, на поля, но обычно слишком высоко для охотников.
На тридцатый день мы добрались до Каленого. С полудня подул сильный ветер. Мы помчались на парусах, как на лихой тройке. Обычно мы преодолевали за сутки тридцать, самое большее сорок километров. А тут мы легко проплыли больше шестидесяти и в сумерках были против поселка. С волнением вглядывался я в «знакомые» берега: ведь двадцать пять лет  назад частенько сиживали здесь с отцом, дожидаясь клева сазанов. Но берега Урала однообразны, и я часто ошибался, определяя места.
Черномазый крепкий казачонок Пашка вез на телеге в поселок наш багаж. Он зычно покрикивал на быков, лениво переставлявших ноги. Я начал расспрашивать его о каленовцах, об охоте, волках, лисах,  о начавшейся плавне. Когда я стал называть по именам казаков, говорить ему названия озер, он с удивлением глянул на меня и казачьим говорком спросил:
– Мотри, каленовский будешь? А чей? Никак не признаю.
С Пашкой мы крепко подружились. Он не отставал от меня ни на шаг, таскаясь со мной на охоту в свободное от работы время.
В Каленом мы пробыли десять дней. Поселок нисколько  не изменился с прошлого года. Может быть, стал еще тише и малолюдней. Многие уехали на плавню к Каспию. Кое-кто из казаков переселился поближе к городу в поисках заработка. Уехала совсем из Каленого и Матрена  Даниловна в поселок Трекино к сыну-учителю, покинув старый, разваливающийся деревянный дом, где прожила почти всю свою жизнь. Георгий был на военной службе. Ночи мы проводили с казаками за беседой, за песнями. К сожалению, мне не удалось повидаться  с сайгашником Марком Карповичем. А как мне хотелось  услышать его рассказы о прежних охотах в каленовской степи! Вспомнить, как мы спугнули когда-то у него из-под носа стаю уток. Не было в поселке и Хрулева – он переселился в поселок Кулагинский, ближе к Каспию.
Днями мы обычно пропадали в лугах, бродя вокруг Поколотой старицы. Ловили окуней, щук, караулили на вечерних и утренних слетках уток по озерам, а чаще всего стреляли по открытым лугам серых куропаток. Грайка не успевала делать стойки, а мы уставали палить по птице. Утрами и вечерами куропатки высыпали из перелесков на поля. Звенели приятным металлическим хором с разных сторон, волнуя собаку. Мы ходили за ними, пока сами не выматывались вконец. Сумерками после охоты Павел Дмитриевич иногда успевал половить спиннингом на Ерике хищных щук. Ребята с раскрытыми ртами восхищенно глазели на невиданную рыболовную снасть. Сегодня последняя блесна зацепилась за камыш, островком зеленевший посреди речонки. Жаль рвать ее: щуки берутся азартно.
– Ну, ребята, выручайте! Пятьдесят копеек тому, кто сплавает за блесной.
Ребята, поеживаясь, смеются, пробуют руками воду, но никто не решается плыть. Холодно, дует северный, пронизывающий ветер, вода ходит сизая, ледяная. С горки бежит Пашка:
– Чего тут? Опять блесна встряла? Ишь ты! Я? Я могу. Нужон мне твой полтинник! Я, може, богаче тебя. Я так.
Пашка, тонко улыбаясь, секунду смотрит, острыми черными глазами на сизоватую воду, молниеносно сбрасывает с себя рубаху, штаны и, крякнув, как взрослый, бросается с размаху в Ерик.
– Эх, ты, кака холодна! У, язви тебя!
Широкими саженками доплыл он до камыша, погрузился в воду, отцепил блесну, вывел ее в зубах на чистое место и выплыл обратно. Попрыгал на берегу, оделся и снова вприпрыжку поскакал в гору:
– Вы не уходите без меня. Я скоро! Телят домой загоню. Волки в лугах воют.
Попытались мы выбраться за дудаками. С трудом разыскали молодую лошаденку. Она шагом потащила нас в степи, где мы когда-то детьми охотились за стрепетами. Через пятнадцать километров заморилась и встала. Пришлось нам идти  пешком. На обратном пути мы все-таки заприметили стаю дудаков. Василий Павлович поехал нагонять их на нас с Павлом Дмитриевичем. Мне удалось сбить одного из них на очень большом расстоянии. До стрепетов мы не добрались.
Последний вечер у Поколотой старицы. Стою на полуостровке, покрытом зеленой кугою. Впереди бледным темноватым глянцем поблескивает вода. Кричит коростель. Сумерками вверху посвистывают крыльями невидимые утки. Невдалеке протянуло несколько стай казары. Совсем было навернули на меня. Я уже загорелся, приготовив ружье, но в последний момент они вдруг свернули в сторону. Я  все-таки полыхнул в них из обоих стволов, но – увы! – безрезультатно.
Темно. Я уже было думал итти  собирать сбитых за вечер уток, как вдруг мимо меня темным веретеном просвистела низко какая-то острокрылая птица. За ней совсем близко, чуть не задев меня, – другая. Выстрелить я не успел: так стремителен был их лет. Я сообразил, что это были вальдшнепы. Впервые наблюдал  я их осенний перелет. Штук восемь пронеслось их мимо меня, но ни разу не успел я выстрелить. Птицы летели вдоль Урала, перебираясь с луки на луку реки по перелескам. Начинались осенние высыпки. Откуда они летят? Видимо, с горного Урала, двигаясь все время по реке. Я решил назавтра поискать их по осинникам. Но днем мне не удалось этого выполнить: решено было ночью выехать на пароходе в Уральск. Весь день прошел в сборах. Только к вечеру мы перекочевали на берег Урала, так как никто не знал, когда подойдет к поселку пароход.
На берег с нами вышло несколько казаков и казачек проводить нас. Прибежала гурьба казачат. Среди них Пашка с узелком огурцов нам на дорогу.
Вечер стоял чудесный: теплый, по-осеннему задумчиво ясный. Мягко золотились по берегам осиновые перелески. Травы пожелтели, но пахли еще пряно и сильно. Над нами прозрачно-серебряными нитями протянулась легкая паутина. Урал покойно бежал среди песков и черных яров. Длинными косяками пролетала черная казара. В степях за поселком далеким светлым костром умирал широкий закат.
Казачки уселись кружком на берегу и пели песни. Подвыпивший молодой  кудрявый парень джигитовал по полю на невзрачной сивой лошаденке. На всем скаку нарочно валился ей через голову на землю – умная лошадь останавливалась над ним, как вкопанная. Стоя на коленях на ее спине, бешеным карьером мчался к Уралу, – лошадь, врезавшись копытами в землю, застывала на шаг от крутого яра. Казак сползал ей на брюхо, держась на одних стременах, и она снова несла его по полю. Казаки гикали ему вслед, глаза их блестели от возбуждения. развеселившийся старик Панкрат рвался к реке, кричал:
– Эх, не ушла еще моя сила! Сейчас переплыву на Бухарску, померяюсь могуществом с Яик Горынычем. Сигану, как чухна, на пески!
Его держали два казака. Он кулем повалился на землю и тихо захныкал,  как обиженный ребенок:
– Че вы меня не пущаете? Дитя я вам? А?
Я сидел на яру и смотрел на тихие волны Урала. Вспоминалось детство, наши детские скачки, купанье, степи весною, казак Василистович, лечивший на хуторе нашего Карего от «мышек». Над рекой плыла песня:

За грибами в лес девицы
Гурьбой собрались.
Как дошли до опушки леса -
Так и разбрелись.

Панкрат  кричал:
– Земляки, а земляки! Спойте мне «В степи широкой под Иканом». Во это песня! А это што? Тьфу!
Пашка вертелся возле меня и звал меня на охоту. Мы пошли с ним вдоль берега, по мелкому осиннику. Обошли  Курюковскую старицу. Грая тихо выступала по желтым увядающим листьям. Потянула в густой осинник и задумчиво остановилась в его чаще. Я приготовился к выстрелу. С берега ясно неслось:

На пригорке в чаще леса
Ручеек бежит.
Там одна из них девица,
Притаясь, стоит.
Она грибов не собирает
И цветов не рвет,
Об одном она мечтает:
– Что-то он нейдет?

Грая не трогалась, кося в сторону желтым круглым глазом, словно прислушиваясь к песне.
– Пиль!
Собака осторожно шагнула вперед. Темным золотым серпом взметнулся среди тонких белесых стволов осинника острокрылый вальдшнеп. После выстрела безвольно раскинулся с каплей рубиновой крови на длинном носу у корня старой ветлы. Пашка хищно сграбастал его, прохрипев:
– Гляди, глаза, как у калмыка, назад смотрят...
Мы часа два бродили по берегу Урала, наслаждаясь покоем погожего вечера, красивой работой собаки в поисках большеглазых ночных птиц. Их было немало. А ведь в детстве мы почти не подозревали о их существовании здесь.
В сумерках на поле зазвенели куропатки. Грая метнулась туда. Сразу же поиск ее стал иным: стремительным и напряженным. Пашка  указал мне на белое пятно остановившейся за кустом собаки. Я подошел и выстрелил из обоих стволов в взметнувшуюся стаю. С трудом отыскали мы в темноте убитых птиц и пошли к стану. Охота кончена. Последние выстрелы.
Парохода все еще не было слышно. Казаки повезли нас на лодке на Бухарскую сторону посмотреть садки с рыбой. По пескам виднелись следы волков. Они ночами ходят сюда воровать рыбу. В заливчике, отгороженном плетешком, закрытом с берега сетями от ворон  и волков, кишела рыба.
Поздно ночью вдали над лесом мягким широким заревом вспыхнул прожектор: пароход освещал себе путь. Послышался глухой говор вод от колес парохода. Распрощавшись с казаками, мы отплыли в темноте из Каленого. Невидимый Пашка кричал мне с высокого яра:
– Мотри, на тот год приезжай! Волков гонять будем. Я аргамака себе куплю. Во! Не забывай нас. Письма шли!
В шуме вод потонули его последние слова. Пароход двинулся. Замелькали реденькие огоньки в Каленом. Светлыми точечками закачались они в синей тьме, будто волчьи глаза в степи.
Пашка, орущий из темноты, напомнил мне меня самого, когда я был таким же малышом. «Напомнил» – странное слово по отношению к себе. Я – малыш. Да, теперь это – лишь воспоминание, моя мысль, не более. Сейчас мне самому трудно поверить, что я на самом деле был таким же, как Пашка. То время не вернется никогда. А ведь это я шлепал здесь по пескам, босой, загорелый. Ловил судаков, сазанов. Ведь это я тащился за отцом с  длинными удилищами, спотыкаясь о кочки болот, в черные, чудесные весенние ночи. Вот здесь, под яром, против Поколотой старицы, мы сидели на зорях с отцом, не видя вокруг ничего, кроме красноватого поплавка из коры, покойно качающегося на мелкой зыби розоватой реки.
Из-за леса вставало большое, горячее солнце, курились земля и травы, над водою подымался белесыми клубами густой туман, мягко журчал Урал, металась рыбешка на перекатах, по озерам озабоченно крякали проснувшиеся утки.
Мог ли я, мальчишка, тогда думать, что этот, такой обычный, простой и чудесный мир когда-нибудь уйдет от меня? Сейчас я не могу себе представить, что я когда-нибудь не буду ходить по этой земле, перестану дышать ее теплыми запахами.
Над пароходом, над моей головой, в черном клочкастом облачном небе летела казара. В глубокой заводи под яром тяжело взметнулась какая-то крупная рыба. Так же, как четверть века назад, на ятови переваливался жирный осетр, а вверху гоготали гуси, пересекая мир с севера на юг.
«Да, – думал я, – широка и прекрасна земля, и как же надо любить ее!»

1933 ГОД

Прочитано 1606 раз
Правдухин Валериан

Валериан Павлович Правдухин (1892-1938) родился 2 февраля 1892 года в станице Таналыкской Орского уезда Оренбургской губернии (ныне затоплена водами Ириклинского водохранилища) в семье сельского псаломщика. Его отец впоследствии был рукоположен во священники и направлен служить в единоверческую церковь поселка Каленого Уральского казачьего Войска.
Учился в Оренбургской Духовной семинарии, откуда был  отчислен за критику христианства. В 1912 году сдал экстерном экзамены в гимназии и, получив диплом народного учителя, стал работать в школе в поселке Ак-Булак. В 1914 году уволен за «выраженные революционные убеждения» и уехал в Москву.
После революции служил в школьном отделе города Челябинска. Вместе с женой, писателем Лидией Сейфуллиной, организовывал детские дома, библиотеки, открыл Народный Университет. В 1921 году переехал в Новониколаевск (Новосибирск), где организовал журнал «Сибирские огни» (выходил с 1921 по 1937 гг.) и стал его первым редактором. В 1923 году вновь уехал в Москву, сотрудничал с журналами «Красная нива» и «Красная новь».
Писать начал с 1914 года. В 1929 году Валериан Правдухин вместе с А. Толстым, Л.Н. Сейфуллиной и другими писателями, учеными и журналистами предприняли путешествии по Уралу. В 1930 году В.П. Правдухин был уволен из всех редакций газет и журналов, поселился в охотничьей сторожке в 200 км от Новосибирска.
В 1937 году был арестован как троцкист и заключен в ГУЛАГ. Расстрелян 28 августа 1938 года. Впоследствии реабилитирован.
Валериан Правдухин является автором книг «Горы, тропы, ружье» (1930), «Охотничья юность» (1933), «В степи и горной тайге» (1933),   романа-эпопеи   из   жизни уральских казаков «Яик уходит в море».

Последнее от Правдухин Валериан

Другие материалы в этой категории: « Переезд Заноза »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены