Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Ненаписанные рассказы

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Среда, 03 Декабрь 2014 11:34

Ненаписанные рассказы

Автор 
Оцените материал
(1 Голосовать)

У каждого писателя найдутся наверняка нереализованные в полноценные произведения сюжеты. Запавшие мне в душу истории, так и не ставшие «литературными» рассказами, не положенные в основу повестей, романов, я стал публиковать в фейсбуке. И неожиданно обнаружил, что они вызвали искренне доброжелательный отклик значимых для меня ценителей литературы... Поэтому я счёл возможным представить их в такой вот подборке, даже не заботясь о хронологии... А так, как эти истории мне вспоминались...

Караул устал

Кажется, 1983 год. Красная зона на Мелгоре (Акбулак Оренбургской области). Фура с зеками застряла из-за бурана в степи. Меня, как начальника медчасти, вызвали ночью на вахту – вдруг будут обмороженные... Тучи разошлись, выглянула луна. И в предзонник ломанулись сотни зеков – шли пешком через метель. И несли на себе чекистов (таджиков, узбеков, непривычных к зимам), их автоматы и подсумки с магазинами.

«Три Петра» – не срок!

Ещё картинка с натуры. Начало 80-х, Соль-Илецк, особый режим (теперь это «Чёрный дельфин»). По продолу ходит невероятно длинный, за два метра, и страшно худой зек-«полосатик». В руках у него буханка хлеба, он откусывает от неё на ходу. Половину уже съел. На табурете сидит старый прапорщик. Маленький, но с роскошными, «будёновскими» усами, закрученными вверх. Говорит хрипло зеку: «Да задолбал ты, чего маячишь!» – «Да, дядь Вась, пятнашку отсидел, освобождаюсь сегодня... Рамсы попутались!» – «Подумаешь, пятнашка... У нас давеча басмач помер, с тридцатых годов не выходил. А ты – пятнашка... Да такой срок на одной ноге простоять можно!»

С кавказским
гостеприимством...

Что-то растащило меня нынче на воспоминания... 1991 год. Августовский путч на воле. В следственный изолятор Оренбурга пришёл абсолютно отмороженный этап грузинских воров. Видать, были в МВД СССР светлые головы, которые в этой неразберихе спроваживали «отрицаловку» в родные республики. Но нам-то что делать? В камере 40 человек, а нас, ментов, вместе с «кадровиком», мобилизованным из штаба, – всего пятеро. По восемь откормленных зеков на рыло. Они орут: «Менты, п...расы, всех резать будем!» Надо привести их в чувство, чтобы поняли, куда попали. Привели из «запретки» Малыша – огромную кавказскую овчарку, и затолкали в камеру. Лай, вой, рёв. Открыли через пять минут – у Малыша морда в крови, все зеки на шконках, на втором ярусе. «Ой, начальнык, убери собака!» Вывели всю камеру в коридор, посадили на корточки, руки за голову. Нашли пахана. «Командир, этап на Тбилиси через неделю... Гадом буду – нормально будем себя вести. Оренбург на всю жизнь запомню. Хороший собака здесь водится!»

Собачье счастье

Кстати, о Малыше. Эта меховая сволочь съела мой обед в 1991 году! Мы очень бедно жили в начале 90-х. Я, капитан, сидел с автоматом на вышке (все ждали массовых беспорядков, захвата изолятора). А жена, Лариса, нажарила мне пирожков – то ли с луком и с яйцами, то ли с печёнкой. И решила меня покормить. Но ошиблась калиткой. Одна вела к вышке, а другая в запретную зону. Там царствовал Малыш. И вот идёт она по тропинке и вдруг слышит рык за спиной. Оборачивается – а эта огромная меховая сволочь, спавшая где-то в бурьяне под колючей проволокой, проснулась. И увидела врага-нарушителя! Оскалил, гад, клыки... Лариса бросила ему пакет с пирожками. И тут Малыш Родину продал. Начал жрать пирожки, наплевав на постороннего в «запретке». Лариса благополучно ушла, а я остался голодным. А если бы на её месте был зек-побегушник?!
Носил форму, как крест
Всегда ходил в форме, даже в тяжёлые, «перестроечные» годы не прятался, как другие сотрудники, переодевавшиеся после службы «в гражданку». Может, это у меня от отца. Но, подозреваю, он щеголял в форменной одежде – зелёной рубашке, таком же кителе и синих брюках – от бедности. У него был один костюм. У меня их было уже три или четыре, но форму свою я любил. Народ в массе своей принимал нас за военных. Даже патрули в Москве не знали, кто мы. Помню, меня остановил такой. Долго крутил удостоверение сотрудника МВД.
– А где военный билет?
– Дома.
– Почему?
– По военному билету я гвардии старший лейтенант медицинской службы, а в МВД – целый майор внутренней службы!
Но зеки нас распознавали безошибочно.
Когда в 80-е царил «сухой закон», за водкой в Оренбурге выстраивались огромные очереди. Так вот, в форме в них я ни разу не стоял. Обязательно находился какой-нибудь блатной, который требовал «пропустить командира».
Однажды в Акбулаке на автовокзале меня чуть не зарезали. Зимний вечер, темнело. Вдруг на меня прёт мужик с ножом! Я как-то не очень удачно нож у него выбил, он мне полпальца срезал. Бросил мужика на снег, врезал пару раз под дых яловым сапогом. И тут он из-под шубы увидел зелёное галифе! И стал извиняться: «Командир, прости, я тебя с вольным ментом спутал!»
– А что, вольного мента валить можно?
– Да достали, падлы... Прости...
– Ты мне, сука, полпальца отрезал!
– Щас, братан, пока лабаз открыт, водки куплю, промоем...
Промыли.
Однажды на Мелгоре шёл после службы уставший домой. Вдруг из кустов метнулась ко мне цыганка.
– Гражданин начальник! Помоги! Надо сына в Куйбышев, на больничку отправить... Вот, возьми...
И суёт мне платочек с пригоршней золота – там кольца, серьги, ещё какие-то цацки, грамм двести, а может, и полкило.
Честно, у меня даже мысли не мелькнуло всё это взять. Я даже не обиделся. Сказал:
– Спрячь, мамаша. Я твоего сына (не помню фамилию, что-то молдавское) и так в Куйбышев отправлю. Ему по показаниям положено...
Может, за это нас, советских ментов, и блатные уважали? Ещё в середине девяностых (Сергей Бурдыгин свидетель) я мог в форме подойти в ресторане к раскипешившимся блатным и прогнать их. И они меня слушались. А сейчас бы зарезали...

Ничего не преувеличиваю,
кроме склонности к выпивке

Сегодня перечитал свои заметки, особенно касающиеся взаимоотношений с криминалом, и подумал: не привираю ли я? Так уж нас блатные боялись и уважали? Поговорил по телефону с Серёжкой Бурдыгиным. Он подтвердил эпизод: в середине 90-х, когда в кафе «Лада» несколько ребят с явно уголовной внешностью разгорячились, разругались, «ты подошёл к ним, сказал, что ты майор Филиппов, а они недостойно себя ведут. Они встали и ушли...»
Понимаю, что это не я такой крутой. За таким отношением – десятилетия уважения к «органам».
Либералы-правозащитники скажут, что здесь первичен страх. Думаю, нет. Просто и милиция, и тюремщики жили одной жизнью со страной. Под одним Богом, как говорится, ходили.
Для иллюстрации – маленький эпизод.
В начале 90-х мне, как сотруднику пресс-службы УВД, дали адрес милиционера-фронтовика, награждённого за боевые заслуги орденом Красной Звезды.
Звали его дядя Миша. Татарин преклонных лет. Жили они с женой тётей Розой на Ренде в двухэтажке немыслимой степени изношенности. Дом – не дом, барак – не барак. Но туалет на улице.
Дядя Миша охотно рассказывал мне про войну. Он был кавалеристом, и больше вспоминал своего коня Васю, чем бои. Например, Вася страшно боялся бомбёжек и артобстрелов. И при шелесте подлетающего снаряда прятался в любом близлежащем окопе.
– Снаряд летит, я в окопчик, и Вася за мной! – рассказывал дядя Миша, – а окопчик – два метра длиной. На меня туша в полтонны. Я кричу: «Вася, ты ж меня раздавишь!» А он, зараза, втиснется в окоп и ещё голову пригнёт... Но в атаку, на пулемёты, скакал смело...
О бое, за который ему дали орден, дядя Миша рассказывал походя: атаковали кавалеристы высотку, немцы их из пулемёта косили. Командир заприметил в полукилометре домик и послал туда татарчонка Мишу. Бегом, в обход, а снегу по пояс. Миша обежал, влез на чердак, перед ним немецкие окопы – как на ладони.
– Два диска из ППШ выпустил, всех уложил, – вспоминает дядя Миша, – ну, тут наши и пошли...
Но мне отчего-то запомнился из его рассказа другой эпизод.
Начало 60-х годов. Горисполком Оренбурга запретил рыбачить на удочки с моста через Урал на Беловке.
– Иду, – бесхитростно повествует дядя Миша, – а там два полковника стоят в милицейской форме и рыбачат. Я к ним подхожу и говорю: «Нарушаете!» Они мне: «Всё, старшина, свободен...» Как так?! Я удочки у них из рук выхватил, об колено сломал, на мост бросил. Они мне: «В управлении встретимся!»
– И что? – замираю я.
– А ничего. Комиссар (генерал, по-нынешнему) поругал. А потом вывел из кабинета и за дверью сказал: «Молодец! Правильно сделал! Постовой – и для генералов начальник! А для полковников – тем более!»
Сегодня, подозреваю, дядю Мишу за это родное ведомство в порошок стёрло бы.
Но я вернусь к тому, с чего начал. Побеседовав, старый милиционер, покосясь на жену, предложил:
– А что, сынок, по стаканчику... Ради встречи... Я место одно знаю – тут рядом...
– И не вздумай! – орлицей налетела тётя Роза. И пожаловалась мне:
– Уж как я с ним, сынок, намучилась! Бывало, напьётся, а шпана несёт его домой, пьяного-то, и мне передаёт. Не волнуйтесь, говорят, тётя Розочка, вот и фуражечка его, и пистолетик...

Горит родной очаг!

Так вышло, что место моего рождения четырежды меняло своё название. Я родился 28 декабря 1954 года в Ворошиловграде. Мама рассказывает, что принимавшая роды акушерка хлопнула меня по заднице, и когда я заорал, сказала:
– Чую, добрий хлопец родился!
Мои родители – коренные оренбуржцы. Отец, Филиппов Геннадий Павлович – из местных казаков. Мама, Нина Николаевна, урождённая Пушкина – из мещан. А вообще-то, Пушкины – староверы из крестьян Воронежской губернии (они все чернявые, плотные, и я в них), а Матвеевы (это отец бабушки, маминой мамы) из оренбургских мещан. Имел до революции небольшую типографию, где печатал афиши и разные бланки.
В Ворошиловграде отец оказался после окончания Харьковского пожарного училища. Рассказывают о каком-то привилегированном положении офицеров (точнее, начсостава) НКВД, но он, пожарный лейтенант, получал копейки.
Родившись, я чуть не умер с голоду. У мамы был мастит, и кормить грудью она не могла. Когда бабушка, Мария Николаевна Пушкина, приехала через месяц в Ворошиловград из Оренбурга, я весил меньше, чем родился.
Молока не было не только у мамы, но и в магазинах. Но было сладкое печенье. Бабушка заваривала его кипятком, остужала, и тем отпаивала меня через соску.
Мы жили в коммуналке, и соседями нашими, по рассказам мамы, были евреи Голдованские. Они очень помогали, принимали участие в жизни молодожёнов, учили каким-то практическим навыкам. К сожалению, в семейной хронике от них только фамилия и осталась...
Меня увезли из Ворошиловграда в полуторагодовалом возрасте.
Осталось свидетельство о моём рождении на русском и украинском языках (никаких проблем, казалось бы!).
Потом Ворошиловград стал Луганском. Потом, после смерти Клемента Ефремовича, опять Ворошиловградом. Теперь это вновь Луганск.
Бедная моя Родина! Был бы я лет на пятнадцать или хотя бы десять моложе, вполне мог бы оказаться среди ополченцев. А сейчас... Господи, помоги моей Родине!

Из родословной

И ещё, не знаю, кому это будет интересно... Наверное, прежде всего мне. Дед по отцовской линии, Павел Михайлович Филиппов, из казаков, в молодости был молотобойцем в кузне. В гражданскую воевал в красном казачестве с Кашириным. Потом был, по воспоминаниям, «большим начальником». Малограмотным, но, как говорили тогда, «выдвиженцем...»
Как-то случайно, несколько лет назад, я узнал, что он возглавлял потребкооперацию Оренбуржья. Умер в 1940 году от опухоли мозга – то ли злокачественная опухоль, то ли аневризма после ранения (не раз ходил в сабельные атаки), – никто особо не разбирался в те годы. Силы был большой, но спокоен и сдержан. Помню с детства рассказы старушки-соседки: «Шурочка-то, жена, бывалочи, в ссоре все книжки в него перекидает! А он их ловит и в стопочку складывает...»
А дед по матери, старовер Аристарх, был столяром-краснодеревщиком. И требовал, чтобы жена (не правильно верующая, по его разумению) готовила ему в отдельной посуде. И помешивала отдельной ложкой. Бабушка Матрёна, по запарке, всё время путалась. «А, Бог простит!» – крестилась она, и мешала всё варево одной поварёшкой...

Это мы, Господи!

И ещё помню: 90-й, кажется, год. Мы шмонаем камеру «вышака» Кривошеева. У него – три трупа. Здоровенный парень, под два метра ростом. А на воле – страшный дефицит табака. Я из кармана кителя вытряхиваю какие-то крошки, слюнявлю клочок газеты – пытаюсь сделать самокрутку. Кривошеев в наручниках, «мордой к стене», скептически на меня поглядывает. В камере ничего запрещённого не нашли. Наручники у «ВМН» расстегнули. «Смотри, командир, как надо самокрутки смолить!» – из газеты Кривошеев свернул огромную, толстую самокрутку, набитую махоркой. А потом сыпанул мне полную горсть махорки в карман кителя... Приговорённый к высшей мере наказания поделился куревом с ментом... Кривошеева убил тюремный спецназ. А до того он порвал наручники и начал резать заточкой сотрудников. Господи, на что мы способны!

Из опыта общения с блатными...

Если начинают оскорблять, крыть матом – это фуфлыжники, черти. В 1980 году в Белой Церкви (Украина) я вдруг, молодым лейтенантом, оказался самым главным доктором артиллерийского полка. Все старшие ушли в Афганистан, а нас, «двухгодичников», «пиджаков», как я теперь понимаю, жалели.
Жена оставалась в Оренбурге, я жил при части. И вдруг в воскресенье подходит ко мне фельдшер срочной службы, младший сержант Аслан Кертиев, кабардинец. И говорит, что к его земляку, дагестанцу, приехали мать и брат. А увольнительную выписать некому! И не могу ли я отвести солдатика в гостиницу, на встречу с родными?
Привёл. Брат солдата – слегка за тридцать, очень вежливый кавказец, небольшого роста, с усиками, усадил меня за стол. Угощал очень душевно, потчевал... Был очень любезен, предупредителен. Мы с ним тепло попрощались.
Потом я спросил Аслана:
– Этот парень учитель? Музыкант? Такой интеллигентный...
– Он вор в законе. Его весь Дагестан боится и уважает...

Не торопись исполнять
приказы!

Ржищевский артполигон (Пере­яслав-Хмель­ницкий район Киевской области), 1981 год. Я слышал раньше неоднократно распространённую в армии поговорку: «Не торопись выполнять команду, подожди, пока последует её отмена». Но считал самонадеянно, что это – не вековая армейская мудрость, а некое ухищрение, чтобы избежать исполнения приказа.
И вот стоит наш артполк на полигоне, в сосновом лесу. Неподалёку – песчаный берег Днепра. Вдруг меня вызывает начальник штаба, майор Неизвестный (говорили, что его, цыганёнка, нашли во время войны, от того и фамилия), и орёт: «Лейтенант Филиппов! Где тебя черти носят? Заводи «санитарку», полк едет на очистку полигона!»
Я ещё удивился, что на ночь глядя. Месяц вся артиллерия Киевского военного округа, вплоть до артдивизионов внутренних войск, палила здесь днём и ночью. Естественно, в полях – огромное количество неразорвавшихся снарядов...
Я приказал водителю-черпаку (отслужившему год) заводить «санитарку». Сам с медицинской сумкой – рядом, на переднем сиденье. В будке – никого.
Выехали, догоняем, как я думаю, ушедший на разминирование полк.
Почти стемнело. Перед нами – степь, заросшая полынью и прочим реликтовым, сохранившимся благодаря военным, разнотравьем.
Вдруг под колесом что-то громко хрупнуло.
– Ну-ка, глянь, а то, может, у тебя какой-нибудь кардан отвалился! – командую я водителю.
Тот выскочил, глянул под колесо:
– Никак нет, товарищ гвардии старший лейтенант! Это неразорвавшийся снаряд от «Града»! Мы его переехали!
– Давай вперёд! – командую я, самонадеянный молодой дурак и засранец, – там где-то наши полигон разминируют...
Ночь была лунной, грунтовая дорога белёсая, и отчётливо видны были болванки снарядов, валявшихся там и тут, через которые мы переезжали. Некоторые с хрустом давили...
Не найдя никого в ночном поле, мы через час-полтора вернулись в лагерь.
Оказалось, что начштаба что-то напутал.
– Ты чё, на полигон ездил? – замороченно спросил майор Неизвестный, когда я доложил ему ночью о возвращении.
– Ну, вы же послали...
– Я-а?!... Ну ладно, отдыхай...
Утром я попал на настоящее разминирование. Впереди шёл специальный танк, с катком, подрывающим неразорвавшиеся снаряды. За ним – цепь бэтээров и солдат-сапёров в бронежилетах с миноискателями и красными флажками. У каждого найденного снаряда они останавливались, втыкали в землю флажок, выла сирена, все залегали, а потом они подрывали снаряд тротиловой шашкой...
С тех пор, видя сюжеты об обнаруженных снарядах, подрывать которые вызывают сапёров чуть ли не из Самары, я смеюсь. Правда, несколько истерично. Говорят, дуракам – счастье. Но для чего-то Бог нас всё-таки хранит до поры!
Кто бы мог подумать?
А вот ещё случай был. 1981 год, Киев, Крещатик – там, где теперь Майдан. Я из Переяслав-Хмельницкого (километров за сто – сто двадцать) везу в Киевский окружной госпиталь дристунов – на артполигоне дизентерия. Госпиталь на бульваре Леси Украинки. Там Бессарабский рынок, всё рядом. И вдруг моя «санитарка» – ГАЗ-66 глохнет. Ремень приводной порвался. Вообще-то, ГАЗ-66 – хорошая машина. Мы в ней по «танковой дороге», где бэтээры вязнут, спокойно проезжали. Грязь аж будку заливает, а она прёт... А тут встала. Мои дристуны вылезли. Все грязные, пропылённые. Я тоже в полевой форме, в портупее и сапогах. Подбегает к нам «гаишный» младший лейтенант. – Вы что, с ума сошли?! Сейчас здесь вьетнамская правительственная делегация поедет! Затолкали «санитарку» в какую-то подворотню. Я повёл своих солдатиков пешком в госпиталь (благо, недалеко). Пока всех сдал, стемнело. Возвращаюсь – и слышу из будки «санитарки» хор голосов. Поют что-то вроде «Запрягайте, хлопцы, коней...» Открываю дверь – там человек пять мужиков за тридцать, стол уставлен бутылками, все крепко поддатые. Мой солдатик-водитель пьян до изумления. Докладывает, тем не менее: «Машина исправна!» Оказывается, собутыльники – киевские таксисты. Один из них въезжал в эту подворотню, увидел заглохшую «санитарку». Вспомнил, как сам на такой служил. Смотался в свой автопарк, взял ремень от «Волги» (оказывается, подходит) и, поскольку смена кончилась, несколько друзей. Ну и начали квасить.
– Садись, лейтенант, пей!
– Да, блин, мне ещё сотню километров ехать в Переяслав-Хмельницкий... – А, это там, где Богдан не в ту сторону булавой указал? (подколка тех лет – дескать, на Запад надо было указывать, а не на Восток, к России!). Короче, один из таксистов сел за руль. Ехали мы долго, заезжали в какие-то деревни по пути, пили самогон... Где-то накидали нам полкузова арбузов (кавунов)... А теперь мы на грани войны...

«Вышаки»

В Оренбургском следственном изоляторе не расстреливали. Где приводили приговор в исполнение – в конце 80-х это была государственная тайна, но все зеки знали, что стреляют в Челябинске. Это называлась «исполнительная тюрьма», а по сути, такой же изолятор, как в Оренбурге. При исполнении приговора ВМН (высшей меры наказания) всегда присутствовали начальник тюрьмы (следственного изолятора), прокурор и начальник медицинской части (вот бедолага!).
Зека из камеры забирал усиленный конвой, под руки, волокли, надев мешок на голову, в специальную камеру. Там прокурор зачитывал ему отказ в помиловании. Потом подходил прапорщик и стрелял в голову из пистолета «Макаров».
Я всегда мог представить себя на месте и начальника изолятора, и даже прокурора. А уж начальника медчасти, которому надлежало зафиксировать смерть казнённого, тем более.
Трудно представить себя на месте прапорщика. Он о чём-то думал, когда нажимал на спусковой крючок? Ему давали читать уголовные дела (а в то время, уверяю вас, зря не расстреливали)?
Ходят легенды, что потом ему выдавали стакан водки, но я в это не верю. Хрен бы расщедрилась советская власть списать 1,5-2 рубля на палача!
Как расстреливали, я не видел.
А вот на расстрел в 1990 году приговорённых к ИМН (исключительной мере наказания) отправлял несколько раз. Будучи ДПНСИ (дежурным помощником начальника следственного изолятора).
На продоле «вышаков» содержалось обычно 15-20 человек. В камерах по одному – двое. Они знали расписание этапов и в эту ночь не спали.
За приговорённым к высшей мере прибывал спецконвой внутренних войск – офицер (в звании капитана, не менее) и солдаты срочной службы – два-три сержанта. Все – с армейскими пистолетами «Стечкина» в деревянных кобурах. Последние меня всегда обескураживали. Это же мальчишки! Как они дальше будут жить?! Как – понятно из судьбы хотя бы Давлатова... Но кого это интересовало?
Собирали всех, кто в эту ночь был под ружьём. Как правило, два корпусных прапорщика, дежурного опера. Всего получалось человек десять.
Мы чинно, стараясь не греметь сапогами, поднимались по железным лестницам на продол «вышаков».
Но всё было напрасно.
– За кем? – раздавалось из-за какой-нибудь железной двери.
– За Саньком, кажись...
Мы со страшным скрежетом отпирали замок камеры. Приговорённый замирал с готовностью у стены.
Я показывал ему заготовленный кляп из вафельного полотенца:
– Будешь орать, или пойдёшь мужиком?
– Да чего уж, гражданин начальник... Пошли...
Армейский конвой надевал на него особые, никелированные наручники (у нас таких не было), и мы вели его в обыскную. Там раздевали догола (меры безопасности!) и шмонали, изымая практически всё.
– Зубную щётку и пасту оставьте... – тихо просил приговорённый.
– Кариес тебе уже не грозит... – хмуро отвечал начальник спецконвоя...
За всё время подобных процедур мне искренне жаль было деда, илекского казачка лет семидесяти. У него было четыре трупа – пострелял соседей из ружья из-за земельного спора.
Когда мы вошли, я показал ему кляп:
– Как, дед, орать не будешь?!
– Да чего ж, сынок! Я над людьми поизгалялся, теперь вы надо мной, как хотите, изгаляйтесь...
И пошёл с гордо поднятой головой на расстрел.

Чистоплюям

Кое-кто, почитав мои «зоновские» заметки, особенно касающиеся расстрельных подробностей, оттопырит губы брезгливо: «В порядочном обществе замешанным в таких делах не подают руки...»
Молю Бога, чтобы ребёнка члена такого «порядочного общества» не истерзал и не убил какой-нибудь маньяк, коих ещё немало водится на наших просторах, включая оренбургские.
И тогда этот горемыка наверняка выслушал бы расстрельный приговор суда с удовлетворением.
А дальше – что? Кто приведёт приговор в исполнение, убьёт монстра? Святой дух? Ладно бы. Но нет, это приходилось делать конкретным людям.
И, поверьте, не из «любви к искусству», а по долгу службы.
Потом стали говорить: возможны ошибки. И сегодня повинные во многих смертях сидят на шее налогоплательщиков, жрут и пьют по нормам, выше, чем у наших пенсионеров, отработавших честно на государство, общество всю жизнь. И строчат жалобы: масло порционное плохо на хлеб мажется, молоко с кислинкой, мясо в супе с косточкой, вдруг подавлюсь?
В начале 90-х мне пришлось писать об одном убийце из Оренбурга. У него – 9 доказанных трупов. Причём убивал он не собутыльников во гневе, как тоже бывает, а таксистов, мужиков, занимавшихся частным извозом. Убивал с подельниками жестоко, резали ножом, били палками. Он сам мне рассказывал: «Один татарин плакал, говорил, что у него трое детей. И всё никак не хотел тонуть в Сакмаре. Мы его палками по голове, а он всё выныривал...»
Не доказаны у монстра ещё два трупа – мальчишек 8-9 лет, обнаруженных в Сакмаре утопленными, связанными проволокой. Следователь рассказывал, что они, скорее всего, стали случайными свидетелями одного из убийств, за что и поплатились...
Так вот, в 90-м году эта мразь ушла из-под расстрела. В неразберихе тех лет суд дал ему только двадцать лет лишения свободы.
Либеральная общественность, ликуйте! Он, если дожил (в тюрьмах таких гадов зеки тоже не любят), уже на свободе...
Есть такое понятие – чистоплюйство, носящее отрицательный смысл.

Давно хотел рассказать
о целительной силе чая

Тот, кто видел хоть раз «тюремный» режим в советских лагерях, может себе чётко представить, что выжить в этих камерах невозможно. Тёмные, сырые, окна закрыты, кроме решёток, ещё и металлическими жалюзи с внешней стороны. «Прогулки» – час в день в тесном «тюремном дворике» – десять-пятнадцать квадратных метров.
Тем не менее, выживали. Сидели в этом смраде, махорочном дыму, где даже у меня, курильщика, через пять минут начинала кружиться голова, по пять, десять, пятнадцать лет, а некоторые – и всю жизнь.
В 1990 году меня включили в состав «инвалидской» комиссии от медицинского отдела УВД ( или «Сано», как писали в своих жалобах по старой привычке отбывавшие срок ещё в сталинских лагерях зеки).
Мы, группа врачей, объезжали два раза в год все колонии Оренбургской области, и по ходатайству тюремных врачей давали группу инвалидности больным зекам.
Например, полная слепота влекла за собой первую группу инвалидности. Полная глухота, отсутствие одного глаза, одной ноги или руки – третью. Туберкулёзники в период обострения имели первую или вторую (неработающие) группу инвалидности, в стадии выздоровления – третью (трудоспособные с трудоустройством).
Группа инвалидности была крайне важна для заключённого. Он официально мог не работать, а значит, не платить судебные иски, алименты и т.п. Она давала преимущества при условно-досрочном освобождении. Формулировка «трудоспособен с трудоустройством» позволяла устроиться где-то в тёплом местечке, в отряде, столовой, на подсобных работах. А не катать тачку на глиняном карьере, на морозе, часами стоя на плацу при пересчётах.
К слову, пенсионный возраст в колонии в расчёт не принимался. Каждый зек старше шестидесяти лет оценивался на предмет «остаточной трудоспособности» индивидуально.
Так что зеки нашу комиссию любили и уважали.
Так вот, поездив по оренбургским зонам два года, я убедился, что зеки, даже в преклонных летах, практически никогда не страдали от «бича» вольных мужиков – инсультов, инфарктов. Раки различных локализаций, включая лёгкие, желудок, у них также были крайне редки. Причём я говорю сейчас не о «случайных пассажирах», залетевших в тюрьму на пару лет, а о рецидивистах, проведших за решёткой большую часть жизни.
Ничем, кроме как непомерным, с утра и до ночи, употреблением чая, я, как доктор, этого объяснить не могу.
Вообще, чай в зонах употреблялся в огромных количествах. На воле чаще всего вспоминают о «чифире» (ударение в разных регионах делают то на первое, то на второе «и»). Но это – роскошь, доступная далеко не каждому зеку. В основном пили «купчик», у вохры он же – «конвойный» чай.
В кипящую на плитке литровую эмалированную кружку засыпали примерно пятьдесят граммов чёрного чая, ждали, когда он поднимется «шапкой», но не вскипит, снимали, накрывали крышкой, «запаривали» минут пять. А потом пили.
Я тоже по утрам, приходя в санчасть, заботами дневальных, шарахал объёмистый, «воровской» бокал такого чая. Он шибал по мозгам, как портвейн. Мигом снимал усталость, сонливость, давал энергию, повышал настроение.
А ещё после крепкого чая наступала кратковременная тошнота. Чтобы её снять, зеки сыпали на язык щепотку соли. Тошнота наступала из-за резкого падения уровня сахара в крови. Так что чай можно рассматривать и как профилактику сахарного диабета, которого, кстати, в лагерях тоже практически не было.
Чай (обязательно чёрный, зелёный не котировался) был в зоне универсальной валютой. Можно было рассчитаться «замуткой» (на одну заварку), пачкой, или «плитой». Плиточный чай – сейчас его, кажется, и вовсе не выпускают, ценился особо. Из-за крепости. Ещё любили индийский – «индюшку», краснодарский, азербайджанский. Цейлонского тогда уже достать было невозможно. Самый бросовый – грузинский. Дерьмо, черенки, «запаренный веник». К слову, странно, что наши грузинские братья всерьёз рассматривали его как конкурентно способный продукт на мировом рынке. И попрекали им нас, россиян...
Так что пейте, друзья, больше чая!
Если я, курильщик и толстяк, доживу до преклонных лет (пока мне наклёвывается шестьдесят), то посвящу чаю целую оду.
А если серьёзно, то жаль, что нет настоящих медицинских клинических исследований о влиянии чая на организм. Одни слухи, домыслы, байки.

Если уж так заинтересовала
тема чая, продолжу...

Чай (чёрный) в зоне можно было приобрести в ларьке на заработанные или присланные деньги (по безналичному расчёту), не более ста граммов в месяц. Понятно, что нормальному зеку этого хватало на день-два. На особом и тюремном режиме полагалось и вовсе официально, в ларьке, пятьдесят граммов зелёного чая. Это – вообще ничто. Тем более, что зеки считали зелёный чай «беспонтовым». Не буду спорить, я его тоже не пью.
Поэтому чай в зоны шёл буквально пудами нелегально. Проносили его в основном вольнонаёмные сотрудники, прапорщики-«контролёры», солдаты конвойной службы меняли на зековские поделки – «шаробешки». Тюремные офицеры, по крайней мере, в моё время, до такого не опускались. Стоила пачка чая в зоне раз в десять-двадцать дороже, чем на воле.
Проносили чай со свиданий. Например, в варенье. В литровой банке со смородиной, перекрученной с сахаром, в итоге оказывалось пачек пять (стограммовых) чайной заварки. Заливай кипятком, «поднимай» на плитке и пей!
Зоновское руководство об этом знало, но особенно с нелегальными поставками чая не боролось. Более того, когда надо было сделать план, поработать сверхурочно, начальник колонии – «хозяин» распоряжался из личных запасов выдать бригаде коробку (сто пачек) чая.
Но чтобы «хапнуть» чайку, его надо было на чём-то «поднять»!
В отрядах в советское время стояли «чифирбаки» – титаны с кипятком. Но если залить таким кипятком даже хороший чай, получится мутная бурда. Чай должен подняться «шапкой» на огне, потом «запариться».
Для этого полулегально (до шмона пожарников) во всех каптёрках–«биндюжках» стояли электроплитки. Часто – самодельные, с ложбинками для спирали, выточенными в кирпиче или вылепленными из огнеупорной глины. Спирали крутили сами из проволоки «нихрома», которую приносили с производственных объектов.
Запаренный чай в эмалированной литровой кружке с обмотанной нитками ручкой (чтоб не обжигала) пили чинно, компанией, или «семьёй». Куда там китайцам с их чайными церемониями! Кого ни попадя в такую компанию не пускали. Только своих, проверенных...
Это – в идеале. На практике же часто зеки оказывались в камерах следственного или штрафного изолятора, тюремного режима, где электроплитки были официально строго запрещены. Тогда чай «поднимали» с помощью костерка, сжигая подручные средства – одеяла, простыни. Но чаще сооружали «мутильники» – кипятильники. Проще всего – из сломанного пополам лезвия бритвы «Нева». С вставленной между обломками спичкой, обмотанной нитками, с прикрученными проводами. Провода подсоединяли к патрону лампочки. Иногда лезвия–«мойки» не было, и в ход шли любые железки. Часто свет замыкало на всём продоле, зеки, получив удар током, летели кубарем с верхних шконок, но стремление попить чайку пересиливало всё!
Отец, бывший в своё время начальником колонии строгого режима, как-то рассказывал: во время приёма заключённых в штрафном изоляторе к нему обратился старый уркаган, сидевший ещё со сталинских времён. Стоял перед «хозяином» чинно, руки за спину, и нёс какую-то околесицу. Отец не сразу смекнул, в чём дело. А потом догадался. Зек встал спиной к стене, где была электророзетка. И пока прикалывался с начальником, умудрился сунуть туда провода принесённого с собой кипятильника и замутить в прикрытой «робой» кружке с водой чай! Отец только посмеялся над его сообразительностью.
К слову, спитая чайная заварка – «нифеля», тоже не пропадала. Во-первых, заваривали «вторяк», а то и «третьяк». Потом сушили «нифеля» на батареях и умудрялись проварить ещё раз. А совсем уж спитая заварка прекрасно удобряла комнатные цветы в отрядах. Правда, от неё заводились мошки, но быстро исчезали. У меня в Доме Советов в кабинете было несколько комнатных цветов, росших практически на одних «нифелях».
А ещё чиновники периодически бегали ко мне и просили:
– Геннадьевич, одолжи чая на замутку!

Мотин рай

Согласно Всесоюзной переписи 1989 года в Акбулакском районе Оренбургской области числилось всего два лица еврейской национальности. Одним из них был Матвей Моисеевич Рабинович, вторым, вернее второй – его престарелая мама. Матвею Моисеевичу, или как звали его, Моте, было под шестьдесят. Его маме – и вовсе под девяносто.
Когда-то Мотя служил опером в уголовном розыске милиции соседнего городка Соль-Илецка, но по причине пристрастия к «зелёному змию» был уволен досрочно и без эмвэдэвской пенсии.
– Мы, евреи, пить не умеем, – объяснял Мотя, – нам надо либо всю жизнь трезвенниками оставаться, либо уж пить до конца, и с этим ничего не поделаешь...
Впрочем, по-настоящему пьяным Мотю никто никогда не видел. Выпивать он начинал с утра, что-нибудь непритязательное – портвейн, водку, а то и самогон. При этом свою работу «вольнонаёмного» юрисконсульта в исправительно-трудовой колонии усиленного режима на Мелгоре исполнял успешно, начальство его ценило. Разве что запашок иногда выдавал.
А ещё Мотю часто посылали в командировки, особенно в Москву, когда надо было что-то достать для зоновского производства, «выбить», как говорили тогда, сверх лимитов. С этим он справлялся отлично. Набирал в оперчасти целый портфель изъятых у зеков «шаробешек» – разных ножичков с наборными плексигласовыми рукоятками, авторучек, мундштучков, резных курительных трубок и отправлялся в столицу. Там презентовал все эти ничего не стоящие, но оригинальные, окутанные ореолом секретности «мест не столь отдалённых», безделушки, и добивался желаемого.
Но и опером, судя по всему, когда-то он был не плохим. Как-то мы, группа офицеров-тюремщиков, вместе с Мотей попали на совещание родного ведомства, которое проходило в Соль-Илецке. После окончания его зашли в местную забегаловку – выпить. И пока остужались пивком, у одного из наших спёрли портфель. Ничего ценного, а вот за утерю бывших в нём бумаг с грифом «для служебного пользования» можно было получить по башке.
Мотя, узнав об этом, тут же метнулся на выход. И через четверть часа вернулся с портфелем.
На вопрос, как ему удалось так быстро найти похищенное, пояснил скупо:
– Тут, возле пивнушки, всегда блатные тусуются. Ну, подошёл, перетёр. Кое-кто меня ещё помнит. Вот и отдали...
Мотя и его мать были из одесских евреев, эвакуированных в Оренбуржье во время войны. К середине 80-х годов вся их родня уже проживала в Израиле.
Как-то раз мы сидели с ним на берегу маленькой степной речушки. Было лето, вечерело, по степи гулял лёгкий ветерок. На костерке в ведре булькали раки. Мы попивали раздобытый где-то Мотей по причине «сухого закона» самогон.
– Матвей Моисеевич, а что ты в Израиль не уехал? – поинтересовался я. – У тебя же здесь родственников никого не осталось...
– Это точно, – кивнул Мотя, – я на прошлой неделе по телефону с ними разговаривал. С Тель-Авивом. Они мне кричат в трубку: «Мотя, приезжай, здесь рай!» А я отвечаю: «Какой, к чёрту, у вас там рай, в жаре и пустыне. Это у нас тут рай!» – и он указал на зелёную, не выжженную пока солнцем, благоухающую разнотравьем окрестную степь, на оранжевых раков в ведре, на вместительную бутыль чистого, как слеза, на пшенице настоянного самогона...
Я с ним легко согласился.

Русский немец

А вот ещё история, которая в чём-то перекликается с предыдущей.
Немцы, в основном меннониты, поселились на просторах Оренбургской губернии в середине XVIII века. К началу 90-х годов прошлого теперь столетия их насчитывалось около 43-х тысяч человек. К середине 90-х – уже менее двух тысяч. Остальные уехали в Германию. Но были и те, кто вернулся.
Итак, представьте себе нашего, оренбургского немца, всю жизнь проработавшего механизатором в колхозе Переволоцкого района, который уже в зрелом возрасте, поддавшись на уговоры родни, убыл на «историческую родину» для постоянного проживания.
В Германии ему однозначно не нравилось. После наших степных просторов хорошо обжитое и плотно застроенное пространство европейской страны казалось тесным, а быт – уж слишком регламентированным.
Наш немец устроился работать шофёром, возил на грузовичке продукты в магазин, который держал настоящий, скажем так, немецкий немец.
Однажды наш немец, доставлял хозяину мешки с сахаром. Поскольку мешков было много, он по нормальной, русской привычке, завёз один к себе домой – в хозяйстве сгодится.
Немецкий немец, принимая доставленный в магазин товар, не досчитался одного мешка.
– Блин, небось, когда на складе грузили, объегорили... – посетовал русский немец.
Но немецкий немец заявил, что работает с этим поставщиком много лет, и тот ни разу не обманул его ни на грамм. А здесь целый мешок! Такого просто в принципе быть не может.
– А-а, понятно, – нашёлся наш немец. – Это я по дороге в кафешке остановился, и пока отсутствовал, кто-то из будки мешок дюзнул!
Немецкий немец покачал головой. Потом велел загрузить в кузов мешок сахара, сел в кабину и приказал русскому немцу ехать в кафе, где он останавливался.
Тот привёз его в первое, попавшееся по пути.
– Вытаскивай мешок. Ставь вот сюда, на обочину, – распорядился немецкий немец.
Наш исполнил всё в точности.
– Теперь поехали...
Сутки спустя он опять сел в кабину рядом с нашим немцем:
– Поехали в то кафе...
Приехали. Мешок с сахаром всё так же сиротливо стоял на обочине.
– И ты мне рассказываешь, что у тебя такой же из будки украли?
Нашего немца судили и приговорили к скольким-то там дням домашнего ареста. Надели на ногу электронный браслет. Наш немец его вечерком сковырнул. После чего его оштрафовали.
Наш немец окончательно разобиделся, послал «историческую родину» куда подальше и вернулся в Россию, в Оренбуржье.
Впрочем, конец истории был трагичен. Наш немец опять стал работать в колхозе, на тракторе. А известно, какие в нынешних колхозах трактора! Выпущенные ещё в период процветания «исторического материализма». И нашего немца однажды убила какая-то оторвавшаяся от двигателя деталь.
Но, по крайней мере, он прожил жизнь, как хотел, и покоится теперь на своей настоящей Родине, на кладбище, где лежат его предки...

Прочитано 658 раз
Филиппов Александр

Александр Геннадьевич Филиппов родился в 1954 году в г. Ворошиловграде (ныне Луганск) на Украине. Окончил Оренбургский государственный медицинский институт, Академию государственной службы при Президенте РФ. Работал терапевтом, служил в армии, органах внутренних дел, консультантом в информационно-аналитическом отделе аппарата Законодательного собрания Оренбургской области, заместителем главного редактора газеты «Южный Урал». Майор внутренней службы запаса.
Прозаик, печатался в журнале «Москва», альманахах «Каменный пояс», «Гостиный Двор», коллективных сборниках. Автор нескольких книг прозы, член Союза писателей России, председатель правления Оренбургской областной писательской организации в 2010-2011 годах. Лауреат губернаторской премии «Оренбургская лира» (2004), региональной литературной премии им. П.И. Рычкова (2007).
Живёт в Оренбурге.

Другие материалы в этой категории: « Сказки для Златы Всё по-честному »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены