Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Аномальная зона (продолжение)

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Понедельник, 13 Август 2012 17:01

Аномальная зона (продолжение)

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

9.

Хозяином дома оказался здешний егерь – толстенький, с брюшком, невысокого роста, лет шестидесяти, но не по возрасту и комплекции подвижный, улыбчивый да приветливый. И то – поживёшь на отшибе, в такой глухомани, небось каждому гостю рад будешь.
Его круглая, то ли выбритая хорошо, то ли изначально безбородая физиономия лоснилась как масляный блин, подрумяненная свежим, особо полезным для здоровья хвойным воздухом, крупное страусиное яйцо лысины бросало блики в такт гостеприимным поклонам, ахам да охам, которыми он встретил заблудившихся, измождённых от усталости и скудной кормёжки путников.

Звали егеря по-таёжному основательно – Пётр Пименович, а если проще – то Пимыч.
Он проводил их в избу – по-местному заимку, растопил печь. Чмокая голенищем ялового сапога, раскурил самовар на крыльце. Накрыл в горнице стол – поставил тарелку с салом, кольцами лука, чугунок с холодной, загодя отваренной картошкой в мундире, эмалированную миску с сотовым мёдом, напластал широченных, в две ладони, ломтей серого, ноздреватого, умопомрачительно пахнущего хлеба, а в завершение украсил аппетитный натюрморт литровой бутылью прозрачного, словно детская слеза, самогона.
– Вы, робяты, сперва водочки тяпните, – потчевал он и без того истекающих голодной слюной гостей. – Самогоночка вам пустой желудок расправит. А потом вы стенки нутра сальцем смажете, картошечкой сдобрите. А уж под самый конец – медком, чаем. Я знаю, как оно бывает. Сам скока раз по младости в тайге не жрамши блукал. Если сразу с голодухи харчей напороться, можно заворот кишок запросто получить!
Путешественники пили самогон из мутных от старости гранёных стаканов, набивали рты салом и рассыпчатой, плохо очищенной второпях от кожуры картошкой, сочно хрустели луком, приправляя его мёдом, который черпали поочерёдно большой, не помещающейся во рту деревянной ложкой, и были счастливы. Чувствительный, как всякий творческий человек, Богомолов прослезился от переполнявшей его благодарности, а порывистый Студейкин обнял растроганно хозяина за мягкие плечи. Даже сдержанный Фролов, стрельнув у егеря сигарету, расплылся в благодушной улыбке.
Узнав, что идут его новые знакомые от села Острожского, Пимыч всплеснул удивлённо руками:
– Эк вас, робяты, куда занесло! Это ж, почитай, на сотню километров южнее! И то если по прямой чесать. А по нашим буеракам – так все полторы сотни выйдет!
– И куда ж мы таким образом пришли? – полюбопытствовал капитан.
– На сороковой кордон, самый дальний в районе. Тута на скока вёрст ни единой души вокруг!
– А Гиблая падь где? – уточнил Студейкин.
– Да вот она, – улыбаясь приветливо, обвёл рукой окружающее пространство егерь. – Один я тут, как перст, государственные интересы блюду!
– Может, охотники к вам заходят? Или ещё кто-нибудь. Старатели например… Бродяги? – подозрительно прищурившись, проявил свою ментовскую сущность Фролов. – Гости часто бывают?
– Бывают, – охотно согласился Пимыч. – Да тока так редко, что почитай совсем не бывают. Давеча… лет пять уж назад… из леспромхоза начальство какое-то наезжало. На вездеходе. Посмотрели, как я тут обитаю, грамоту почётную за безупречную службу вручили, завалили сохатого и уехали. С тех пор, дай бог памяти… окромя вас и не было никого!
– А вы что ж, один проживаете? – буравя взглядом егеря, допытывался милиционер.
– А што! – беззаботно отозвался хозяин. – У меня лошадка есть, «Буран» – моциклет специальный, по снегу ездить. Два раза в году в райцентр наведываюсь – зарплату да пенсию получить. Харчи беру, припасы для ружьишка, чаю, курева, мучицы мешок, бензина для моциклета. Мне и хватает. Да ещё для Лешего овсеца… Тем и сыты.
– Какого Лешего? – насторожился милиционер.
– Да меринка моего! А кобель, Валетка, – указал егерь на крутившуюся у стола лайку, – с охоты питается. Каку дичь для меня скрадёт – то и полопает! А вы, робяты, извиняйте за любопытство, пошто здесь шландаете? По обличью – так не промысловики вроде…
– Охотники-любители, – опередив товарищей, чтоб не сболтнули лишнего, ответил Фролов. – Пошли по уток, да вот… заплутались.
– Бывает, – сочувственно кивнул Пимыч. – Тайга – дело сурьёзное. Тут недолго и до беды… Ну а раз обошлось, давайте ещё по стаканчику. Для сугрева и поднятия сил!
Разморённый едой и выпивкой Богомолов вспомнил, что он всё-таки писатель, какой-никакой, а инженер человеческих душ, призванный изучать типажи людские, а потому повернул разговор на лирическую стезю:
– Так вы что ж, Пётр Пименович, один-одинёшенек, без супруги, здесь проживаете?
– Была баба, – отмахнулся хозяин, – да сбежала. Скушно ей, вишь ли, в моей глухомани… И дочурку забрала. А и шут с ними. По хозяйству я и сам, без баб, управлюсь.
– Охотитесь? – подключился к разговору Студейкин.
– Конечно! – радостно согласился егерь. – Нешто без охоты тут проживёшь? Мясца надоть, не без этого. Пушнина опять же… Промышляю по мелочи. Белка, куница, горностай. Бывает, и соболька подстрелю…
– В глаз бьёте? – восхищённый заранее, уточнил журналист.
– А то куда ж? Не в задницу ж! – добродушно хохотнул Пимыч. А потом поднялся из-за стола, предложил:
– Вы, робяты, отдыхайте, ешьте да пейте. А завтра я вас на Большую землю сведу. Без меня вам отседа сроду не выбраться. Здесь кругом сплошные болота. Диву даюсь – как живыми до меня добрались?
Сославшись на хозяйственную надобность, егерь вышел из горницы, и в маленькое, грязным стеклом покрытое оконце было видно, как отправился он в сараюшку рубленую и скрылся из глаз, прикрыв за собой дверку.
Фролов, оторвавшись от окна, повернул посерьёзневшее разом лицо к попутчикам:
– Ох, не прост этот лесовик, чую, не прост. Не зря он здесь, в болотах, сидит…
– А по-моему, чудный мужик, – возразил Богомолов. – Естественный во всех проявлениях. О таких, как он, книги надо писать…
– Да погоди ты с книгами! – поморщился с досадой милиционер. – Посоображай лучше, чего ему в этом гиблом месте делать? Здесь от одного гнуса, не говоря уже об одиночестве, с ума сойдёшь. Что, нельзя было заимку подальше от гнилой топи поставить? У них, таёжных егерей, участки в тайге ого-го! На любом целое государство европейское разместиться может. Вот и выбрал бы, где посуше да к людям поближе. Так нет, в самую глухомань, в болото залез…
Вернулся хозяин с охапкой больших шкур – медвежьей, волчьей, лосиной.
– Я вам, робяты, уж извиняйте, на полу постелю. Мех чистый, проветренный. У меня и одеяла найдутся…
Застелив шкурами пространство в углу хаты, он предложил радушно:
– Лягайте. Чать, намаялись-то по дороге…
Фролов с Богомоловым, не раздеваясь, дружно свалились спать. А подзарядившийся калориями Студейкин, благо что вечереть лишь начинало, вышел вслед за егерем во двор. И несмотря на запрет капитана принялся выспрашивать осторожно:
– А что, Пётр Пименович, не встречали ли вы часом в здешних краях кого-нибудь… необычного?
Оглаживающий щёткой смирного каурого меринка егерь оглянулся через плечо удивлённо:
– Зверя, што ль?
– Ну как бы поточнее выразиться… не совсем зверя. А, скажем так, некое существо в человеческом обличье…
– Это вы про лешего? Так я вам прямо скажу: нету его. Бабьи сказки!
– Хороший у вас конёк, – зашёл с другого бока к волнующей его теме журналист. – Упитанный. Это я вам как бывший ветврач ответственно заявляю… Животных я, Пётр Пименович, люблю, прямо-таки обожаю. Изучаю их с научной целью, в газетах про них пишу…
– А чё про него писать? Мерин – он и есть мерин, – стоя спиной к журналисту, не поддержал разговор егерь.
– Я не о домашних животных пишу, – доверительно наклонившись к нему, сообщил Студейкин. – А о неизвестных науке. В некоторых изданиях, рассказывающих о вашем крае, упоминаются странные… существа. – И потом огорошил вопросом: – Вам, Пётр Пименович, снежного человека… ну, вроде неандертальца, в здешних местах не доводилось встречать?
Егерь вдруг приметно вздрогнул, ещё более оборотился к журналисту спиной, скрывая лицо, и быстро-быстро зачастил щёткой по боку меринка: ширк-ширк-ширк… И ответил напряжённо, неискренне:
– Никого, гражданин учёный, я здесь не встречал. Ни диких людей, ни обнаковенных… Говорю же, приезжали лет пять назад из леспромхоза… лося завалили… Так у них лицензия на отстрел была…
Сконфуженный явным нежеланием егеря поддерживать разговор Студейкин пробормотал виновато:
– Что ж… Извините… Я просто так, из чистого научного интереса, полюбопытствовал…
И отошёл, обескураженный переменой, произошедшей со словоохотливым добряком – хозяином заимки.
Выйдя за пределы огорожённого плетнём двора, он принялся бродить вокруг заимки, не удаляясь, впрочем, далее десятка шагов: уже смеркалось, а тайга и болота были совсем рядом. Не ровен час ещё заблудишься на ночь глядя…
Движимый праздным любопытством, журналист обошёл хозяйственные пристройки – бревенчатый сарайчик, конюшню для меринка, баньку, пару стожков сена, и оказался на задах избы. Здесь, судя по свежевскопанным грядкам, грудам пожухлой картофельной ботвы, у егеря был огород. Он тянулся метров на сто, к самому болоту, которое сейчас парило, клубилось туманом и выглядело в накатившихся сумерках особенно зловещим.
Неожиданно, бросив взгляд под ноги, Студейкин застыл, будто поражённый разрядом молнии. На одной из вскопанных гряд он увидел отчётливый отпечаток человеческой ступни. А рядом – ещё один. Цепочка следов тянулась от болота к избе. Журналиста поразило даже не то, что прошедший здесь человек был бос. А то, что, если перевести отпечатки его полуметровых стоп на размер обуви, то, наверное, выйдет шестидесятый какой-нибудь, никак не меньше!
Поскольку ноги у егеря, как заметил ранее журналист, были вполне нормальные, не более сорок третьего размера, следы принадлежали неизвестному великану, который вышел босиком из болота, подошёл к избушке, а может быть, и вошёл в неё.
Поёжившись, Студейкин отправился в дом. Его вдруг охватил безотчётный страх, даже ужас. Ни словом не обмолвившись о случившемся ни с хозяином, ни с попутчиками, он лёг на краешек медвежьей шкуры возле Богомолова, сунул под голову какой-то брошенный на пол егерем специально для гостей тюфяк и, несмотря на крайнее смятение от увиденного только что, почти мгновенно уснул.

10.

Утром Пётр Пименович был опять радушен и хлебосолен. На завтрак он приготовил гостям наваристую похлёбку из дикой утки, вяленую рыбу, миску солёных грибов, приправленных местной духмяной травкой, крепкий чай из пыхтящего паром латунного самовара.
– Я здесь без электричества, телевизоров всяких живу, – ворковал он, потчуя путников. – Даже не знаю, к примеру, кто вместо Путина президентом России стал. Да мне ваще-то и один хрен. Я и при Брежневе, и при Ельцине зверя промышлял. Счас даже легше стало – отчётов меньше. А еда… Как при коммунистах с огорода и тайги кормился, так и при нынешних… как их назвать-то?.. демократах, што ли?
– Прекрасно. У вас, можно сказать, полный суверенитет, – согласился Фролов. – Даже если все города погибнут от катаклизма какого-нибудь, вы здесь и не почувствуете… А нам пора и честь знать, – встал он из-за стола. – Провожайте гостей, Пётр Пименович, в цивилизацию окаянную!
Быстро собрав нехитрые пожитки, путешественники, не без сожаления оставив приветливую заимку, вслед за егерем углубились вновь в хмурую, насторожённую к чужакам, тайгу.
Рано утром Студейкин, выбрав момент, – будто до ветру, – сбегал за избушку, но следов, обнаруженных давеча, уже не нашёл. Гряды были разрыхлены, и перепачканные землёй грабли валялись тут же. На обратном пути он столкнулся с хозяином.
– А я тут огородиком занимался, – словоохотливо, хотя журналист и не спросил его ни о чём, пояснил егерь. – Озимый лук посадил. Весной, чуть снег сойдёт, у меня вот такое перо вылезет! – показал он, раздвинув руки на метр. – Лук в тайге – первое дело. От цинги, от простуды…
И теперь, бредя за товарищами, Студейкин молчал, соображал замороченно: наяву ли наткнулся он на следы огромных босых человеческих ног или они ему только привиделись?
– Я вас, робяты, на лесосеку выведу, – объяснял попутчикам шагавший бодро впереди с длинным шестом в руках Пётр Пименович. Низкорослый, толстенький, в брезентовой плащ-накидке, шляпе и броднях с отвёрнутыми голенищами, он походил на сказочного Кота в сапогах. – Тут, если напрямки, километров пятнадцать идти, не больше. А по просеке ещё через пару-тройку часов ходьбы вы на грейдер выйдете. Там уже лесовозы ходят. Не так часто, конечно, как троллейбусы в городе, – хохотнул он. – Но пара машин за день обязательно проезжает. На них и до райцентра доберётесь.
Говоря так, егерь шёл шустро, катился колобком сквозь заросли мелколесья, и под ногами едва поспевавших за ним путешественников то и дело хлюпала, проседая, насыщенная влагой земля.
– Тут, робяты, везде болота, – охотно пояснил им Пимыч, прощупывая ловко перед собой почву палкой. – Кладовая солнца, во! Так про наши места при Советах ещё говорили. Торфа здесь видимо-невидимо. А ещё нефти да газа. Тока, как сказывают, добывать пока дорого. Надо сюды через топи дороги мостить…
– Нефть – это хорошо, – кивал Фролов, а потом, будто невзначай, поинтересовался: – А золото есть?
– Золото? – равнодушно переспросил Пётр Пименович. – Есть, наверное. По речкам старатели испокон веков его помаленьку моют. Да я им не интересуюсь. На што мне золото? Ежели тока зубы вставить? Так они у меня, слава те господи, свои, непокупные. Гвоздь, к примеру, али стальную проволоку, как клещами перекушу…
В предвкушении скорого окончания затянувшегося путешествия шагали быстро. Даже упитанный Богомолов не отставал, легко неся не отягощённый провизией рюкзак. Тайга, прежде чем выпустить скитальцев из своих тесных и сумрачных объятий, ещё больше нахмурилась напоследок, напустила тумана, острее запахла камышом и болотной гнилью.
– Щас зыбун минуем и, считай, вы дома! – воодушевлял путешественников егерь, тыча перед собой шестом, и предупреждал заботливо: – Вы только, робяты, за мною след в след ступайте! Здесь место самое гиблое. Шагнёте не ровен час в сторону, и ухнете в трясину по самую маковку, как в преисподнюю!
Растительность опять поредела, деревца захирели, вечнозелёная хвоя подёрнулась ржавчиной, в изобилии торчали из топи лишь их окостенелые остовы, которые на фоне чёрного с белыми пятнами кучевых облаков неба, смотрелись особенно зловеще. Пётр Пименович, уже по колено увязая в трясине и по этой причине поддёрнув голенища бродней, шагал уверенно, не забывая, впрочем, щупать перед собою почву шестом.
– Щас посуше будет, – успокаивал он перемазавшуюся с ног до головы болотной грязью, заметно выбившуюся из сил троицу. – Вот здесь по кочкам – скок да скок! И почитай вы уже дома…
– Ты, блин, как Иван Сусанин, – бурчал шагнувший мимо кочки и провалившийся чуть ли не до пояса в зловонную жижу Фролов. – Всё щаскаешь, а мы уже полдня по этому чёртову болоту плутаем!
– И ещё, осмелюсь заметить, – с лёгкой одышкой вставил журналист, – что мимо вот этого сожжённого молнией кедра мы уже проходили.
– Э-э, милай! – обернул к нему приветливое лицо егерь. – Молния – она ж дура! Бьёт по всему, что выпячивается, высовывается выше других. Это как у людей. Возомнил о себе, вознёсся над обчеством, и тебе раз по башке! И наше вам с кисточкой! Тута деревьев таких тьма.
– Ты, Александр Яковлевич, знающему человеку не мешай, – вступился за проводника Богомолов. – Он, в отличие от тебя, настоящий следопыт, урождённый таёжник. А ты лезешь со своими советами… Тоже мне, Чингачгук – длинный язык…
Студейкин замолчал обиженно, поправив сбившиеся на кончик носа очки, с сомнением посмотрел на одиноко стоявший, могучий некогда, а сейчас угольно-чёрный ствол кедра, и побрёл вслед за товарищами, с чмоканьем выдёргивая ноги из вязкой трясины.
Впрочем, идти опять стало легче – болото словно выдохлось, обмелело, кочки сменил хоть и пружинящий под ногой, но всё-таки крепкий дёрн.
– Ну вот, – с удовлетворением обернулся к попутчикам Пётр Пименович, – почитай, пришли. Давайте передохнём здесь, и на просеку. Может, повезёт, лесовоз попадётся попутный. А нет – так тут и до грейдера рукой подать.
Путники, ощутив впервые за несколько часов ходьбы твёрдую почву под ногами, повеселели, со стоном сбросили рюкзаки, распрямили затёкшие плечи.
– Ну и места у вас, – покачал головой Фролов. – Действительно гиблые. Если бы не ты, Пимыч, нам бы самим сквозь это болото никогда не пробраться.
– Эт точно, – легко согласился проводник. – Я эту тропку сызмальства знаю. Мне её дед показал. Здесь ведь как? Взял чуть в сторону – и поминай как звали. Вот вы, к примеру, могли бы тем же путём назад вернуться?
– Нет, – покачал головой капитан. – Уж больно мудрёно шли. Я сперва дорогу примечал, а потом плюнул на это дело. Деревца, кочки – один и тот же ландшафт, никаких надёжных ориентиров.
– То-то же, – с удовлетворением кивнул егерь. – Чужаку туточки верная гибель. Без меня вам из этих болот живыми не выбраться… Ну, ладно. Вы, робяты, располагайтесь, отдыхайте, а я… до ветру отлучусь. Нужду справить.
Не снимая вещмешка, он юркнул в густые заросли дикой малины.
– Вот ведь… дитя природы, – завистливо посмотрел ему вслед Богомолов. – Старше нас лет на двадцать, а кажется, и не устал совсем. А меня прямо ноги не держат. – И решительно опустившись на траву, вздохнул мечтательно: – Эх, подхарчиться бы…
– Нечем, – покачал головой Студейкин. – Можно было бы, конечно, попросить у Пимыча провианта в дорогу, да неудобно. Мы и так изрядно от его запасов отъели. А он пообещал – к вечеру дома будем.
Фролов молчал угрюмо, курил позаимствованную у хлебосольного хозяина волглую от болотной сырости «Приму». Сизый дымок плыл на неощутимой волне ветерка, сдабривая табачным запахом гнилостное зловоние топи.
– Что-то провожатый наш засиделся, – хмыкнул озабоченный долгим отсутствием егеря журналист.
Он встал, с отвращением стряхнул с джинсов прилипшие к штанинам мокрые стебли болотных растений, постоял, тревожно озираясь вокруг, а потом зашагал в том же направлении, в котором удалился Пётр Пименович. Для Александра Яковлевича наступил решающий момент. Переговорив с егерем наедине, он рассчитывал прояснить ситуацию с человекоподобными следами, обнаруженными вчера возле заимки.
Опасаясь застать провожатого в деликатном положении, Студейкин, ступив в заросли, окликнул негромко: – Пётр Пименович! Вы где? Можно с вами поговорить?
И обведя взглядом открывшееся пространство, сразу же увидел егеря. Тот стоял у самого края болотной топи и, нагнувшись, прилаживал к ногам чудные приспособления – короткие и широкие, вроде лыж, плетённые из лозы. «Мокроступы!» – вспомнил название этой обувки много читавший любознательный журналист.
– Интересная штука, – похвалил егеря Александр Яковлевич. – Это для того, чтобы по болотам ходить?
– Ага, – распрямившись и подняв покрасневшее лицо, глянул недовольно на Студейкина егерь. – По самым непроходимым местам пробраться можно… – Пётр Пименович потопал мокроступами по траве. – Дальше без такой обувки – никуда!
– А… мы как же? – удивился журналист. – У нас такой нету…
– А вам и не надо, – усмехнулся недобро егерь. – Вы уже пришли. Прощевайте, робяты. Вам всё одно пропадать, а мне ещё засветло домой успеть надо.
– К-как… пропадать? – задохнулся от неожиданности Студейкин. – П-почему… пропадать? – А потом озарённо воскликнул: – Вы что, нас одних здесь бросаете?!
– Бросаю, бросаю, – сварливо согласился Пётр Пименович и, ступив на хлюпнувшую податливо поверхность болота, зачапал, высоко задирая ноги в мокроступах при каждом шаге, прочь от островка суши, на котором притулились уставшие путешественники.
– Э-эй! Вы куда? – послышался голос Богомолова.
Он и милиционер подоспели к моменту прощания, и теперь смотрели обескураженно на удалявшегося егеря.
– Мы же не знаем, в какой стороне дорога! – в отчаянье крикнул ему журналист.
– А нету тут никакой дороги, – охотно отозвался Пётр Пименович, не оборачиваясь и живо шлёпая мокроступами по трясине. – Тута на сто вёрст одни болота кругом!
– Стой, сволочь! Стрелять буду! – сорвал с плеча ружьё Фролов.
– Стреляй, милай! Тока патронов у тебя нету, – опять подал голос удаляющийся стремительно егерь.
Капитан переломил ружье, глянул в каналы ствола, потом схватился за патронташ. Там оказались лишь стреляные латунные гильзы. Выругался сквозь зубы:
– Вот чёрт! Точно, украл, гад, патроны! – И, недолго думая, вытащил из-за пазухи пистолет, передёрнул затвор: – Стоять, гнида! Я для тебя пулю найду!
Пётр Пименович оглянулся опасливо и, оценив расстояние, облегчённо махнул рукой:
– Из этой пукалки не дострелишь, начальник! Я тебя, мента, враз раскусил! Не будешь в чужие дела нос совать! Счастливо оставаться, робяты! Из этих болот ещё никто живым не вертался!
И растворился в накатившихся сумерках, только слышались в отдалении в мёртвой тиши слабые шлепки мокроступов.

11.

– Он что, с ума сошёл? – недоумевал Богомолов. – Интересно, какая муха его укусила?
– Золотая, – процедил сквозь зубы, пряча пистолет, Фролов. А потом, вновь принимая командование на себя, приказал: – Без паники. Пока совсем не стемнело, надо дровишек сухих для костра собрать. И насчёт пропитания побеспокоиться. У вас, товарищ писатель, я так предполагаю, этот гад патроны к ружью тоже стибрил?
Богомолов, ощупав карманы, покаянно кивнул.
– Значит, охота за мной, – продолжил милиционер. – Пуля, конечно, не дробь, но авось какая дичь попадётся! Вы, товарищ писатель, занимайтесь костром. А вы, журналист, обследуйте ту часть, – указал он рукой в сторону, – нашего необитаемого острова. Я пойду в противоположном направлении. Проведём рекогносцировку на местности. Только далеко не удаляйтесь!
Богомолов понуро принялся подбирать валежник. Студейкин, с сомнением посмотрев на пистолет капитана, который тот опять извлёк, бережно и заботливо отёр рукавом стёганки, заявил вдруг с воодушевлением:
– К вашему сведению, друзья, именно собирательство, а не охота стало первым, древнейшим, занятием человечества! Прежде чем научиться убивать птиц, доисторические люди собирали яйца из гнёзд…
– Птичьи яйца… В сентябре… Это вы, товарищ следопыт, серьёзно? – с любопытством взглянул на журналиста Фролов.
– Я говорю «например», – взорвался негодованием тот. – Я лучше вас знаю, когда птицы в дикой природе высиживают птенцов! Но я, в отличие от вас, знаю ещё и о том, что в нашей стране насчитывается свыше двух тысяч растений, пригодных в пищу!
– Ага, только крестьянских огородов, судя по заявлению покинувшего нас егеря, ближе сотни километров отсюда не наблюдается, – с сожалением подметил нянчивший охапку веток, показавшихся ему сухими, писатель.
– Имеются в виду дикорастущие, годные к употреблению в пищу растения, – кипятился Студейкин. – Например, сосна, которой здесь завались, может снабдить наш стол цветочными почками, молодыми побегами, шишками, витаминным настоем хвои. Чукчи, к вашему сведению, из листьев и молодых веточек ивы готовят одно из любимых блюд, которое заменяет этому народу хлеб. Для его приготовления набивают ивой мешки из тюленьих шкур и оставляют так киснуть в течение всего лета. Поздней осенью перекисшая масса замерзает, её режут ломтями и едят. Съедобны также стебли и корневища камыша…
– Хорошо, хорошо, – согласился, чтоб отвязаться, милиционер. – Грибов каких-нибудь поищи, корешков. Мы тебя заставим их первым поесть. Если хвоста не нарежешь – присоединимся…
Ещё до того, как ночь навалилась на болото, Богомолов услышал, как в отдалении щёлкнул сухо пистолетный выстрел. А ещё через четверть часа вернулся перемазанный грязью Фролов, волоча за длинные лапы мёртвую цаплю.
Писатель с сомнением посмотрел на неаппетитную, воняющую тиной птицу с вытянутой по-змеиному шеей.
– Сожрём, – буркнул капитан. – Мы, судя по всему, на острове. В той стороне, где я был, сплошные болота.
В это время сквозь кусты, запалённо дыша, продрался Студейкин.
– Прошёл метров сто, дальше пути нет – трясина. Вот, с голоду не умрём, – с гордостью вытряхнул он из рюкзака кучку грязных кореньев, зелёных стеблей и листьев.
Костерок трещал, дымил нещадно, сырые дрова горели плохо, но в котелке варилась, задрав красные лапы, цапля, приправленная толстыми, вроде спаржи, стеблями только журналисту известного растения.
Уже в кромешной тьме птицу из кипятка извлекли, разделили по-братски, а потом долго жевали жёсткое, отдающее рыбой и болотом, плохо проваренное мясо. Журналист отважно чавкал ещё и зелёными стеблями, заедал цаплю листьями, и Фролов, скептически глядя на него, изрёк пророчески:
– Пронесёт вас, гражданин следопыт, с этого подножного корма!
Студейкин улыбался упрямо, изображая восхищение вкусом горьких, как хина, стеблей, и шевелил между делом палочкой угольки костерка, в которых запекал ещё и старательно очищенные от грязи коренья.
– И всё-таки я не пойму, почему эта сволочь нас в топь завела и на погибель оставила? – задумчиво глядя на обглоданную дочиста бедренную косточку птицы, вздохнул Богомолов. – Что мы ему такого сделали?
– Вы – ничего, – оскалился, ковыряя в зубах веточкой, милиционер. – А я его, суку, накрыл. Думал, он по мелочи шакалит. Да, видать, дельце у этого егеря широко поставлено, раз он, не терзаясь совестью, нас троих в расход задумал пустить…
– Что за дельце? – напрягся писатель.
– Вот это… – Фролов залез в карман и вытянул оттуда перевязанный тесёмкой холщовый мешочек размером с кулак. – На-ка, глянь!
И бросил писателю. Тот подхватил на лету мешочек и тут же уронил – он оказался неожиданно тяжёл. Торопливо развязав горловину, Богомолов запустил туда пальцы и извлёк горсть коричневого крупнозернистого песка. В свете костра крупинки блеснули жёлтым.
– Золото? – удивлённо догадался писатель.
– Оно самое, мать его, – выругался, сплюнув, капитан. – Это я в избушке егеря, под половицей, нашёл. Ну и прихватил как вещдок. Наверняка, если в этой хате пошарить, ещё много чего интересного отыскать можно.
– Когда ж ты успел обыск у него учинить? – поинтересовался Богомолов.
– Рано утром. Вы дрыхли ещё. Пимыч этот из избы по какой-то нужде вышел. А я ещё раньше приметил: когда мы пришли, у него шкура косули на полу возле кровати лежала. А он нам те, что в сарае были, принёс. А на эту, возле койки, ещё и табурет поставил. Ну, я и приподнял шкурку-то. Доски половые там щелястые, одна короче других. Я её  ножичком ковырнул – отошла. Сунул руку и нащупал мешочков несколько. Один, не глядя, взял. Думал, не хватится. А он, гад, видать, сообразил, что к чему. Они, должно быть, у него считанные. Я, честно говоря, лопухнулся. Думал, доведёт он нас до просеки, как обещал, тут я его и повяжу. Доставлю на Большую землю вместе с золотишком, а там уж расколоть, где оно добыто да кем – дело техники. Да он, сволочь, меня раньше раскусил. И принял… превентивные меры.
Студейкин обличающе ткнул в милиционера пальцем:
– Выходит, всё из-за вас!
Его сердито поддержал Богомолов:
– Значит, это вам, капитан, мы обязаны своим нынешним незавидным положением! Болотом вокруг, цаплей вонючей вместо нормальной еды и тем, что жить нам, возможно, осталось день или два, и мы помрём на этом богом проклятом острове!
– Ш-ш-ш! – предостерегающе прижал вдруг палец к губам журналист. – Тихо. Кажется, идёт кто-то.
Непроглядная ночь клубилась, сгущаясь вокруг мерцающего света догоравшего костерка. Из болота наползал на островок, стлался по сырой траве зябкий туман. И оттуда, со стороны непролазной трясины, донеслось всё более отчётливо слышное чавканье ног по воде, хруст и шелест сминаемых стеблей камыша.
– Большой зверь, однако, – прошептал писатель, прижимаясь в страхе к милиционеру.
Студейкин выхватил из костра головёшку, помахал ею в воздухе:
– Эй, ты… кто там? Брысь! Пошёл вон! – и, обернувшись к Фролову, лязгнул зубами. – Хорошо, если лось… А вдруг медведь?
Капитан выхватил пистолет, решительно клацнул затвором, процедил сквозь зубы:
– Зверь на костёр не попрёт… Уж не подельники ли это нашего егеря? А то и сам Пимыч пожаловал, чтоб от свидетелей наверняка избавиться… Отойдите от костра! – И Студейкину: – Брось факел! А то первым от них пулю схлопочешь!
Журналист испуганно швырнул головёшку. И в наступившей мгновенно тьме из кустов шагнуло к путешественникам что-то огромное, чёрное.
– Стой! Стрелять буду! Руки в гору! – рявкнул, вскинув пистолет, капитан.
Плохо различимый в ночи человек – высокий, на голову выше любого из путников, – остановился, переминаясь с ноги на ногу, и дышал громко, сопел, не предпринимая, впрочем, попыток напасть.
– Ой! – взвизгнул вдруг, приседая от ужаса на корточки, Студейкин.
Потому что стало видно в тусклом свете костра, что глаза незнакомца горят алым отсветом пламени, а весь он с головы до ног порос густым чёрным мехом.
Существо сделало ещё шаг и, протянув длинную, как у гориллы, и тоже сплошь волосатую лапу, проревело вдруг внятно:
– Хр-р-леп… Са-ха-р-р…
А затем гулко ударило себя по могучей груди, уточнив:
– Мне!
– Из-з-звините… – пролепетал жалко из-за спины милиционера Богомолов. – Н-не  п-понял… Чего изволите?
– Хлеба он просит… И сахара… – прошептал скорчившийся на земле журналист.
Капитан застыл незыблемо, недрогнувшей рукой направляя ствол макарова в грудь незваного гостя. А Студейкин, поднимаясь медленно с четверенек и заворожённо глядя на существо, первым сообразил и выдавил хриплым от волнения голосом:
– Человек… снежный… Йети… Да ещё говорящий…
– Хр-р-леп дай! С-с-ахыр-р! – повторил с рыком и подвыванием человекообразный.
– У нас нету… – жалко улыбнувшись, покачал головой писатель и для убедительности развёл руками. – Нету ням-ням! Тю-тю…
– Господи, да при чём здесь ням-ням! – с отчаяньем схватился за голову журналист. – Это же йети! Бигфут! Как вы не понимаете! И мы его нашли! Именно мы! Я был прав! Моя гипотеза подтвердилась! Это же… Это же сенсация мирового значения!
Милиционер скептически осмотрел с ног до головы гостя, хмыкнул пренебрежительно:
– Да бросьте вы! Какой-нибудь дебил местный, в лесу обитающий. Или алкаш. Мы ещё в школе, помнится, проходили про это: волосатый мальчик Андриан Евстихеев… – И, качнув угрожающе стволом пистолета, спросил властно: – Имя, фамилия? Где проживаете?
Костерок, словно осознав важность момента, вспыхнул вдруг ярче, лучше осветив таинственного пришельца.
Внешне он действительно напоминал человека. Вернее, человекообразную обезьяну вроде гориллы, если допустить, что в сибирской тайге могут водиться такие приматы. К тому же обладающие способностью к членораздельной речи.
Росту в нём было далеко за два метра, рослый Богомолов едва доставал ему до плеча. Мощное, с выпирающими буграми мышц, как у культуриста, тело было сплошь покрыто густой, тёмно-коричневой шерстью, заляпанной болотной жижей, и лишь на низком лбу – с белёсым, вроде седины, пятном. Морда существа плоская, с широким приплюснутым носом, вывороченными ноздрями. Кожа чёрная, как у негроида. Из приоткрытой пасти ослепительно поблёскивали клыки – по два на верхней и нижней челюстях. Близко посаженные, будто налитые кровью глаза пристально рассматривали путешественников.
– Ну и рожа… – скривился Фролов, а потом опять обратился к существу: – Ну-ка, отвечай, когда спрашиваю! Откуда сюда пришёл? Дорогу обратную знаешь? Кончай мне тут дурку валять, под гоминоида косить! Щас в наручники закоцаю, сразу заговоришь!
Звероподобный пришелец перевёл взгляд на него, посмотрел внимательно, а потом вдруг объявил:
– Домой! – и, повернувшись резко, зашагал широко в кусты, к болоту.
– Стоять! Твою мать! – рявкнул Фролов, но существо уходило, не оборачиваясь.
– Вы дурак! – взвизгнул Студейкин и замахнулся на милиционера в бессильной ярости. – Бигфут пытался вступить с нами в контакт! Эй! – бросился он за гоминоидом. – Я учёный! Меня зовут Александр Яковлевич! А вас?
Но зверь удалялся, переваливаясь по-медвежьи с боку на бок. В тусклом свете костра видно было, что он, раздвинув осоку, не мешкая ни мгновенья, шагнул в топь и пошёл по ней, не слишком проваливаясь, яко Христос по воде.
– За ним! Быстро! Он знает дорогу через трясину! – нашёлся милиционер и рванул следом.
Он шёл решительно за ночным гостем, утопая по колено в болотной жиже, стараясь не отставать и возбуждённо шепча поспешающим следом Студейкину с Богомоловым:
– Вперёд, не дрейфь! Кем бы ни был этот урод, он обязательно выведет нас на твёрдую землю!


ГЛАВА ПЯТАЯ

1.

Сперва Эдуард Аркадьевич решил, что умер. Он не чувствовал своего тела, парил невесомо в пространстве, озарённом тусклым, не иначе как потусторонним, светом. Перед глазами, словно больничной марлей подёрнутыми, за серой пеленой колыхались неторопливо мутные, безмолвные тени.
«Значит, есть он, загробный мир, – покаянно-радостно сообразил Марципанов, – куда  отлетает душа и со смертью бренного тела всё совсем не кончается!» И принялся размышлять напряжённо, взвешивая свою прожитую неровно жизнь, в рай он попал или в ад, а может быть, правы латиняне – сначала в чистилище?
А потом вдруг завоняло резко, противно, запах аммиака шибанул в нос, и он понял с ужасом, что находится, вероятнее всего, в аду!
– Ишь, скукожился от нашатырчика-то, – отчётливо произнёс надтреснутый старческий голос. – Жив, собака!
– Да куда он, падла, денется?! Ты, Трофимыч, одно учти: враг, он завсегда живучий. Я, помнится, одного такого расстреливал. Не поверишь, полдиска ППШ в контру всадил, а он всё дрыгается, копытами перебирает. Пришлось из тэтэшника в голову добивать.
– Эт чё, – охотно подхватил второй. – Мы тоже диверсанта допрашивали. Ломом. Сначала руки ему перешибли, а потом брюхо проткнули, ломом-то. Насадили, как жука на булавку. Так он потом ещё полчаса извивался…
Холодея сердцем, Эдуард Аркадьевич, окончательно очнувшись, слушал этот бредовый диалог, крепко зажмурив веки и понимая отчётливо: да, он в аду. Где расстреливают, добивая выстрелом в голову, контриков, и протыкают ломом насквозь диверсантов…
– Ну-ка, ты, морда шпионская, зенки открой! На меня смотреть! – Марципанова звонко шлёпнули по щеке ладонью.
Он послушно раскрыл глаза, но увидел перед собой всё ту же серую пелену.
– Да ты, Акимыч, повязку ему на морде поправь, – посоветовал сварливо невидимый служитель преисподней. – Она ему на буркалы налезла. Замотали ему башку, а чо бинты-то переводить? Всё равно после допроса в расход!
– Не-е, – ответил Акимыч. – Ноне с людишками туго. Он, как особо опасный элемент, в шахту пойдёт. Пущай поработает на общую пользу. Поэтому Ку-клуц-клан пре­дупреждал: при проведении дознания иголки под ногти подследственному не вгонять, руки не портить. Почки тоже не отбивать. И вообще, с унутренними органами побережнее обращаться. Нам рабсила нужна. Это тебе не прежние времена, когда контра дуром в лагерь валила.
– Но по морде-то можно? – с надеждой в голосе полюбопытствовал собеседник.
– Да сколько угодно, Трофимыч! И по мордасам, и под дых. По рёбрам тоже кулаком пройтись в самый раз или дубинкой резиновой. Вон он какой у нас… мясистенький!
С лица Марципанова сдёрнули наконец бинты, и он, округлив от ужаса глаза, увидел перед собой двух военных весьма преклонного возраста. В диссонанс только что слышанным от них речам морщинистые лица старичков были вполне добродушными. Они с живым интересом уставились на Эдуарда Аркадьевича, нависая с двух сторон над железной койкой, на которой лежал правозащитник.
– Оклемался, соколик? – лучась морщинами, улыбнулся один из них.
Старички были похожи друг на друга, как близнецы. Оба плюгавенькие, с ежиками коротко стриженных седых волос на темени, обряженные в военную форму. Но не в нынешнюю – полевую, камуфляжную и не в повседневную – кители с погонами и брюками навыпуск, а в гимнастерки х/б стародавнего образца, застёгнутые на медные пуговицы под горло, перетянутые в поясе и через плечо портупеями. На погонах у обоих кровянели полоски лычек – сержантские, что ли, Марципанов плохо разбирался в солдатских званиях.
Правозащитник тоже растянул губы в заискивающей улыбке, хотел было подняться с кровати, но, дёрнув руками, обнаружил, что крепко пристёгнут к пружинной сетке наручниками.
От возмущения Эдуард Аркадьевич забыл про страх. Никакой это, конечно, не ад, понял он, осмотревшись мимолётно, а заурядная камера… в отделении милиции, должно быть. А эти старые замухрышки, выжившие из ума и по этой причине нёсшие только что полную чушь, – провинциальные блюстители порядка, которые даже не представляют себе, с кем они, дураки, связались. Да он всю правозащитную общественность на них натравит, прокуратуру! Да они со службы за такие дела в два счёта вылетят, во главе с начальником райотдела!
– Эт-то что такое?! – вновь обретя уверенность, грозно нахмурился Марципанов. – Ну-ка, освободите меня немедленно! Адвоката ко мне, быстро! Я вам, держимордам, гарантирую серьёзные неприятности!
Старички глянули друг на друга и рассмеялись – заливисто, искренне.
– Их-хи-хи… Не…неприятности, – давясь от смеха, веселился один. – Он… нам… неприятности… Их-хи-хи…
– А мы ему… ха-ха… приятности доставим, – вторил другой. – Сапогом в печень… Ух-ха-ха-ха… Ой, уморил, гад!
– Смеётся тот, кто смеётся последним, – не теряя присутствия духа, назидательно предупредил Эдуард Аркадьевич, хотя сердечко ёкнуло, чуя недоброе.
Судя по окружающей обстановке – маленькой комнатке с оштукатуренными цементными нашлёпками – «под шубу», стенами, малюсеньким окошком, забранным толстой решёткой, столом и единственным табуретом посередине, лампочкой, утопленной в нише над окованной железными полосами дверью со смотровым глазком, его поместили в камеру ИВС – изолятора временного содержания. Подобрали в беспамятстве после падения с вертолёта, приняли за пьяного – и сюда.
– Устрою я вам, негодяи, когда выйду отсюда! – пообещал мучителям Марципанов. – Вы у меня вылетите из органов без пенсии и выходного пособия! Это вам, сатрапы, не тридцать седьмой год!
– Тридцать седьмой? – недоумённо переспросил один из старичков. – А что у нас было в тридцать седьмом году? – обратился он к напарнику.
Тот растерянно пожал плечами:
– Я в тридцать девятом родился… А ты, Акимыч, на годок млачше, стал быть, в сороковом… – А потом, склонившись над правозащитником, посуровел лицом, спросил, пристально глядя в глаза: – С какой целью заброшен? К кому шёл? Явки, пароли, имена связников, быстро! – И вдруг заорал, брызжа слюной и дохнув на Марципанова крепким запахом табака и нечищеных зубов: – Говори, падла! В молчанку играть бесполезно. Предупреждаю, мразь: у меня и не такие раскалывались! Будешь, тварь, по полу ползать и мне сапоги целовать! Кровью умоешься!
Он схватил Эдуарда Аркадьевича за горло. Тот захрипел, забился в судорогах на кровати, лязгая металлом наручников. Старик сдавливал ему шею неожиданно сильно, яростно и всерьёз, перекрыл дыхание, и Марципанов закатил глаза, теряя сознание.
Неожиданная помощь подоспела в лице второго служивого. Сказав: «Да будет тебе!», он отстранил товарища, пошлёпал правозащитника по щекам и, увидя, что тот пришёл в себя, налил из стоящего на столике графина стакан воды, поднёс к губам Эдуарда Аркадьевича:
– На-ка, выпей, милок… – и пока тот пил жадно, захлёбываясь, тёплую воду, чуть солоноватую от слёз, обильно заструившихся вдруг из глаз, толковал сочувственно Марципанову: – Ну зачем же ты так, родной? Сразу в несознанку… угрожать… Ты нас тоже должен понять. Мы люди служивые. У нас приказ допросить тебя по всей строгости и получить интересующие нас сведения – значит, допросим. И всё, что нам нужно, выясним. Но лучше тихо, мирно, без ругани и рукоприкладства. Отпираться попусту бесполезно. Мы знаем, что ты, мил человек, диверсант, заброшенный к нам с вертолёта. Ты не первый и не последний такой. Вражеские лазутчики постоянно пытаются проникнуть за наши рубежи и с земли, и с воздуха. Но у нас граница на крепком замке! И мы тебя, шпиона, обезвредили вовремя. Ничего серьёзного ты натворить пока не успел. А потому, я уверен, суд сочтёт возможным сохранить тебе жизнь. Несмотря на расстрельную статью – за шпионаж, диверсии и вредительство. Если будешь добросовестно сотрудничать со следствием, раскаешься в содеянном, то отделаешься и вовсе пустячным наказанием. Получишь лет пятнадцать каторжных работ. Как наши зэки говорят, такой детский срок на одной ноге простоять можно…
– К-каких каторжных работ? П-почему… на одной ноге? – лязгнув зубами о край стакана, поперхнулся правозащитник. – Вы… вы с ума сошли?
Старик отнял от губ Марципанова стакан, отошёл, покачав с сожалением головой:
– Не хочет по-доброму… Давай ты, Трофимыч.
– Я ж говорю: матёрый вражина! – насупился тот. И, ринувшись к Эдуарду Аркадьевичу, принялся наотмашь хлестать его по щекам: – Колись, тварь! Будешь молчать – устроим допрос третьей степени. Всё равно признаешься! А потом как собаку пристрелим – именем трудового народа!
– Я… я ничего не знаю… – костенея от страха и с ужасом глядя на сатанеющего от ярости старика, лепетал правозащитник. – Я, если б знал, о чём вы, сразу бы всё рассказал… – И чувствуя, что обмочился, добавил, рыдая: – Гражданин начальник…
– Имя! Фамилия! Быстро! – орал, распаляя себя, старик.
– М-марципанов… Эдуард Аркадьевич…
– Он издевается, гад, – обернулся дед к напарнику. – Давай-ка клещи. Начнём зубы по одному выдирать… Задание! К кому шёл! Быстро!
– Н-нет! – подскочил на жёсткой койке правозащитник и забормотал, захлёбываясь слюной и слезами: – З-значит, так… з-задание… Рассыпать, то есть развеять прах академика Великанова. Над лагерем, где он сидел… А там не прах был, в урне, то есть, а соль. Я её с вертолёта сыпал…
– Та-ак, – удовлетворённо кивнул злобный старик, – уже кое-что. – И прикрикнул напарнику, усевшемуся тем временем за стол: – А ты пиши, не зевай!
– Пишу, пишу, – сварливо отозвался тот и, помусоля во рту не иначе как химический карандаш, из тех, канувших в небытие в связи с прогрессом в незапамятные ещё времена, зачиркал им по листку серой бумаги, шевеля губами и диктуя себе: – На допросе диверсант показал… что имел задание рассыпать соль над территорией лагеря… Какую соль?
– Какую соль? – рявкнув, продублировал вопрос второй старик.
– Об-быкновенную… П-поварен­ную… – чувствуя, что сходит с ума от жуткой нелепости происходящего, заикаясь, уточнил Марципанов.
– Рассыпал соль поваренную с целью совершить химическую диверсию, – с удовлетворением вывел на бумаге, слюнявя беспрестанно карандаш, старик. – А теперь, отравитель, назови сообщников.
– Сообщники! Кто? – рыкнул, нависая над Эдуардом Аркадьевичем, злобный дед.
– Э-э… – заблеял замороченный Марципанов. – С-соловьёв, профессор. И этот, как его… студент, короче. Он соль давал. И ещё краевед, Семагин…
– Помедленнее, я же записываю! – упрекнул его старик за столом. – Всё ты, оказывается, знаешь! Но о твоих зарубежных хозяевах мы позже поговорим подробнее. А сейчас: к кому шёл? Кого знаешь в лагере?
– В лагере? – не понимал Марципанов.
– В нашем лагере, – зарычал, хватая его за грудки, злобный дед. – В который десантировался со шпионскими и террористическими целями! К кому ты шёл?
– Ни к кому, – шалея, замотал отчаянно головой Эдуард Аркадьевич. – Богом клянусь! Никого здесь не знаю. – И добавил, выдавив из себя заискивающую улыбку: – А знал бы – обязательно вам рассказал. Как на духу!
– А ты и расскажешь, – многообещающе оскалил жёлтые, прокуренные зубы старик, тот, что писал за столом. А потом обратился к напарнику: – Ладно, Трофимыч. Предлагаю пока закруглиться на этом. Майор приказал нам первичный допрос провести, мы и провели. Пусть теперь за него оперативники берутся.
Трофимыч ещё раз посмотрел на правозащитника, цокнул с сожалением языком.
– Сдается мне, не знает он ни хрена. Чёрная кость, рядовой диверсант, таких вслепую используют. – И замахнулся угрожающе на Эдуарда Аркадьевича: – У-у, шпионская морда! Из-за таких, как вы, мы никак коммунизм не достроим!
Старики, одёрнув гимнастёрки под портупеями, прихватив со стола графин со стаканом и коричневую картонную папочку, где хранились показания допрошенного, вышли из камеры, захлопнув за собой дверь. А через секунду Марципанов услышал, как скрежетнул ржаво замок – его заперли.

2.

Оставшись в одиночестве, Эдуард Аркадьевич пребывал в полуобморочном состоянии. Последнее, что помнил он из предшествующих беспамятству событий: было падение с вертолёта в зелёную бездну и свист ветра в ушах. И сразу после этого – ужасное пробуждение, повязка на глазах и злобные, пещерные какие-то, нелепые старики, и от этого ещё более страшные в своей нелепости…
Что с ним? Где он?
Марципанов опять оглядел помещение. Типичная камера для одиночного содержания преступников. Присмотревшись, определил, что и стол, и массивный деревянный табурет крепко прихвачены скобами к некрашеному дощатому полу. Кровать, на которой он лежал, была жёсткой, не иначе как с пружинной сеткой, какие и не выпускают теперь. Тощий матрац подозрительно похрустывал при каждом движении тела – соломой он набит, что ли?
Эдуард Аркадьевич осторожно пошевелил конечностями. Ноги свободны, движения в коленях безболезненные. Руки примкнуты за запястья наручниками к лежаку, но тоже вроде целы. А вот спину ломит, и поясницу. Видать, ими он о землю и приложился. Удивительно, что вообще жив остался, не переломал ничего. Вертолёт хотя и завис над деревьями, но всё равно оставался на высоте девятиэтажного дома, не меньше…
Замок в двери – специальный, тюремного типа, открываемый огромным двадцатисантиметровым ключом, он видел такие раньше в следственных изоляторах, – скрежетнул ржаво.
Марципанов напрягся: неужто вернулись эти жуткие старики бериевской выучки? Слава богу, нет. В камеру вошёл строгий и подтянутый, тоже перепоясанный портупеей, молодой человек. На погонах его полушерстяной гимнастёрки алело по одной лычке. Эмблемы в тёмно-синих петлицах тоже ни о чём не говорили – звезда в окружении овала из колосьев пшеницы. У стариков, помнится, петлиц и вовсе не было.
Стремительно шагнув к лежащему правозащитнику, военный пошарил в кармане галифе, извлёк маленький ключик и поочередно отомкнул им наручники.
– Извините, вы не объясните мне, где я, собственно говоря, нахожусь? – попытался получить хоть какую-то информацию Эдуард Аркадьевич, но вошедший пролаял сурово:
– Молчать! Не разговаривать! Встать! Руки назад! Лицом к стене!
Марципанов поспешно подчинился, встал, как велели, упершись лбом в шершавую стену, испуганно подняв плечи: вдруг опять начнут бить по беззащитной, наболевшей спине?
Но его не тронули в этот раз.
– Приступить к раздаче пищи! – рявкнул военный.
Скосив глаза в сторону, Эдуард Аркадьевич увидел, как в камеру, толкая перед собой низкую тележку на колёсиках, вошёл пожилой мужик. Одет он был по-иному: в куртку и штаны, напоминающие пижаму в серую и чёрную вертикальную полоску, в такой же полосатой матерчатой кепке со сломанным ровно посередине козырьком. Слева на груди, на кармане куртки, у него был аккуратно пришит квадрат белой материи с буквой и цифрами.
«Заключённый!» – догадался правозащитник и сразу вспомнил, как зовут в зонах таких зэков из хоз­обслуги – баландёр!
Заключённый загремел посудой и черпаком, склоняясь над тележкой с солдатскими термосами. Через минуту он управился и поволок прочь из камеры свою дребезжащую повозку.
– Повернись! – скомандовал Марципанову надзиратель.
Эдуард Аркадьевич с готовностью обернулся. Держа руки за спиной, как велели, он вновь обратился было к военному:
– Товарищ… э-э… командир… Будьте любезны…
– Молчать! – гаркнул, багровея лицом, надзиратель. – Тамбовский волк тебе товарищ, морда шпионская! – И, взяв себя в руки, приказал уже спокойно: – Приступить к приёму пищи!
– Обуться можно? – с заискивающей улыбкой спросил Марципанов, неуютно чувствуя себя в носках.
– Валяй! – кивнул тюремщик.
Правозащитник проворно нырнул под кровать, извлёк ботинки – растерзанные, без шнурков, с разрезанной поперёк подошвой, из которой, он знал это давно, у арестантов выдергивали металлическую пластину-супинатор.
Понаблюдав минуту, как нерешительно, горбясь, пристраивается за столом заключённый под стражу, надзиратель вышел из камеры, заперев за собой дверь.
Эдуард Аркадьевич, плохо соображая, тупо обозрел скудно сервированный баландёром стол. В одной алюминиевой миске – какое-то мутное хлёбово. В другой – комок склеенных зёрен вроде перловки – каша. Кусок чёрного хлеба. Глиняная кружка с тёмной жидкостью. Деревянная ложка с обгрызенными краями. Всё.
Есть не хотелось. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Марципанов с отвращением помешал грубо выточенной из деревянной чурки ложкой содержимое миски. Напоминает клейстер, которым клеила обои в комнате когда-то давно бабушка. Каша, похоже, была тоже мало съедобна. С любопытством взял хлеб, понюхал. Пахнет кислыми дрожжами. Отщипнул кусочек. Липнет к пальцам, словно оконная замазка. Пожевал. На вкус примерно такой же. Глина в него подмешена, что ли? Или толчёная кора древесная? В любом случае употреблять в пищу это определённо нельзя…
Он отодвинул миски и в задумчивости подпёр подбородок обоими кулаками. Несмотря на очевидную реальность происходящего, казалось, что ему снится страшный и затянувшийся неимоверно сон.

3.

Эдуард Аркадьевич давно потерял ориентацию во времени, проведя в полузабытьи, должно быть, несколько часов. И когда его, грубо тряхнув за плечо, вырвали из тревожного сна, сразу понял, что наступило роковое утро.
– Встать! Руки за спину!
В камеру вошло несколько человек, его окружили, быстро обыскали, не забыв потрясти ботинки. Заложили руки назад, сковали наручниками, нахлобучили на голову грубый, душный мешок, раздражающе пахнувший пылью, толкнули в спину:
– Шагом марш!
Эдуард Аркадьевич шёл, не видя куда, на трясущихся ногах, спотыкаясь от слепоты и навалившейся слабости.
Вели его долго, длинными коридорами, сворачивая то вправо, то влево, поднимаясь по ступенькам вверх и спускаясь вниз. Наконец, судя по бодрящей прохладе, он оказался на улице.
Здесь Марципанова остановили, прижали спиной к чему-то округлому, столбу, вероятно, притянули крепко, обмотав грудь и пояс верёвками. Он не видел сквозь толстую ткань мешка ничего вокруг, не понимал даже, светло сейчас на дворе или темно.
Противный голос, выкрикивая каждое слово, объявил:
– По обвинению! В незаконном проникновении! На территорию режимного объекта! С целью шпионажа и диверсии! Гражданин Марципанов Эдуард Аркадьевич! Совещанием особой тройки! Приговаривается к смертной казни! Через расстрел! Приговор привести в исполнение немедленно! Взво-о-од! Товсь!
Раздалось дружное клацание мно­гих затворов.
– Цельсь!
Осознавая весь ужас, неотвратимость происходящего, правозащитник вжал голову в плечи, завыл, задыхаясь в душном нутре мешка:
– А-в-в-а-у-у…
А потом, когда у него кончился воздух в лёгких, он судорожно вздохнул и застыл, вслушиваясь в мёртвую, сжимающую сердце костлявой рукой, тишину. Сейчас, вот сейчас мерзкий голос скомандует: «Пли!» И десятки выстрелов, сливаясь в один продолжительный треск, полыхнут в беззащитное тело Эдуарда Аркадьевича, пронзят его свинцовыми иглами пуль, и он погибнет, так ничего и не поняв в случившемся.
– Взв-о-о-д! От-т-ставить! Оружие на пле-е-чо-о! Кру-у-угом!
«Как – отставить?! Почему – отставить?! На минуту или… навсегда?!» – боясь поверить в удачу, плохо соображал Марципанов.
– Грум-грум-грум! – раздался размеренный топот сапог уходящей расстрельной команды.
С головы Эдуарда Аркадьевича сорвали пыльный мешок, и он задохнулся от чистого, с привкусом хвои, воздуха ослепительно ясного дня и счастливого осознания того, что самое страшное, кажется, миновало. Он дышал и не мог надышаться, словно сквозь толщу воды, из глубины, вдруг прорвался на поверхность.
Мутными от слёз глазами огляделся окрест. Он стоял, привязанный верёвкой к толстенному столбу, врытому посреди хорошо утоптанной, с клочками зелёной травы, площади. Судя по щитам с нарисованными на них вытянувшимися во фрунт фигурами солдат, это был плац для занятий строевой подготовкой. За огородившим плац дощатым забором виднелись крыши каких-то строений. Сквозь распахнутые настежь ворота правозащитник разглядел уходящий взвод с винтовками на плечах, шагавший в ногу по мощёной брёвнами дорожке.
В нескольких шагах от Марципанова стоял высокий и аскетично-худой подполковник. Рядом с ним – чины рангом пониже – майор, капитан и давешние, недоброй памяти, дедки – Акимыч с Трофимычем.
Офицеры были одеты в кители со стоячими воротниками защитного цвета, тёмно-синие галифе, заправленные в сияющие хромовые сапоги, на головах – залихватски заломленные набок фуражки с тёмно-синими околышами.
Подполковник, шагая длинными, как у цапли, плохо гнущимися в коленях ногами, подошёл к узнику, привязанному к столбу, брезгливо оглядел его с головы до ног. Подоспевший сзади майор услужливо подал начальству картонную папочку.
Осмотрев правозащитника, подполковник сказал с сердцем:
– Какое ничтожество… И это ничтожество, этот слизняк собирался покуситься на самое святое… На последний оплот настоящего народовластия… На наш островок свободы, о который уже много лет разбиваются в бессильной ярости волны империалистического океана! Порой, друзья мои, – обратился он к сопровождающей его вохре, – я сам искренне удивляюсь нашему беспредельному терпению, нашей гуманности, проявляемой к подобным подонкам, – с омерзением указал мизинцем подполковник на оплывшего в путах, безумно вращающего красными от недосыпа и слёз глазами правозащитника. – Вот и на этот раз, как это ни противно моим убеждениям, а также святой памяти всех, отдавших жизни за свободу трудового народа… Слушай меня, мразь! – сузив от ненависти глаза, он в упор посмотрел на Эдуарда Аркадьевича, расстреляв его не пулей, так взглядом. – Радуйся! Мы помиловали тебя, сволочь! Мы – не вы, империалисты, усеявшие планету миллиардами безымянных могил пролетариев. Мы не какие-нибудь фашисты. Правда, Акимыч? – обратился он к одному из старичков. И тот, толкавший вчера кишку Марципанову в глотку, вытянул руки по швам, отрапортовал, преданно пожирая глазами начальство:
– Так точно, товарищ подполковник! Они, эти капиталистические гады, наших в застенках пытают, а мы их шпионов принудительно свежими куриными яйцами кормим!
– Вот слушай, подлец! – указал Марципанову на Акимыча подполковник. – Яйцо! Диетическая пища! Но мы его не ребёнку скормили, а тебе, твоей ненасытной утробе, шпионская морда!
Млея от дикой абсурдности происходящего, Эдуард Аркадьевич покаянно  кивнул. Главное – расстреливать больше не будут, сообразил он.
– Так вот, – подполковник открыл картонную папочку, вынул из неё трепетавший на лёгком ветерке документ и, дальнозорко отставив на вытянутой руке от глаз, стал читать: – Приказ начальника Особлага о помиловании. Руководствуясь соображениями гуманности, принципами социалистической законности, приказываю: применить к гражданину Марципанову Э. А., осуждённому по статье 58 к смертной казни через расстрел, акт помилования. Заменив исключительную меру наказания каторжными работами на 25 лет с отбыванием срока в Особлаге с последующим пожизненным поражением в правах и проживанием после освобождения по концу срока на вечном поселении на режимной территории особого лагеря. Подписал приказ о помиловании сам… – подполковник со значением указал пальцем наверх, – сам хозяин лагеря – полковник Марципанов… Э-э… а ты, твою мать, кто? – округлил он глаза на правозащитника. – Фамилия!
– М-марципанов. Эд-дуард А-а-аркадьевич, – заикаясь, отрекомендовался тот.
– Ничего не понимаю! – покрутил головой подполковник.
– Да что тут понимать, – подоспел ему на выручку майор. – Этот вражина специально присвоил фамилию и имя Хозяина. Это вроде того, как наши зэки Ленина и Сталина на груди колют, дескать, мы в вождей стрелять не посмеем. А мы и не стреляем. Надо пустить гада в расход – бьём пулей в лоб. И этому диверсанту номер присвоим. Он через неделю в золотом забое не то что фальшивую фамилию – настоящее имя своё забудет.
Правозащитник, начав кое-что соображать, заволновался, задёргался в плотно спеленавших его ве­рёвках:
– Т-товарищи офицеры… Я действительно Марципанов. У меня… э-э… при аресте паспорт изъяли. Там и фотография, и прописка указаны.
– Да не может быть у этой вражеской морды такой же фамилии, как у Хозяина, – горячился майор.
– Это я у тебя должен спросить, может или не может! – побагровев от ярости, набросился на него подполковник. – Ты, майор, дознание проводил, ты обвинительное заключение для тройки готовил, а потом приказ о помиловании Хозяину на подпись носил! Ну ладно он, человек не в пример тебе занятой и не обратил внимания на фамилию арестованного. Но ты-то должен был ему на особые обстоятельства дела указать?! А если бы мы сейчас этого… гм-м-м… гражданина шлёпнули, а потом выяснилось, что фамилия у него – настоящая?!
Переждав, стоя по стойке смирно, майор, всё также держа руки по швам, строевым шагом приблизился к правозащитнику, спросил строго:
– Вы, гражданин Марципанов Э. А., знаете полковника Марципанова Э. С.?
– Ох, дурак, – обречённо вздохнул подполковник.
– Знаю, – признался правозащитник. – Так звали моего дедушку – Эдуард Сергеевич Марципанов.
– Ух ты… – посинев лицом, удушливо выдохнул майор, а потом, рванув на горле тугой воротник, вдруг рухнул, как расстрелянный, на утоптанный плац.
Подполковник склонился над ним, пощупал озабоченно пульс на запястье, почмокал в задумчивости губами, а потом изрёк:
– Обморок. А может, инфаркт! – И распорядился: – Развязать осуждённого!
Пока конвойные освобождали его от пут, Эдуард Аркадьевич и сам находился в полуобморочном состоянии. Оплыв безвольно, растёкшись телом вдоль расстрельного столба, он с полнейшим равнодушием взирал, как снимают с него верёвки, расстёгивают наручники. Потом надзиратели подхватили обмякшего Марципанова под руки, понесли, поддерживая с двух сторон, сначала вон с плаца, затем, нырнув в бревенчатое здание, длинными коридорами вернули наконец в камеру и возложили бережно на хрустнувший соломой тюфяк.
Эдуард Аркадьевич закрыл глаза, отсекая себя от этого страшного, непонятного мира.
А потом вдруг дверь его темницы вновь отворилась, и скрипучий от старости голос произнёс с одышкой:
– Ну, здравствуй, внучек! Наконец-то ты, паршивец эдакий, выбрал время навестить своего родного дедушку…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1.

Весной 1953 года полковника госбезопасности Эдуарда Сергеевича Марципанова вызвали телефонограммой в Москву. Оставив за себя «на хозяйстве» заместителя начальника лагеря по режиму и оперработе майора Выводёрова, он, прихватив с собой лёгкий фибровый чемоданчик с туалетными принадлежностями и сменой белья, два дня добирался из Гиблой пади до станции – вначале на мотодрезине, стрекотавшей всю ночь по узкоколейке через глухую тайгу, потом несколько часов катером по реке, а затем, выбравшись на ухабистый грейдер, отмахал ещё две сотни километров в кабине попутки, кузов которой был забит бочками с соляркой, освободившимися зэками и пьяными конвойными солдатами.
Ночь он провёл в зале ожидания вокзала крупной узловой станции, где то и дело ловил на себе косые взгляды пассажиров-селян, жавшихся испуганно с узлами по углам, и блатных, развалившихся вольготно на деревянных диванах.
Полковник был одет в щеголеватый мундир, ладно скроенный и пошитый по фигуре тюремным портным, перетянут новой, скрипучей портупеей с кожаной кобурой и пистолетом ТТ на правом боку. О хорошо отпаренные стрелки на синих диагоналевых брюках, несмотря на проделанный путь, обрезаться можно было, а правленые на колодке, с подбитыми для форсу каблуками хромачи сияли антрацитовым блеском благодаря усилиям безногого инвалида – привокзального чистильщика обуви, не пожалевшего для них собственной слюны и ваксы. Специально сшитая на заказ фуражка с тёмно-синим околышем сидела как влитая на аккуратно подстриженных, чуть тронутых сединой волосах молодого начальника лагеря.
Здесь, в таёжном, исконно ссыльном крае, хорошо знали форму НКВД-МГБ. Да и Марципанов, поступивший на службу в органы внутренних дел восемнадцати лет от роду, привык к тому, что его чекистская принадлежность вызывает у окружающих почтение и страх. Однако на этот раз, вырвавшись впервые за несколько месяцев из привычного лагерного быта, он заметил не без удивления и досады, что таких подобострастных и пугливых взглядов стало значительно меньше. Более того, вскоре по прибытии на вокзал к нему подошёл капитан из железнодорожной милиции и, козырнув, попросил шёпотом пройти в пикет:
– От греха подальше, товарищ полковник. Амнистии начались. Бывшие зэки на свободу толпами валят.
– Я сроду от этой сволочи не прятался, – ухмыльнулся презрительно Марципанов и похлопал по кобуре с пистолетом. – С преступным элементом у меня разговор короткий. Пуля в лоб!
– От этих пистолетом не отобьёшься! – вздохнул капитан. – Через четверть часа спецэшелон проследует на Свердловск. С амнистированными.
– Так, может, я на него сяду? – оживился полковник.
– Этот эшелон без остановки пройдёт. А чтоб, не дай бог, не тормознул на станции, мы заград­отряд выставляем, – объяснил милиционер. – Вы, я вижу, из лагерной службы… У вас что, ещё не освобождали никого по указу?
– У нас в основном политические, – сказал Марципанов. – А им амнистии не видать.
– Так-то оно так, – согласился капитан. – А только от уголовников сейчас мы, как от фашистов в сорок первом, едва отбиваемся. Навыпускали сволочей… На прошлой неделе на Иртыше пристанционный посёлок поголовно вырезали… Но и мы их стреляем, как бешеных собак… Так что посматривайте вокруг, товарищ полковник. Могут с платформы будто ненароком под поезд столкнуть, а то и в давке, при посадке в вагон, – ножом под рёбра!
Милиционер козырнул, прощаясь, и заспешил куда-то по своим делам.
Марципанов стал прогуливаться по перрону среди разношёрстной, сидящей прямо на земле в обнимку с баулами толпы, держась, впрочем, подальше от промасленных рельсов.
Через несколько минут к зданию вокзала подкатили два грузовика. В кузовах тесно, как патроны в обойме, сидели солдаты. По приказу командира они попрыгали на землю,  выстроились цепью, оттеснив штатских, вдоль железнодорожных путей, задёргали затворами автоматов. С кузовов грузовиков в сторону подходящего с истеричным паровозным гудком состава развернули стволы два пулемёта Дегтярёва.
Паровозный гудок стал слышнее. Бойцы взяли автоматы наизготовку, прижав жёлтые приклады к плечу.
Поезд, состоящий из трёх десятков товарных вагонов, вырвался из таёжной чащи и помчался к станции. Грохот колёс, злобное шипение пара заглушали вопли, хохот пассажиров, разбойничий свист и заливистые трели гармошки.
Не снижая скорости, эшелон пронёсся мимо ощетинившегося оружием перрона. Марципанов успел разглядеть, что из распахнутых широко дверей теплушек выглядывают пассажиры в одинаковой чёрной униформе. Несколько самых отчаянных плясали на крыше, подпрыгивая и приседая бесстрашно.
Подбежал, запалённо дыша, давешний милиционер с револьвером в руках.
– Кажись, пронесло, – облегчённо сообщил он, глядя вслед удаляющемуся поезду. – Эту братву, как в вагоны посадят, считают вольными. Конвой снимают – и езжайте куда хотите! А они первым делом свой актив резать начинают. Верите – эшелоны на рельсах от крови буксовали. Ну а потом, само собой, на станции нападали – пожрать, пограбить. Люди из посёлков от них в тайгу убегали, тем и спасались. Теперь-то остановки таких эшелонов в пути следования запрещены. Но машинист ведь тоже человек! Приставят ему нож к горлу, он и застопорит паровоз, где прикажут…
Так же споро, как появился, заградотряд попрыгал в машины и укатил, видать, до очередного весёлого поезда. А Марципанов, прохаживаясь по перрону, думал о том, что с такими вот летящими на запад на всех парах по просторам Сибири эшелонами, по железнодорожным веткам, пронизывающим, как кровеносные сосуды крепкое до поры тело государства, вытекает капля за каплей, неприметно пока, былая мощь огромной державы.
Сейчас идут уголовники, «бытовики». Это ещё не страшно. Большинство из них в ближайшее время вновь окажется за решёткой. Но вот если на свободу политические повалят… Тогда нынешнее венозное кровотечение, которое легко можно остановить, сменится артериальным. И зафонтанирует так, что никакими жгутами не перетянешь. И обескровленное государство, которому столько лет беззаветно служил Марципанов, умрёт. А вместе с ним и вся жизнь полковника потеряет высокий смысл.

2.

Тысячесильный паровоз ИС домчал разместившегося в уютном купе Марципанова до Москвы за четверо суток. Вагонный мирок скорого пассажирского поезда, презрительно пролетавшего сквозь полустанки и отсеивавшего безжалостно пассажиров с плебейскими узлами и фанерными чемоданами, сохранял пока в неприкосновенности свой былой лоск и уют. Публика – ответственные работники в костюмах и кителях со звёздами на погонах, запах одеколона и хорошего табака, вышколенные проводники, чай с лимоном, початая бутылка пятизвёздочного коньяку на столике у окна, попутчицы – то строгие до чопорности дамы, то молоденькие, весёлые до беззаботности певуньи и хохотушки… Это был мир людей, поднявшихся над полустанками и теплушками, облечённых доверием власти и одновременно ответственностью перед вышестоящим начальством, мир Марципанова, в котором, если зацепиться за него хорошо, добросовестно играть свою роль по установленным правилам, можно существовать комфортно и счастливо… Но можно, ошибившись, и пропасть в одночасье, когда ночью в дверь твоей квартиры постучат строгие чекисты с ордером на арест…
Столица встретила полковника радостной толчеёй Казанского вокзала, летней жарой, запахом клубничного сиропа, который исходил из расположенных на каждом шагу и фырчащих весело тележек с газированной водой, нескончаемым потоком автомобилей на широких проспектах и суетливо спешащих пешеходов на чисто выметенных тротуарах.
Марципанов любил бывать в Москве. Именно здесь, как нигде, для него раскрывался высокий смысл того, что происходило в таёжных лагерях, в золотых забоях и на лесоповалах, ради чего укладывали сотни тысяч зэков, как шпалы на железной дороге в будущее, в вечную мерзлоту.
И когда он, вначале молодой лейтенант, а затем и полковник, коченел на лютом холоде зимними ночами, при свете тусклой луны, вмёрзшей в подёрнутое инеем звёзд колымское небо, принимал огромные этапы, а потом вёл их под усиленным конвоем тысячными колоннами, разобрав по пятёркам, чтобы легче было считать, в лагерь, оставляя чернеть на обочине головёшки человеческих тел, и когда, страдая от гнуса и запаха болотной гнили, отмерял делянки под рубку в тайге, гнал и гнал кубометры леса, сплавлял его по сибирским рекам и дальше, по железной дороге, сюда, на запад, – он знал, что есть на земле волшебный город Москва, в котором построен почти что уже коммунизм и который живёт счастливо и сыто, подпитываясь из несметного количества ручейков, а у истоков одного из них стоит он, Марципанов.
В телефонограмме, пришедшей в краевое УВД, было сказано, что начальника Особлага вызывают на совещание в ГУЛЛП – главное управление лагерей лесной промышленности МВД СССР. Однако заезжать в главк он даже не собирался. Потому что безобидная на первый взгляд приписка в тексте телефонограммы: «Быть готовым к докладу по вопросу корректировки в сторону возможного увеличения годового плана поставок леса хвойных пород», означала на самом деле, по давней договорённости, что полковнику Марципанову надлежало немедленно явиться лично к первому заместителю председателя Совмина СССР, министру внутренних дел товарищу Лаврентию Павловичу Берия.
Такая конспирация обуславливалась тем, что в лагере, возглавляемом Марципановым, велись совершенно секретные работы по осуществлению научного проекта, о котором не знали ни в краевом УВД, ни в управлении лесной промышленности, которому с недавних пор подчинялся Особлаг, ни, как подозревал полковник, вообще кто-либо в Советском Союзе, кроме министра МВД.
В режиме секретности, который сопровождал практически все стороны деятельности ГУЛАГа, не было ничего необыкновенного. До полковника разными путями – и через сотрудников, и через попавших в оперативную разработку зэков, долетали осколки сведений о разного рода «шарашках», обосновавшихся за крепкими и надёжными лагерными заборами, где головастые узники корпели над изобретением ядерного оружия, космических ракет, стратегических бомбардировщиков, новых видов отравляющих веществ и прочее, прочее… Невзначай выйдя на подобную информацию, Марципанов тут же экранировался от неё, пропускал мимо ушей, руководствуясь многократно подтверждённой лагерной мудростью: меньше знаешь – дольше живёшь.
Ему казалось само собой разумеющимся то, что в разных ведомствах страны велись постоянные засекреченные работы, направленные на укрепление боевой мощи государства. И ГУЛАГ с его строгой дисциплиной, огромными людскими ресурсами и неограниченными материальными и финансовыми возможностями идеально подходил для этих целей.
Например, в Особлаге помимо древесины, объёмы поставок которой включались в госплан, добывали ещё и золото, но оно уже ни в каких легальных документальных источниках не фиксировалось. Промышляли его в особой зоне, выгороженной из территории остального лагеря, и намытый драгметалл в количествах, известных лишь начальнику лагеря, небольшими партиями в несколько килограммов отправлялся усиленным спецконвоем на Большую землю. Это как бы не существующее, не отражённое ни в каких накладных золото, как дали понять Марципанову, предназначалось для поддержки братских коммунистических и социалистических партий в странах, стонущих под гнётом империализма.
Впрочем, полковник не исключал, что драгметалл оседает в секретных схронах отечественных партийных вождей, но ему было в принципе всё равно. Свою работу он исполнял добросовестно, зэки в золотых забоях не сачковали, выкладывались по полной, и большинство из них уже через два-три месяца покидали шахту на носилках ногами вперёд.
Существовало в Особлаге и ещё одно, совершенно секретное подразделение, все материалы относительно которого хранились в личном сейфе начальника лагеря в папке под грифом с тремя нулями.
Именно создание спецлаборатории послужило поводом для первой встречи Марципанова с Берией.
Произошло это в 1942 году. Тогда майора Марципанова, только что назначенного начальником Особлага, так же в срочном порядке вызвали в осаждённую немцами Москву. Чуть ли не через всю страну, погружённую ночами из-за светомаскировки в особо чёрную, непроглядную мглу, проехал на мчавшихся на фронт эшелонах молодой чекист, гадая, зачем его вызывают в Наркомат внутренних дел. Был страх, конечно: сколько его сослуживцев, войдя вот так же в высокие начальственные кабинеты, выходили из них через чёрный ход, под конвоем, чтобы исчезнуть затем навсегда, истлев в лагерную пыль. Но успокаивала здравая мысль: если бы было что-то у них на него, не тащили бы за тридевять земель своим ходом, повязали бы прямо дома, в Сибири. Хотя… Хотя поручиться ни за что в то время было нельзя.
Прибывшего тогда в прифронтовую столицу майора препроводили в какой-то подземный бункер, вход в который начинался на одной из станций метро. Пройдя в сопровождении молчаливого чекиста сквозь строй часовых, Марципанов переступил порог ярко освещённого кабинета, в котором за огромным столом, крытым зелёным сукном, восседал сам Берия.
– Майор Марципанов по вашему приказанию прибыл! – звенящим от волнения голосом доложил Эдуард Сергеевич.
Не вставая, нарком сверкнул в его сторону круглыми стёклышками очков, сказал, не утруждая себя излишними объяснениями:
– Принято правительственное решение на базе вашего лагеря развернуть спецлабораторию, ведущую научные исследования в рамках крайне важного для СССР биологического проекта. Результаты этой работы могут сыграть огромную роль в повышении обороноспособности государства и боевой мощи Красной армии, а также в процессе восстановления народного хозяйства после победы над фашистской Германией и её сателлитами. Ваша задача: в кратчайший период подготовить помещения для лаборатории и её сотрудников, принять и смонтировать необходимое оборудование, развернуть работу этого объекта в режиме строгой секретности и абсолютной изоляции от основного контингента заключённых…
Берия говорил неторопливо, веско, с лёгким грузинским акцентом, отчего всё сказанное им казалось Марципанову особенно значимым. Он стоял, вытянув руки по швам, преданно буравил глазами начальство и впитывал, запоминал каждое слово.
– Все инструкции, регламентирующие работу секретного объекта, будут направлены вам фельдъегерской связью после вашего возвращения в лагерь. Докладывать о результатах деятельности спецлаборатории будете лично мне ежеквартально шифрограммой по каналам связи, о которых вас проинформируют дополнительно. По открытым каналам вы, майор, можете получить от меня три приказа. Прочтите, запомните и уничтожьте при мне кодовые фразы, – протянул он Марципанову четвертушку листа бумаги с машинописным текстом. – Первая будет означать, что вы немедленно, отложив все дела, должны явиться лично ко мне для устного доклада и получения распоряжений. Вторая адресуется мне и телеграфируется вами в случае настоятельной необходимости нашей с вами встречи. И третья, последняя. Получив её, вы обязаны уничтожить лабораторию в кратчайший срок, включая всё оборудование, помещения и персонал. Запомнили? – кольнул он майора бликами очков.
Марципанов ещё раз впился глазами в текст, потом доложил:
– Запомнил, товарищ генеральный комиссар!
– Повтори!
Майор, не глядя в листок, чётко, слово в слово, повторил кодовые фразы.
Берия указал на массивную, первозданно-чистую хрустальную пепельницу на краю стола. Марципанов, правильно поняв жест, смял бумажку, положил на донышко пепельницы. Лаврентий Павлович чиркнул спичкой, поджёг. Дождавшись, когда листок догорит, почернеет, размял пепел холёными пальцами и сдул порошок в корзину для бумаг. А потом поднял на Марципанова глаза, посмотрел сквозь линзы очков, будто в оптический прицел, сказал с расстановкой, каждое слово, словно гвоздь, в память подчинённого вбивал:
– Я, майор, про тебя всё знаю. Ты справишься. И станешь Героем Советского Союза. За выполнение особо важного задания партии и правительства…
Берия замолчал, откинулся на спинку мягкого, обшитого чёрной кожей кресла, снял очки и устало прикрыл глаза большим и указательным пальцами правой руки.
А левой ладонью подал неопределённый знак.
– Разрешите идти? – сообразил майор.
– Идите, товарищ полковник, – не отнимая руки от глаз, сказал Берия.
Понимая, что его только что повысили досрочно в звании сразу на две ступени, Марципанов, вытянувшись по стойке смирно, взял под козырёк:
– Слушаюсь, товарищ генеральный комиссар! Спасибо, товарищ генеральный комиссар!
– Свободен, – кивнул Берия.
С замирающим от счастья сердцем новоиспечённый полковник прищёлкнул каблуками жарко надраенных сапог и, круто развернувшись, строевым шагом покинул подземный кабинет, выше которого, тем не менее, в эту пору не было инстанций. Разве что кремлёвская резиденция Сталина…

3.

Три месяца пробыл в тот раз полковник госбезопасности Марципанов в Москве. Завершив все организационные дела, возвращался к месту службы в декабре, в специально сформированном для секретного груза литерном поезде, состоящем из десяти пломбированных вагонов, каждый из которых надёжно охранялся двумя часовыми, топтавшимися в тулупах на задних площадках. В пяти товарных вагонах размещалось оборудование лаборатории, в двух пассажирских ехали её сотрудники и конвой.
Группу из полутора десятков учёных возглавлял академик Чадов, который, не досаждая Марципанову, подолгу совещался о чём-то со своими коллегами, закрывшись в тесном купе. Поскольку ответственности за научную сторону деятельности полковник не нёс, он и не интересовался особо ни самими учёными, ни сутью их исследований.
Были в малом эшелоне ещё и два вагонзака, безмолвные, с матовыми стёклами, плотно занавешенными шторами изнутри и забранные мелкоячеистой решёткой снаружи. Об их обитателях можно было только догадываться. Часовые, против обыкновения, внутрь вагонзаков никогда не входили. Там заправляли всем два угрюмых, неразговорчивых  санитара в белых медицинских халатах.
Раз в сутки они открывали зарешеченные двери вагонов, опускали тяжёлые откидные ступеньки и, сопя натужно, принимали приготовленные в полевой кухне термоса с горячей пищей – щами, кашей и чаем, лотки с хлебом, сколоченные из фанеры ящики, прикрытые крышкой, заволакивали всё это в таинственное нутро. Однажды один из ящиков упал, и из него по чёрному от паровозной сажи и машинного масла снегу раскатились крупные оранжевые апельсины!
Впрочем, никто из видевших это пассажиров поезда не удивился тому, что таинственных обитателей вагонзаков, оборудованных под перевозку арестованных, кормят в суровую военную годину, когда хлеба хватало не вдоволь, экзотическими плодами.
На фронтах шли тяжёлые бои, но литерный поезд, мчавшийся в глубокий тыл, на восток, безропотно пропускали, уступая пути и пережидая на станциях, военные эшелоны, гружённые так необходимыми в действующей армии танками, зачехлёнными самолётами и живой силой, которая гомонила в  натопленных жарко теплушках, предчувствуя, что немногим из них удастся уцелеть в грядущих боях.
На конечную таёжную станцию, где тупиком обрывалась железнодорожная колея, поезд, устало пыхтя, прибыл глухой ночью. Стоял лютый мороз. Куцый состав уже поджидала колонна полуторок, приданных Марципанову для дальнейшего следования распоряжением начальника краевого УНКВД.
Две сотни зэков-доходяг, заранее доставленных на станцию под конвоем, закостеневших в ожидании поезда, под крики и понукание часовых с трудом перегрузили содержимое состава в кузова машин. К дверям зарешеченных вагонов вплотную подогнали два «воронка»-автозака, в будки которых проскользнули поочерёдно тёмные фигуры, показавшиеся тем, кто их разглядел в неверном свете заиндевевшей луны, огромными и чёрными, как головёшки.
Колонна машин шла всю ночь, ползла гигантской суставчатой змеёй по руслу замёрзшей таёжной реки, где зимой проходила трасса до лагеря. Тихий ход автомобилей соответствовал скорости пешего человека. Потому что накануне снежный путь замело и впереди грузовиков под разноголосый лай конвойных псов маршировали дружно, сминая и притаптывая сугробы, выстроившись по пять человек в ряд и бредя друг за другом, две сотни зэков.
По проторённой обмороженными ногами заключённых дороге под утро секретный груз доставили к лагерю. Здесь спецконвой, сопровождавший лабораторное оборудование в пути следования от Москвы, сдал пост местной вохре.
Поскольку в зоне в живой силе недостатка не было, автомобили разгрузили в считанные минуты, заключённые на руках перенесли тяжёлые ящики и коробки в заранее подготовленные помещения – аккуратно срубленные домики в специально выгороженной от остальной территории лагеря частоколом локальной зоне.
Когда очередь дошла до автозаков, лагерный конвой, привыкший не церемониться с этапируемым спецконтингентом, распахнул дверь, и командир взвода охраны скомандовал:
– На выход! По одному!
Однако первыми из «воронков» спрыгнули на снег не зэки, а приставленные к ним санитары в белых халатах, поверх которых были наброшены армейские полушубки.
– Это вольные! – объяснил Марципанов вохре.
Осмотревшись вокруг и увидев конвой с оружием наизготовку, рычащих на коротком поводке овчарок, один из медиков протестующе замахал руками, крикнул требовательно:
– Немедленно уберите собак, полковник!
Марципанов, после долгого отсутствия оказавшись вновь в привычной обстановке и ощутив себя в прежней роли всевластного хозяина лагеря, недовольно глянул на медика и бросил взводному:
– Продолжайте разгрузку, лейтенант!
Обитателей вагонзака полковник не видел. Знал лишь, что, кроме лабораторного оборудования и персонала, ему надлежало доставить из столицы некие экспериментальные образцы, представлявшие из себя, по его разумению, обыкновенных заключённых, которым то ли привили что-то в порядке опытов, то ли пересадили какие-то органы…
– Вы не понимаете! – бросился к нему санитар, однако его оттолкнули прикладом винтовки, оттеснили в сторону конвоиры.
– На выход! Первый пошёл! – рявкнул лейтенант, положив правую руку на кобуру, в распахнутую дверь автозака.
Из будки показался и спрыгнул на утрамбованный снег первый зэк.
– Руки за голову! Садись! – заорал на него взводный.
Огромного роста заключённый, облачённый в чёрную телогрейку, ватные штаны и серые солдатские валенки, топтался растерянно рядом с автозаком, явно не понимая команд. Он сутулился, крутил головой в шапке с завязанными ушами, свесив безвольно вдоль туловища длинные, до колен, руки.
– Эт-то ещё что за хрень? – вглядевшись в него попристальнее в сумрачном свете утра, изумился лейтенант. – Негр, что ли?
Марципанов только сейчас рассмотрел, что физиономия у зэка – чёрная, сплошь заросшая густой щетиной.
 – Почему заключённый не побрит? – нахмурившись, обратился полковник к стоящим поодаль провожатым.
– Я… Я вам всё объясню, – бросился к начальнику лагеря один из учёных – сотрудников лаборатории. – Это строго конфиденциальная информация. Конвой в данной ситуации совершенно не нужен…
В этот момент из автозака спустился ещё один зэк, за ним другой, третий. Все как на подбор гренадёрского роста, сутулые, длиннорукие. И у всех лиц не было видно из-за густой чёрной растительности.
– А, так это, наверное, попы! – догадался лейтенант. – Ишь, рожи-то отъели на тюремных харчах! Нич-чо, товарищ полковник, мы их тут быстренько подстрижём да побреем. А в золотом забое, как первую норму выработки сделают, сразу с лица сойдут! И господь не поможет…
– Это не заключённые, поймите же, – причитал, заламывая руки, учёный. – Это… объекты научных исследований!
– Да нам один хрен! – весело отозвался лейтенант и принялся дальше считать выходящих из автозака по головам. – Четвёртый пошёл… пятый… всем сесть, вашу мать!
В этот миг конвойный пёс, совсем осатанев от ярости при виде странных заключённых, вырвался из рук собаковода и с хриплым рычанием бросился на одного из арестантов, впился клыками в полу телогрейки. Зэк отреагировал неожиданно. Издав громовой рёв, он одной рукой схватил пса за холку, другой – за заднюю лапу, легко поднял и… рывком разорвал почти пополам. Отшвырнул окровавленные куски, ударил гулко себя кулаком в грудь, разинул пасть и опять зарычал:
– У-а-р-р! – обнажив огромные, нечеловеческие клыки.
Остальные черномазые арестанты присоединились к нему, заколотили кулачищами в мощные груди, затопали, завыли, задрав жуткие волосатые хари в небо.
Охрана заклацала затворами, псы лаяли, задыхаясь от злобы. Взводный, выхватив пистолет, прицелился в рычащего великана.
– Не смейте! – подоспевший вовремя академик Чадов бросился к Марципанову, схватил его за руку. – Прекратите это безобразие, полковник! Я… я на вас Лаврентию Павловичу пожалуюсь! Вы можете нанести непоправимый ущерб экспериментам, которым партия и правительство придают первостепенное значение!
– Отставить! – гаркнул на конвой Марципанов, а потом заорал на учёного: – Так успокойте своих скотов, а то я сейчас прикажу их перестрелять к чёртовой матери!
Сквозь цепь конвоиров к разбушевавшемуся зэку прорвался один из учёных.
– Маркиз! Успокойся! – бесстрашно повис он на плечах рычащего великана – Нельзя! Фу!
– Ишь, – недобро сощурил глаза полковник. – У него и кликуха такая… контрреволюционная…
– Это… не человек! – жарко задышал ему в ухо клубами пара изо рта Чадов. – Это… сверхсекретный объект. Я вам потом, без посторонних, всё объясню…
– Да уж извольте объяснить, – успокаиваясь, согласился Эдуард Сергеевич. – Я уважаю государственную тайну и в научные дела ваши вмешиваться не собираюсь. Но всё, что касается заключённых, согласовывать впредь со мной!
– Да не заключённые это! – всплеснул руками академик. – Это… мнэ-э… человекообразные существа. О том, что они существуют в природе, не должна знать ни одна живая душа!
– Что ж вы меня раньше-то не предупредили? – выговорил ему строго Марципанов. –  На них какие-то документы, личные дела имеются? На каком основании я их на котловое довольствие поставлю? И как мне прикажете их содержать – как зэков, под конвоем, или… э-э… вольнонаёмный персонал?
– Как вольнонаёмный, – торопливо согласился Чадов. – Я их, если угодно… младшими лаборантами оформлю. А сейчас прошу вас быстрее перевести подопытных в тёплое помещение. Они к нашим морозам непривычны. Могут простудиться, погибнуть. И тогда вся ответственность за срыв крайне важного для страны научного эксперимента ляжет на вас, товарищ полковник.
– Вот чёрт! – сплюнул на снег Марципанов и крикнул бойцам вохры: – Лейтенант! Оцепление снять! Конвой увести! Это… не заключённые…
– Это больные! – нашёлся академик. – Товарищи прибыли к нам из дружественных стран Африки! Наши врачи будут их здесь лечить.
Конвойный лейтенант пожал плечами:
– Больные так больные… – А потом скомандовал: – Взво-о-од! Оружие на пле-е-чо! Шагом марш! – и, шагая по скрипящему громко снегу, пробормотал недовольно, жалея погибшего караульного пса: – Подумаешь, негры… Зэк – он и в Африке зэк. Прикажут – вылечим, прикажут – пристрелим. Нам-то какая хрен разница!

4.

В ту пору в Особлаге содержалось около четырёх тысяч заключённых. Несмотря на распространившиеся и на пенитенциарную систему законы военного времени, отменившие выходные дни, повысившие норму выработки и позволявшие администрации лагеря расстреливать отказчиков от работы, саботажников, злостных нарушителей режима содержания, жить осуждённым стало чуть легче. Прежде всего потому, что новый приток заключённых резко сократился. Уголовников-бытовиков, блатных, как социально близкий рабоче-крестьянской власти элемент, эшелонами гнали на фронт, опустошая лагеря. В зонах оставались в основном «политические», осуждённые по 58-й статье, да инвалиды, негодные к военной службе. Так что ковать победу в тылу приходилось малыми силами. А потому Марципанов распорядился беречь людей. И по-прежнему вышибая из них план по добыче золота, лесозаготовкам, кормить стали получше, не разворовывая  из котла и без того скудный паёк, не морозя без толку на долгих просчётах, не наказывая жёстко, как прежде, когда за малейшую провинность избивали до смерти или калечили, расходуя тем самым понапрасну человеческий материал.
Полковник сам едва ли не ежедневно появлялся на лагерной кухне, следил за строгим соблюдением нормы закладки продуктов в котёл, контролировал раздачу пищи, чтобы миска с баландой была до краёв наполнена у каждого зэка, выполняющего норму выработки, а пайка выданного ему хлеба весила ровно пятьсот положняковых грамм.
Начальник лагеря лично изловил и собственноручно расстрелял хлебореза, «наэкономившего» на порциях две полновесные буханки, которые тот намеревался продать блатным.
Для секретной лаборатории за пределами промзоны выгородили дощатым забором, пустив поверху несколько рядов колючей проволоки, участок тайги размером в пять гектаров. На раскорчёванной от пней площадке ударно, днём и ночью тюкая топорами и визжа пилами, зэки возвели общежитие для учёных, помещение  для научных исследований, склады, тёплый барак для волосатых подопытных, вахту с тяжёлыми и крепкими, из брёвен-окатышей, воротами, расставили по четырём углам периметра вышки для часовых.
Никто из сотрудников лагеря, за исключением полковника Марципанова, не имел доступа на секретную территорию. Даже надзорсостав ограничивался охраной только внешних заграждений лаборатории. Внутри командовал академик Чадов. Еженедельно подавал на имя начальника лагеря заявку, в которой указывал  перечень необходимых для жизнедеятельности закрытого объекта продуктов питания, оборудования и которая неукоснительно удовлетворялась в полном объёме. Кое-какую аппаратуру через наркомат внутренних дел выписывали аж из Москвы, из других городов, где располагались военные «номерные» заводы.
Даже когда пожилой академик, пожаловав в кабинет начальника лагеря, попросил предоставить в распоряжение учёных для продолжения эксперимента десять женщин-заключённых детородного возраста, Марципанов, не сморгнув глазом, приказал отобрать и направить в спецлабораторию партию зэчек от двадцати до тридцати лет из вновь прибывшего этапа. Война катилась к победоносному завершению, Советская армия отбирала назад оккупированные немцами территории, и в лагеря косяком пошли женщины, осуждённые за связь с врагом.
Академик, тряся седенькой бородкой, уверял Марципанова, что ничего страшного в ходе эксперимента с подопытными заключёнными не произойдёт. Полковник равнодушно пожал плечами:
– Как их использовать – ваша забота. Вы мне, главное, если не живыми, то хотя бы мёртвыми их верните. Для списания и актировки. Впрочем, можете только руки отрубить и для отчёта предоставить. Мы по отпечаткам пальцев с личным делом сличим и как умерших спишем…
Академик закашлялся, уткнулся в платок и, замахав руками, выскочил из кабинета. Но женщин, отобранных спецчастью для опытов, чуть позже взял.
Марципанов не без умысла дистанцировался от деятельности лаборатории. Ещё неизвестно, чем эти эксперименты закончатся, и разделять с учёными ответственность за их результат он вовсе не собирался.
С тех пор минуло уже десять лет. Умер академик Чадов. На смену ему из столицы прислали нового руководителя секретных работ. Менялись и другие сотрудники. Двое умерли своей смертью, один повесился, другой, опившись лабораторного спирта, попытался бежать и был застрелен часовым ещё в запретке, на подступах к основному заграждению.
На смену им приезжали новые. Иногда это были честолюбивые молодые учёные-комсомольцы, готовые посвятить жизнь, казавшуюся им по малолетству безбрежной, науке и ради неё добровольно забиравшиеся в таёжную глухомань, все – с вольнодумным блеском в глазах, который, впрочем, скоро гас в тени крепких заборов и стальных решёток на окнах. Другие  новички приходили этапом. Это были истощённые на лесоповалах и в золотых забоях матёрые зэки, отбывшие на общих работах по нескольку лет. Кто-то где-то в верхах, перебирая их личные дела, наткнулся на былую принадлежность осуждённых к науке и пристроил туда, где нужнее они были в данный момент стране – в секретную лабораторию.
Эти воспринимали новое место заключения как подарок судьбы.
Марципанову особо запомнился один такой паренёк. Он не был, в отличие от других зэков, прибывших в одном с ним этапе, худ, измождён. По шкодливому выражению глаз полковник безошибочно распознал в новичке стукача.
– Как твоя фамилия, сынок? – спросил его, распределяя в карантине этап, полковник.
– Осуждённый Великанов, – с готовностью вытянулся тот, сжимая в руках узелок с личными вещами, на зоновском жаргоне – сидор.
– Кто по профессии?
– Биолог, химик.
– Готовил взрывчатку для террористических целей, – пояснил начальник оперчасти, присутствовавший при том. – Статья пятьдесят восьмая. Срок – двадцать лет.
– Не-е-е, – добродушно улыбнулся молодой зэк. – Я самогон гнал. А маманя его на рынке сбывала. Ну и милиционерам наливала, чтоб, значит, не замели. А водку я из говна делал. Начерпаю из сортира в бочку, дрожжей добавлю, а как перебродит – в аппарат. Ну, милиционеры про то и прознали. Шибко обиделись, что целый год мою продукцию говённую пили. Напрасно я им растолковывал, что исходный компонент значения не имеет. Главное, что конечный продукт – химически чистый спирт. Нет, припаяли статью и спрятали, – вздохнул парнишка. – А спирт – его из чего угодно гнать можно. Из той же целлюлозы, к примеру. Проще говоря, из опилок. А их здесь, в тайге, полно.
Полковник сообразил, что такой специалист ему самому вполне сгодится. И не стал направлять шустрячка в лабораторию. Ведь оттуда, вплоть до особого распоряжения Берии, выхода никому не было!
Приспособив юного химика гнать спирт в промзоне для нужд начальника лагеря, Марципанов тем самым, не подозревая, спас будущего академика, гуманиста и совесть нации от бесследного исчезновения как участника секретного проекта.
Через год способный зэк заболел, попал в центральную больницу ГУЛАГа, откуда в Особлаг уже не вернулся. Умение гнать спирт из дерьма и опилок, как подозревал полковник, оказалось востребованным и тамошними докторами…
Так неспешно, по заведённому должностными инструкторами порядку, шли дела в Особлаге до марта 1953 года. Даже амнистия, изрядно обезлюдившая ГУЛАГ, хозяйства Марципанова, где содержались в основном политические, не слишком коснулась. И вот теперь этот внезапный вызов в Москву. Лично к товарищу Берия.

5.

Как было оговорено при первой встрече, полковник, выбрав наугад уличный телефон-автомат, позвонил по заученному ещё тогда номеру, назвал себя и произнёс условленную фразу:
– Здравствуйте. Я привёз посылку – баночку красной икры для вашего папы…
В трубке что-то щёлкнуло, и невыразительный голос предупредил:
– Минуту… – а потом сообщил буднично: – Арбат, дом восемнадцать, вход со двора, квартира двадцать один. Семь часов вечера.
И сигнал отбоя, как многоточие: бип-бип-бип…
Марципанов посмотрел на часы. Времени до встречи оставалось достаточно. Он решил прогуляться по центру Москвы.
Толчея на тротуарах вначале сковывала, а обилие вольных, идущих свободно, без всякого конвоя, людей, даже пугало. Непривычным было то, что встречные не замирали почтительно, не тянулись во фрунт перед полковником в грозной синей фуражке, не замечали будто бы человека, в другом месте и при других обстоятельствах способного одним движением брови стереть любого из них в порошок, превратить в лагерную пыль, в ничто.
Лишь изредка козыряли ему военные, да и те, особенно фронтовики, легко узнаваемые по иконостасу орденов и медалей на кителях и гимнастёрках, отдавали честь походя, небрежным взмахом руки к козырьку, что тоже раздражало изрядно.
«Ну ладно, герои, погарцуйте, посияйте орденами пока, – скривил губы в усмешке полковник. – Ишь, расчувствовались, победители хреновы… Рано Иосифа Виссарионовича схоронили… Погодите, мы с Лаврентием Палычем ещё научим вас Родину любить. Всех построим по ранжиру и заставим по струнке ходить! Перед нами, бывалоча, генералы да маршалы на брюхе ползали!»
Что-то, и Марципанов остро чувствовал это, изменилось в людях после смерти вождя. Например, отчётливых флюидов ужаса при виде его гэбэшной формы от них он уже не улавливал. Более того,  раза два его грубо задели плечом, не посторонившись, в толпе, наступили на сияющий носок хромового сапога, что тоже было немыслимым в прежние времена.
Шестиэтажный дом с облупившейся штукатуркой, с фанерными листами вместо стёкол в некоторых окнах, где была назначена встреча, оказался обыкновенным жилым. В сумрачном, без единого деревца дворе-колодце, тесно зажатом с четырёх сторон мрачными корпусами дореволюционной постройки, гомонила расплодившаяся после возвращения оголодавших в окопах по женской ласке отцов послевоенная голопузая малышня. Вполне мирный, заурядный московский двор. Однако по тому, как мгновенно напрягся при его появлении угрюмый дворник-татарин, до того безразлично шаркавший метлой по ­растрескавшемуся асфальту, по профессионально оценивающему взгляду, брошенному из-под кустистых бровей на подошедшего к подъезду полковника точильщиком, покрикивающим заунывно: «Точу ножи, ножницы, бритвы пра-а-авлю…», Марципанову стало ясно, что подступы к месту явки надёжно блокированы.
Поднявшись по истёртым тысячами ног ступеням, миновав довольно натурально милующуюся на подоконнике парочку, Эдуард Сергеевич оказался на лестничной площадке второго этажа, заставленной детскими колясками, велосипедами, старыми сундуками и прочей рухлядью. Отыскав нужный номер квартиры, он позвонил в дверь с бронзовой табличкой «Доктор Шлоссберг».
Ему открыли практически сразу – наверное, наблюдали в окно за тем, как он вошёл во двор.
– Полковник Марципанов, – отрекомендовался с порога Эдуард Сергеевич.
Человек в штатском, кавказской внешности, с тонкими усиками на верхней губе, внимательно осмотрел визитёра, кивнул и, шагнув в сторону, предложил коротко:
– Входите.
Полковник прошёл в просторную полутёмную прихожую. Провожатый, маячивший за его спиной, проскользнул вперёд и, тихо постучав костяшками пальцев в одну из дверей, тронул за погон гостя:
– Прошу.
И в этой комнате было сумрачно из-за плотно зашторенных окон. Вой­дя, Марципанов сразу признал сидевшего за столом и, вытянув руки по швам, поприветствовал дрогнувшим от волнения голосом:
– Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза! Прибыл по вашему приказанию.
– Садись, полковник, – сухо предложил Берия, указав на стул напротив. И, не вставая, протянул пухлую вялую ладонь. – Здравствуй.
Марципанов, несмотря на полумрак, заметил, как изменился за те десять лет, что они не виделись, второй человек после Сталина. Постарел, обрюзг, совсем облысел. Сейчас, в штатском костюме, всесильный шеф государственной безопасности больше напоминал пожилого южанина – торговца фруктами на столичном базаре.
– Как дела в вашем хозяйствэ? – с лёгким грузинским акцентом поинтересовался маршал.
– Работаем, Лаврентий Павлович, – осторожно ответил Эдуард Сергеевич. – Плановые задания выполняем. Лаборатория функционирует нормально.
– Нэ нармально! – повысил голос маршал, но, заметив, как дёрнулся визитёр, махнул вяло рукой. – Сиди спакойна! Это к тебе не относится. Видишь, в каких условиях встречаться приходится? В подполье. А ты гаварышь – нармальна! – потом, успокоившись, достал из бокового кармана пиджака смятый клетчатый платок и утёр лоб, лысое темя. – Ладно. Оставим эмоции, – акцент в его произношении снова исчез. – Слушай приказ. – Увидев, что полковник вскочил со стула, поморщился досадливо: – Говорю – сиди. Вернее, присаживайся. Сидят в твоём лагере преступники и враги народа. А мы с тобой не враги, а друзья советского народа. Причём самые лучшие и преданные друзья! Не то что разные там ревизионисты… Так вот. Приказ тебе будет такой. Сегодня же возвращаешься домой. В пути не задерживайся – время дорого. Как вернёшься – лагерь объявишь находящимся на особом положении. Всю охрану – в ружьё, зэков – в бараки. Любые выезды за пределы гарнизона, включая служебные командировки личного состава, запрещены. Мотивируешь этот приказ осложнением политической ситуации в стране, попыткой государственного переворота…
– Не может быть! – побледнел Марципанов. – Никто не посмеет…
– Это у тебя в тайге не посмеют, – усмехнулся Берия. – А здесь такие вихри враждебные задувают!
Полковник кивнул и даже позволил себе поддакнуть:
– То-то я смотрю, товарищ Маршал Советского Союза, народишко хвост распушил. Фронтовики совсем обнаглели… Опять же амнистия эта… Столько швали из лагерей на волю вырвалось!
– Шваль – это хорошо, – задумчиво подтвердил Берия. – Это я специально так распорядился. Тут, в Политбюро, нашлись такие: дескать, после смерти вождя народу-победителю послабление надо дать. Либералы хреновы. Ну, нате вам послабления. Жрите. Вот он, ваш народ, – из-за колючей проволоки, тупой, злобный, с финкой за голенищем… Ничё-ё-о-о, как начнут здесь, в Москве, уголовники всех подряд резать – быстро по железной руке, по ежовым рукавицам соскучатся! А пока… пока, полковник, в Политбюро ЦК предатели оказались! Заговоры плетут. Всё, что Хозяином сделано, разрушить хотят. Компромат собирают. На меня, на других верных ленинцев…
Полковник не выдержал, вскочил-таки со стула, сжал кулаки:
– Не допустим… Только прикажите… В порошок, в лагерную пыль сотрём… Как собак бешеных перестреляем!
– Не кипятись, – растянул губы в недоброй улыбке маршал. – Будет и на нашей улице праздник. В твоей личной преданности делу вождя и партии я не сомневаюсь. Таких, как ты, старых служак, много. Придёт день – на фонарях вражескую мразь вешать по всей Москве будем! На Красной площади башки рубить! Но всему своё время. А сейчас… Я распорядился. Все документы, касающиеся твоего лагеря и спецлаборатории, все личные дела на сотрудников и зэков из архивов изъяты. Нет больше такого лагеря. Тебя нет, людей нет и никогда не было. Понял?
– Не совсем… – замороченно тряхнул головой Марципанов.
– Сейчас, после реформ, в документах сам чёрт не разберётся, – терпеливо объяснил маршал. – Передаём архивы, личные дела из МВД в Минюст, из Минюста – опять в МВД… Кое-что, по моему указанию, убрали совсем, кое-что подчистили, подправили. В итоге всё, что касалось твоего Особлага, любое упоминание о нём уничтожено.  Фамилии охраны и заключённых из всех ведомостей, списков, перечней вымараны. Никто не знает, куда вы делись. Не знают даже, что вы вообще на свете существовали. Теперь понял?
– Понял! – с готовностью кивнул, так и не уразумев, куда клонит шеф, Марципанов.
– Хорошо. В ближайший месяц ты ещё успеешь принять эшелоны с продуктами питания, медикаментами, оборудованием. От меня лично. Это – последние. Потом рассчитывай только на свои силы. На внутренние, так сказать, ресурсы. Любая связь с внешним миром запрещена. Главная твоя задача – обеспечить дальнейшую деятельность спецлаборатории. Любое неповиновение пресекаешь самым беспощадным образом. Всех, отказывающихся подчиняться дисциплине и работать в особых условиях, колеблющихся, ненадёжных – ликвидировать.  Под мою ответственность. Сколько у тебя сейчас под охраной?
– Четыре тысячи. Три тысячи мужчин и тысяча женщин. В основном опасные государственные преступники, изменники Родины. Уголовников, рецидивистов человек триста. Ну, это социально близкий нам элемент, с ними проблем не будет.
– Персонал лагеря?
– Вохра, вольнонаёмные, члены семей – с полтысячи наберётся.
– Хорошо, – кивнул удовлетворённо Берия. – А сколько прокормишь, если без помощи извне?
– Половину, пожалуй, потянем. А если подсобное хозяйство расширить, то тысячи три человек обеспечим.
– Остальных – в расход. Все подступы к лагерю замаскировать. Железную дорогу разобрать. Сёла поблизости есть?
– Да нет, там болота одни, товарищ маршал.
– Вот и отлично. Да, постарайся сделать так, чтобы тебя с воздуха не засекли. Я имею в виду постройки.
– Замаскируемся, – уверил Марципанов.
– Ну и добро, – удовлетворённо вздохнул Берия. – Значит, все концы в воду. Вернее, в болото. Спрячься. Затаись. Никаких контактов с внешним миром. Продержись так… э-э… скажем, год. А потом, когда здесь всё уляжется, я тебя не забуду, полковник.
О том, что Берия арестован и расстрелян, Марципанов узнал полгода спустя. И не без основания полагая, что может разделить судьбу маршала, решил ничего не менять в устоявшемся быте секретного лагеря. И продержался так почти шестьдесят лет…

6.

Полковник, встречаясь в последний раз с маршалом, не знал, что незадолго до внезапной кончины Сталин пригласил Берия и, кроме прочего, поинтересовался работой секретной лаборатории, спрятанной от глаз и своей, и зарубежной общественности в таёжной глуши.
Правда, разговор этой деликатной темы коснулся не сразу. Вначале министр внутренних дел был вынужден присутствовать при разносе, учинённом генералиссимусом Хрущёву.
Когда секретарь Иосифа Виссарионовича Поскрёбышев предложил Берии пройти в кабинет Хозяина, то успел шепнуть:
– Он не один. Там Никита Сергеевич.
Маршал открыл дверь и нерешительно застыл у порога.
– Входи, Лаврентий, – кивнул ему Сталин.
Он по обыкновению прогуливался по ковровой дорожке вдоль длинного стола и раздражённо попыхивал трубкой. А посреди кабинета застыл по стойке смирно секретарь ЦК, первый секретарь Московского областного комитета партии Хрущёв.
Берия шагнул на мягкий ворс ковра и остановился поодаль от Никиты Сергеевича, всем своим видом показывая, что даже находиться рядом с этим обалдуем и клоуном ему, министру внутренних дел, непри­ятно.
– Посмотри, Лаврентий, на этого дармоеда! – указал Иосиф Виссарионович мундштуком трубки на провинившегося. Последнее слово генералиссимус выговорил с нарочито-броским кавказским акцентом, отчего оно прозвучало ещё более уничижительно и зловеще – «да-а-р-р-моэд!» – Я поручил ему лично курировать деятельность научно-исследовательского института в Ленинских Горках, который возглавляет академик Трофим Лысенко. Что ты мне обещал, Никита?
Хрущёв, апоплексично-красный, вращал глазами – вверх-вниз, по стенам, не фиксируя взгляд на хозяине кабинета, сопел тяжело, пре­дынфарктно.
– Ты ведь не просто Сталину обещал, Никита, – продолжил между тем генералиссимус грустно. – Ты всему советскому народу в лице его руководителя обещал. Что будет выведена новая порода крупного рогатого скота, дающего молоко с жирностью до тридцати процентов. Разве советский народ, вынесший на своих плечах все тяготы Второй мировой войны и одержавший в ней блистательную победу, не заслужил такого качественного продукта питания? Разве израненные на фронтах бойцы доблестной Красной армии не должны поправлять своё здоровье, кушая свежее молочко? А дети – наше будущее? Ты лишаешь советскую власть будущего, Никита!
При этих словах Берия подобрался и, как снайпер сквозь оптический прицел, глянул уничтожающе на Хрущёва. Преступление против советской власти – это серьёзно… Он вопросительно посмотрел на Сталина: дескать, прикажете увести?
– Подожди, Лаврентий, – правильно расценив намерения маршала, успокоил его генералиссимус. – Это ещё не всё. Наши моряки, бороздящие Мировой океан, со всех широт земного шара доставляли в Горки морских коров, тюленей и даже китов. Лысенко спаривал этих животных с нашими коровами. Денег потратили столько, что на них можно было бы три танковых колонны купить. Знаешь, с кем забыли спарить кита, Никита? – грозно топорща усы, посмотрел Иосиф Виссарионович на Хрущёва.
– С кем? – чуть слышно, совсем упавшим голосом выдохнул тот.
– С тобой, Никита! А в итоге такого акта не осталось бы ни кита, ни Никиты! – Сталин развеселился от удавшегося каламбура и с удовольствием повторил: – Ни кита, ни Никиты!
Берия тоже заулыбался, хищно скаля зубы в сторону Хрущёва, и позволил себе заметить:
– Это мы быстро оформим, Иосиф Виссарионович! Нам такой эксперимент провести – раз плюнуть. Можем с китом товарища Хрущёва скрестить. А можем – со слоном…
Сталин, став серьёзным, подошёл к своему столу, взял несколько листков бумаги, стал читать, дальнозорко отставив от глаз.
– Вот послушай, Лаврентий, какие рекомендации направил академик Лысенко с благословения большевика-ленинца Хрущёва в колхозы Куйбышевской области. Эти, с позволения сказать, коммунисты рекомендуют председателям колхозов для получения жирномолочной породы крупного рогатого скота выпаивать телят жирным молоком с раннего возраста. Эти горе-академики, Лаврентий, утверждают, что гены телят изменятся под воздействием жирного молока и обеспечат в последующем жирномолочность потомства таких животных! В колхозах кормили телят таким жирным молоком. И знаешь, что получили в итоге, Лаврентий? Фигу с маслом они получили!
– Э-э… – проблеял нерешительно Хрущёв.
– Что, Никита? – участливо глянул на него Сталин.
– В опытном хозяйстве Лысенко научный эксперимент завершился успешно. И потомство давало молоко повышенной жирности…
– Ты дурак, Никита! – с отвращением сказал ему Сталин. – Ты веришь разным проходимцам-учёным. А я никому не верю. И когда заинтересовался результатами опытов Лысенко, мне донесли верные люди, что для повышения содержания жира в молоке хитрый Трофим кормил коров шоколадом! Что мы сделаем с этими лгунами, Лаврентий? – повернулся он к Берии. – Давай их, как вредителей, расстреляем!
Хрущёв изменился в лице, пошатнулся, бухнулся на колени.
– Простите, товарищ Сталин! Я… я всё искуплю! Собственной кровью! Слово убеждённого большевика!
Генералиссимус посмотрел на него задумчиво, пыхнул трубкой, а потом, пряча под рыжими усами усмешку, пообещал:
– Прощу, Никита. Если ты мой сапог поцелуешь.
И выставил вперёд ногу в мягком, сшитом на заказ из козьей кожи, потёртом изрядно сапожке.
Хрущёв упал пузом на ворс ковра, елозя, дополз до пахнущего ваксой голенища, чмокнул его громко, взасос. Потом, со всхлипом, ещё раз. И ещё.
Сталин отдёрнул ногу, покачал удручённо головой:
– Тридцать шесть лет советская власть на дворе! А что в человеке изменилось, Лаврентий? – А потом брезгливо бросил Хрущёву: – Говно ты, а не большевик, Никита. Прощаю тебя. Пошёл вон!
Хрущёв на удивление шустро для своей комплекции вскочил, шариком на кривоватых ножках выкатился из кабинета.
Генералиссимус вернулся за стол, сел в жёсткое, обитое чёрной кожей кресло, устало махнул рукой.
– Садись, Лаврентий. Что ты скажешь об этом перерожденце?
– Сегодня же арестую, товарищ Сталин.
– Да ладно, – генералиссимус обессиленно откинулся на спинку кресла. – Пусть поживёт пока. Мало мы их арестовывали, стреляли? Разве они поумнели от этого? Хитрее стали, подлее и беспринципнее… Этого уничтожим – другой на его место придёт, ещё хуже. Хрущёв – дурак, оттого не опасен. Пока мы живы с тобой – не опасен, – добавил он после некоторого раздумья. Потом выбил содержимое трубки в пепельницу, дунул в мундштук, прочищая, продолжил неторопливо: – Знаешь, Лаврентий, я думаю, это хорошо, что многих коммунистов мы пропустили через лагеря. После революции большинство из них расселись по тёплым должностям, зажирели. Они оторвались от народа. А мы их опять погрузили в народ. В самую его гущу, на самое дно. Неволя закаляет человека, делает его умнее, нравственно чище. Все настоящие революционеры прошли через тюрьмы… Ты видел сейчас этого говнюка Хрущёва? Если бы он оказался в камере, его бы там поместили возле параши. А мы эту дешёвую шлюху, петуха лагерного, секретарём ЦК сделали… Я семь раз ссылался на каторгу. Десятки тюрем и пересылок прошёл. Блатные урки при моём появлении в камере с нар соскакивали, лучшее место уступали. Знали – если что не так, Коба любому глотку перегрызёт. Я шесть раз бежал. Зимой, сотни вёрст по тайге! Кто из нашего Политбюро способен сейчас на такое? Ты? Ворошилов? Может быть, Каганович или Микоян? Никто из вас не способен на такое. Зажрались, отяжелели, мозги салом заросли! Да… Ушли старые политкаторжане, и партия ослабла… Надо нам чаще коммунистов, Лаврентий, сажать. Пусть закаляются…
Берия, поперхнувшись от неожиданности, закашлялся, конфузливо прикрывая губы рукой. Потом, отдышавшись, напомнил сдавленным голосом:
– Я тоже сидел, Иосиф. Помнишь? В Тифлисе… И потом ещё в Кутаиси…
– Знаю, знаю! – поморщился Сталин и, разломав поочерёдно две папиросы «Герцеговина Флор», принялся набивать душистым табаком трубку. – Не о тебе сейчас речь. Я о другом думаю. А надо ли было вообще затевать?
– Что, Иосиф? – участливо склонился в сторону старого партийного товарища Берия.
– Вот это всё, – неопределённо указал генералиссимус в сторону висевшей на стене карты Советского Союза, утыканной сплошь красными флажками, обозначавшими места строительства новых производственных объектов – фабрик, заводов, электростанций. – Без меня наверняка всё развалят, растащат, разворуют. Вы думаете, легко такую дурную страну, как Россия, на доброе дело всю целиком повернуть? Думаете,  ваш вождь – самодур, тиран или, как писака один выразился, – людоед? Да просто, стоя во главе Российской империи, нельзя быть другим, – слабым, снисходительным. Думаешь, мне не жалко людей? Ещё как жалко. Но чтобы счастливо было большинство, требуется жертвовать меньшинством…
Берия слушал сосредоточенно, пряча глаза за стёклышками очков, молчал.
– Может быть, чтобы остаться в истории, в памяти людской на тысячелетия и вызывать при этом восхищение у потомков, надо было не Советский Союз построить, а гигантскую пирамиду? Вроде Хеопса? Где-нибудь в центре Сибири! Чтобы человечество пятьдесят веков спустя благоговело перед гением Сталина?
– Только прикажите, товарищ генералиссимус! – вскочил с готовностью Берия.
– Сядь! – гневно сверкнул на него Сталин глазами. – Не делай из меня дурака. И из себя тоже. – Сердито попыхтев трубкой, успокоился, опять настроился на неторопливый лирический лад. – Когда я умру, Лаврентий, людская молва нанесёт много мусора на мою могилу. Но ветер истории развеет его! – легонько пристукнул чубуком трубки по сукну стола. А потом вдруг добавил пророчески: – Я, Лаврентий, скоро умру. Умру сам. Своей смертью. А тебя они расстреляют. Ты недолго после меня проживёшь. И знаешь, кто первый бросит в нас камень? Самый ничтожный из них. Лизоблюд, слизняк, шут гороховый Хрущёв. Потому что мы его пожалели. За ним придут другие, ещё более ничтожные, чьих имён мы с тобой даже не знаем сейчас. Они разрушат всё, построенное нами. И чернь будет бесноваться на обломках великого советского государства, построенного нами для этой черни, и психология быдла, удовлетворение его животных потребностей и желаний станет определяющим в нашей несчастной стране. Но мы с тобой этого, слава богу, никогда не увидим… А пока мы живы, – после короткой паузы обратился вдруг совсем другим, деловым, тоном к собеседнику Сталин, – скажи-ка мне, Лаврентий, зачем ты спрятал в тайге каких-то сумасшедших вейсманистов-морганистов и тратишь народные деньги на их дурацкие опыты? Нам что, одного проходимца Лысенко мало?
Не ожидавший такого вопроса Берия мигом встрепенулся, проклиная себя за то, что на минуту-другую расслабился или забыл, с кем дело имеет. И выдал по-военному чётко и твёрдо:
– Я спасаю настоящих учёных, Иосиф Виссарионович. Вы же сами только что убедились, что в научных кругах творится. Аферисты-лысенковцы, оставь я этих людей в Москве, на свободе,  их со свету быстро сживут! А там они  у меня в безопасности. Их научным изысканиям ничего не мешает.
– А правда ли, что они изыскивают способ, как нам нового, более совершенного человека вывести?
– Правда, Иосиф Виссарионович. – И выдал заранее заготовленное, а потому прозвучавшее особенно убедительно: – Мы не можем ждать милостей от природы, товарищ Сталин. И от идеологического воспитания человека пора с помощью науки переходить к созданию человека с особой, советской, идеологией, человека-труженика, воина, целиком подчинённого интересам общества, полностью лишённого недостатков, присущих обыкновенным людям, – лени, корысти, зависти, трусости…
– Ладно, – перебил его Сталин, – это хорошо, что ты о науке заботишься. Нам с тобой недолго осталось. Пора и о душе подумать. Пусть твои учёные работают. Может быть, у них что-то и получится… Может быть, дело действительно не в нас с тобой, а в человеке как особи… Иди, Лаврентий…
Через неделю, 5 марта 1953 года, Сталин умер. Лаврентия Берию арестовали 26 июня и, по слухам, в тот же день расстреляли.
А секретная лаборатория в Особ­лаге продолжала работать.

7.

Лагерь, в котором хозяйствовал полковник Марципанов, по причине большой удалённости от населённых пунктов был во многом самодостаточным учреждением. Он и задумывался  в середине тридцатых годов таким – особым учреждением, обеспечивающим, как гласила инструкция ГУЛАГа по обустройству мест лишения свободы, наиболее полную изоляцию опасных государственных преступников, исключающую любые контакты спецконтингента с иными лицами, кроме администрации лагеря и вооружённой охраны.
Бесплатный, по сути, за одну скудную кормёжку да худую одежонку ненормированный труд заключённых делал рентабельным любое, даже самое неэффективное, производство. А потому, кроме добычи золота и леса, в примыкающей к жилым баракам промзоне развернули ещё и столярные, металло­обрабатывающие, швейные цехи, ремонтную мастерскую. В окрестностях лагеря было организовано большое подсобное хозяйство с конюшней, коровником, свинарником, крольчатником, птичником, пасекой, огородами.
На отвоёванных у тайги делянках выращивали рожь, просо, овёс, кое-какие овощи, способные произрастать в суровом холодном краю, в основном редьку и брюкву, сеяли табак.
В лагере были свои крупорушка, маслобойня, пекарня. Изрядно пополняла запасы продовольствия, по крайней мере, для вохры, тайга. Дичь, рыба, грибы, ягоды, кедровые орехи заготавливались в большом количестве.
В гараже и автомастерской хранилась кое-какая техника – пара колёсных тракторов, гусеничный тягач, бульдозер, три отечественных ЗИСа, два полученных по лендлизу «студебеккера», трофейный «опель», мотоцикл «Харлей Дэвидсон». Впрочем, использовался автотранспорт по причине таёжного бездорожья в основном по зимнику, разве что Хозяин, полковник Марципанов, раскатывал иногда на сверкающем чёрным лаком «опеле» по территории лагеря и посёлка, вымощенной кое-где бревенчатой гатью, а кое-где – шлаком из котельных печей.
В посёлке, отстоявшем на полкилометра от лагеря, кроме двухэтажного здания штаба и приметного, тоже в два этажа, украшенного витиеватой резьбой дома начальника, насчитывалось с полсотни изб, два длинных барака – казармы. Ещё здесь располагались электростанция, водокачка, котельная, работавшая на чём угодно – угле, мазуте, дровах, а также баня, школа, медпункт.
Здесь жили семьи сотрудников лагеря и специалисты-вольняшки: мастера, связанные с производством, электрики, связисты, несколько ­медработников и школьных учителей.
Вся жизнь посёлка со дня его основания подчинялась лагерю. Подрастая, даже дети вольняшек играли в зону: охраняли, конвоировали сверстников, решительно пресекая побеги и по малейшему поводу беспощадно пристреливая из деревянных винтовок и пистолетов тех, кому выпал жребий на этот раз изображать заключённых.
Связь лагеря с внешним миром осуществлялась по узкоколейной железной дороге, по которой лёгкий паровозик-«кукушка» таскал туда-сюда платформы с лесом, оборудованием, привозил в зарешеченных теплушках новые этапы, а ещё сновали юркие, с ручным и бензиновым приводом, дрезины.
До ближайшей станции напрямки было двести вёрст, а по «железке», огибающей привередливо сопки и совсем уж непроходимую топь, – все триста пятьдесят, так что путешествие до райцентра Острожск на местном поезде при его нескором ходу занимало едва ли не сутки.
Эту железнодорожную ветку через тайгу и гиблые топи тянули зэки ещё в начале войны. Недостатка в спецконтингенте в ту пору не ощущалось, и Марципанов, тогда ещё капитан, только что назначенный начальником лагеря, не жалел людей. Он лично курировал стройку и, бывало, орал на новичков, которые не сразу понимали, где оказались, и жаловались то на нехватку лесоматериалов, то на худую одежонку:
– Вас вместо шпал положу! В консервные банки обую, а на работу вы у меня, сволочи, пойдёте! И норму сделаете!
Мёрли от холода и голода, тонули в болотах зэки тысячами, но узкоколейка, причудливо змеясь, доползла-таки до райцентра, куда раньше можно было добраться только по зимнику.
И вот теперь, после приказа Берии, у Марципанова рука не поднялась уничтожить плоды этого колоссального труда. К тому же, как здраво рассудил он, железнодорожная ветка всегда могла пригодиться. А потому он распорядился разобрать пути лишь на протяжении последних пятидесяти километров от райцентра. Далее они скрывались в дремучей тайге, и никто, кроме редких охотников, там рельсов не видел. Зато к этому месту по просекам всё-таки можно было даже летом добраться на высокопроходимом автомобиле. И, перегрузив на таящиеся в чащобе платформы бесценный в условиях тотальной изоляции груз, подпитать существующий автономно, как Робинзон Крузо на необитаемом острове, лагерь.
По возвращении из столицы Марципанов прежде всего избавился от большей части вольнонаёмных. Мотивируя грядущим закрытием лагеря по причине тотальной амнистии, он рассчитал тех, кого могли хватиться на Большой земле. Именно они, отправившись вместе с семьями в другие края, должны были разнести слух, что  лагерь расформировывают, а заключённых и вохру рассылают по другим «командировкам» – благо, ГУЛАГ большой, хватит места и тем, кому сидеть, и тем, кому охранять.
Освобождаться от лишних заключённых оказалось проще простого. Оставшуюся железнодорожную ветку, проходившую по открытым для обзора с воздуха местам, перенесли в самые дебри тайги, в болотистую местность. На то, чтобы насыпать под шпалы гравий – щебёночную подушку, ушло полгода и около тысячи человеческих жизней. Несколько сотен зэков потонули в болотах. Остальные, стоя по грудь в ледяной трясине, попростывали так, что перемёрли в короткий срок, тем самым уменьшив количество подневольных едоков до приемлемых цифр.
Сотрудникам в погонах полковник зачитал секретную директиву, якобы поступившую из МВД, которую сочинил сам. В ней говорилось об очередном обострении классовой борьбы, что вызвало необходимость перехода к несению службы в особых условиях, приближённых к боевым. Директива отменяла все выходные и отпуска для служащих МВД, требовала неукоснительного, под угрозой трибунала, подчинения начальнику лагеря и выражала уверенность, что сотрудники органов внутренних дел проявят такие лучшие, присущие чекистам качества, как стойкость к тяготам и лишениям службы, дисциплинированность, бдительность, веру в идеалы революции и беспощадность к её врагам.
Вохровцы поверили и привычно взяли под козырёк. А если кто-то и усомнился, то проверить уже не мог, – к осени 1953 года всякая связь лагеря с внешним миром оборвалась. К тому же сотрудники НКВД лучше других знали, представляли воочию, как  расправляется с контрреволюционерами, саботажниками, вредителями и изменниками советская власть, которую олицетворял здесь, в тайге, Марципанов.
Лаборатория тоже продолжала функционировать. Правда, в силу изоляции лагеря новое оборудование в неё почти не поступало. Тем не менее по нелегальным каналам, начавшим исправно действовать с середины шестидесятых годов, кое-что для учёных в обмен на золото получать удавалось.
Учёные не зря ели ржаной, с примесью сосновой коры, хлеб. Они помогли наладить добычу нефти из таёжных недр, смонтировали установку по её перегонке, обеспечив, таким образом, горючим электростанцию и автотранспорт. Кроме того, разработали и внедрили крайне важный для здешних мест прибор, отпугивающий с помощью ультразвуковых волн насекомых, и комары, гнус и прочая кровососущая сволочь исчезли из лагеря и его окрестностей на много километров вокруг. А ещё зримым итогом их изысканий стал уникальный светомаскировочный щит. Мощные проекторы, установленные на территории зоны и посёлка, сутки напролёт крутили в небе одно и то же кино – изображение бескрайней, без проплешин и островков, тайги. Благодаря этой развернувшейся под облаками проекции, лагерь стал абсолютно невидим для пилотов пролетающих над ним самолётов и вертолётов, которые с годами всё чаще бороздили воздушное пространство над Гиблой падью.
Свою семейную проблему полковник решил уже давно, отправив ещё до начала войны супругу с малышом-сыном к родителям в Свердловск. Жена, Ольга, утончённая женщина, преподававшая полит­экономию в Уральском политехническом институте, судя по редким и суховатым письмам, не слишком тяготилась разлукой. Жизнь с мужем в таёжном посёлке рядом с лагерем, наглядно демонстрировавшем преимущество социалистического спо­соба производства перед капиталистическим, казалась ей кошмаром. Свет, озаряющий по ночам периметр запретной зоны, лай сторожевых собак, топот караула, грохот каких-то железяк в работающих круглосуточно цехах, угрюмые колонны зэков, под конвоем бредущих через посёлок из дальних забоев или лесных делянок, иногда с трупами умерших товарищей на плечах, лишали её сна и душевного равновесия. И оставшись в большом городе, где и думать не хотелось ни о каких тюрьмах и лагерях, а жизнь казалась безмятежной, оптимистичной и праздничной,  да ещё при хорошем денежном довольствии, которое аккуратно высылал ей муж, супруга Марципанова была вполне довольна и счастлива.
Порывая связь с внешним миром, полковник передал жене через верного человека записку. В ней он сообщил, что переводится на другое, секретное, место службы, связанное с выполнением особого задания партии и правительства, и не сможет связаться с семьёй длительное время. А надёжный посыльный, округляя глаза и кривя многозначительно губы, сообщил дополнительно свистящим шёпотом Ольге, что выполнять сверхсекретное задание полковник МГБ Марципанов будет в тылу врага, за границей, и наводить о нём справки, в том числе и в официальных инстанциях, не следует.
Супругу это объяснение удовлетворило, а крупные суммы денежных переводов от необозначенного отправителя, приходившие на протяжении ещё многих лет, и вовсе примирили  с потерей мужа.
В шестидесятых годах, как прознал с помощью своих лазутчиков Марципанов, она вышла замуж, сын Аркадий вырос, так что идея семьи как бы исчерпала себя и у всех её членов началась иная, независимая друг от друга, жизнь.
Нынешняя, таёжная, длящаяся уже более полувека, вполне устраивала полковника. Наконец-то душа его, тосковавшая по упорядоченности, предсказуемости бытия, успокоилась. Перемены, наступившие в стране после смерти Сталина, не коснулись ни Марципанова, ни устоявшегося раз и навсегда лагерного быта.
Полковник знал довольно много о том, что творилось на Большой земле после развенчания культа личности вождя, имел там свою глубоко законспирированную, верную, хотя и немногочисленную, агентуру вроде старого одиноко живущего на краю болота егеря, и чем разительнее были перемены в стране, тем больше ему хотелось оставаться в подполье. Потому что был он убеждён твёрдо: ничего хорошего ни его самого, ни вверенный ему в подчинение личный состав, ни зэков (даже, вернее, их выросших в лагере потомков) там, на воле, не ждёт.
Единственное, о чём он всё чаще задумывался в последние годы, особенно с тех пор, как ему стукнуло девяносто лет от роду, – так это о том, кому передать дело всей жизни и власть. Ибо хорошо знал из новейшей истории, как обычно ведут себя после кончины хозяина те, кто при жизни трепетал перед ним больше других, благоговел, лизоблюдствовал, а потом оказывался вдруг главным критиком и непримиримым врагом.
К тому же изоляция потаённого и недоступного лагеря становилась всё более призрачной.
Скудела, вырубалась в округе тайга. От полного уничтожения её пока защищали непроходимые болота и бездорожье. На смену редким охотникам-промысловикам, отваживающимся, вопреки суевериям, забредать в Гиблую падь, небольшим геологическим и топографическим партиям, которые легко обнаруживали и нейтрализовывали пикеты ещё на дальних подступах к лагерю, задерживая и пополняя тем самым спецконтингент, стали появляться многочисленные, хорошо экипированные, в том числе и средствами связи, на мощных вездеходах, разведчики недр – нефтяники и газовики.
Однажды вохровцы ликвидировали такую особо нахрапистую партию, что повлекло за собой целое сражение с людскими потерями с обеих сторон. Так почти тут же заявились другие, принялись искать пропавших товарищей, день за днём буравя небо над тайгой вертолётами, посылая спасательные экспедиции, которые лишь чудом пока не наткнулись на притаившийся среди болот Особлаг.
Полковник приказал впредь с подобными разведчиками недр не связываться, следить за ними исподтишка, и если уж давать отпор – то лишь при прямой угрозе их проникновения на территорию режимного объекта.
Марципанов понимал, что долго так продолжаться не может. Земля становилась слишком тесной для человечества, и белых пятен, нехоженых тропок на ней оставалось всё меньше. И всё чаще, особенно в свете последних событий в пореформенной России, его посещала идея как-то легализовать общность людей, населяющих лагерь по обе стороны забора, сохраняя существующее положение вещей, придать ему некую легитимность.
Он внимательно изучал всю доступную для его слабеющего старческого ума литературу по этому поводу, заказывая её доставку по своим каналам с Большой земли. Штудировал типовые уставы закрытых акционерных обществ и муниципальных образований, религиозных и общественных организаций, политических партий, стремясь отыскать приемлемую форму существования в новых условиях для такой уникальной структуры, как Особлаг. И с грустью понимал, что не успевает катастрофически, а поручить это крайне деликатное дело никому из потенциальных преемников нельзя. Слишком ограниченны, примитивны, никаким наукам, кроме караульной службы и надзора за заключёнными, сызмальства они не обучены.
И вот теперь вдруг на исходе его догорающей, тускнеющей день ото дня жизни затеплилась, замерцала рубиновым огоньком надежда. Чудесным образом в лагере появился его внук. Настоящий, как говорится, от плоти и крови. Достаточно было сличить фотографии двух Марципановых – молодого и старого. Не такого, конечно, древнего старца, каким стал Эдуард Сергеевич сейчас, а лет сорока пяти от роду. Как раз в этом возрасте  пребывал нынче внук. И вполне вероятный преемник, решил про себя, не сказав никому ни слова, его вновь обретённый дед.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

Конвоир вёл троицу путешественников одному ему известной тропой, изредка подталкивая плетущегося в хвосте писателя стволом винтовки.
– Шире шаг! Не оглядываться! Левое плечо вперёд! И не балуй у меня. Стреляю без предупреждения.
Шедший в авангарде маленькой колонны милиционер молчал угрюмо и озадаченно, подчинялся приказу, послушно сворачивая то вправо, то влево, ориентируясь указаниями конвоира и угадывая путь по едва приметной, обозначенной лишь примятой травой и кое-где сломанными ветвями кустарника, стёжке. Она вилась по тайге, ловко обтекая непроходимые заросли и языки болота, которое здесь было повсюду.
Через час примерно ходьбы среди стволов огромных, упиравшихся макушками в поднебесье сосен стали часто попадаться почерневшие от времени пни с отчётливыми следами спила, исчез густой подлесок, почва стала  посуше, и окружающий пейзаж всё больше напоминал уже не таёжные дебри, а не слишком ухоженный, но всё-таки вполне цивилизованный лесной массив в районе ближнего Подмосковья.
А потом внезапно, будто из-под земли, вырос забор – высокий, метра четыре, не меньше, плотно сбитый из толстенных, выбеленных непогодой и высушенных до костяной крепости досок, с рыжей от ржавчины колючей проволокой, натянутой поверх в несколько рядов, и сторожевой вышкой на трёх высоченных столбах, за низкие бортики которой свесился часовой и окликнул с живым интересом:
– Эй, старшина! Опять диверсантов поймал?!
– Да лезут и лезут! – отозвался конвоир. – Будто других троп в тайге нет! И всё, как назло, в мою смену…
– А ты бы их в расход сразу пускал, – весело предложил явно томящийся от скуки часовой с вышки. – Хлопнул бы на месте – и вся недолга! А то таскаешься с ними, ноги бьёшь…
– Устав караульной службы не позволяет, – буркнул конвойный. – Они же сопротивления не оказали, сразу руки в гору… И что за шпионы пошли – аж противно. Ну, чё рты раззявили! – остервенело ткнул он стволом винтовки Богомолова меж лопаток. – Шевелись давай! Пошёл, говорю!
Фролов зашагал, теряясь в догадках, куда привела их извилистая тропа скитаний, но от усталости и голода соображал плохо, а потому шёл обречённо, глядя под ноги – чтоб не споткнуться и не упасть.
Хорошо натоптанная, лысая среди разнотравья дорожка тянулась вдоль забора и вскоре уткнулась в бревенчатую сторожку возле широких деревянных ворот.
– Стой! – скомандовал конвоир. – Сесть на корточки! Руки на затылок! – подойдя к двери сруба, пнул её сапогом. – Эй, на вахте! Принимай этап!
Обессиленная троица, повинуясь охотно приказу, присела в тени у забора. Солнце поднялось высоко, ощутимо парило. Нестерпимо хотелось пить.
– Слышь, командир, – сиплым от жажды голосом обратился Фролов к конвоиру. – Куда это мы попали? Может, на секретный объект какой? По линии министерства обороны? Так объяснял уже: никакие мы не шпионы, а свои, российские граждане. Путешественники. Собирали народный фольклор и заблудились в тайге. У нас и документы имеются… А ты, земляк, с нами как с пленными…
– Отставить разговорчики! – рявкнул на него старшина, а потом, глянув искоса, усмехнулся: – В тундре твой земляк… А попали вы туда, куда надо. У нас тут полно таких… путешественников. – И опять бухнул ногой в дверь: – Открывай, твою мать! Спишь на боевом посту, что ли?!
– Щас иду, иду… Ишь, горячий какой… Служба не Алитет, в горы не уйдёт… – раздался из-за двери сварливый старческий голос.
Звякнула железная щеколда, дверь распахнулась, и на пороге предстал взору арестованных путников довольно дряхлый дед, облачённый в хлопчатобумажную солдатскую гимнастёрку, синюю фуражку с краповым околышем и алой звездой над козырьком, в валенках и автоматом ППШ на плече.
Неодобрительно оглядев задержанных, он отступил в сторону:
– Ну, заходьте, робяты. С прибытием вас. – И, обратившись к конвоиру, поинтересовался: – Иде ж ты их, Паламарчук, словил?
– В секрете, где ж ещё… – раздражённо ответил тот. – Прорывались через рубеж с оружием в руках. Гладкоствольные ружья я там сховал, а вон у того, – кивнул он в сторону Фролова, – пистолет изъял. Этот, косоглазый, у них, видать, за старшого…
– В кумотделе разберутся, – равнодушно засовывая милицейский макаров в карман широченных галифе, заметил дед. – А тебе, Паламарчук, опять премия полагается! Это какой нарушитель по счёту, тобой задержанный?
– Да уж на третий десяток перевалило.
– Во-о-от, – вздохнул дед. – В ранешние-то времена за такое звание Героя Советского Союза давали. Как Карацупе.
– Дождёшься от них… – хмыкнул старшина. – Талон на поллитру – и вся награда.
Старик покивал сочувственно.
– Да… В тяжёлое время живём… Кругом одни враги, так их разэдак… Но водочка – это тоже хорошо. Для сугрева. У меня вон все суставы от сырости опухли. Так и ломят, так и ломят, язви их в душу!
Паламарчук закинул винтовку за плечо:
– Ну, ты тут сам управляйся, старый. А мне на пост вертаться пора. Не ровён час ещё какие шпионы пожалуют.
Капитан милиции с недоумением вслушивался в этот диалог и не понимал ничего. Что это за войска такие? Может, лесники? Или охранники частные?
– Я требую объяснений! – прорезался вдруг Студейкин. – По какому праву нас задержали?!
– Не балуй, милок, – посуровев разом, остро глянул на него дед и твёрдой рукой взялся за ложе ППШ, поведя стволом в сторону троицы. – Ещё раз вякнешь – полосну из автомата и всех укокошу. Вологодский конвой шутить не любит… Ну-ка, взяли свои мешки, руки за спину, и марш в зону!
– Так их, Матвеич, – одобрительно хохотнул старшина. – Пусть сразу поймут, куда попали!
Понурясь, измождённые арестанты подхватили рюкзаки и, с трудом поднявшись, прошли под строгим взглядом грозного старика в сторожку.
По другую сторону забора земля была расчищена от деревьев и почти начисто лишена травы. Перед основным дощатым заграждением тянулось ещё одно – из колючей проволоки. Почва между ним и забором была вскопана и тщательно разрыхлена граблями.
«Контрольно-следовая полоса!» – догадался Фролов. Но почему периметр, судя по всему, изнутри охранялся тщательнее, чем снаружи? Неужто это и впрямь исправительная колония, где содержатся заключённые? Но... всё было как-то не так. В зонах капитану приходилось по долгу службы неоднократно бывать. Но нигде он не встречал конвоиров глубокого пенсионного возраста, вооружённых трёхлинейками Мосина или автоматами ППШ! К тому же из полутора десятков существующих в крае пенитенциарных учреждений разных видов режимов в Острожском районе, он знал это точно, не было ни одного.
Вдоль вымощенной деревянными плашками дорожки тянулся ряд зданий, срубленных из брёвен, – одноэтажных, барачного типа.
Окна в них были забраны толстыми стальными решётками, а в некоторых – ещё и металлическими жалюзи. Они не позволяли узникам видеть то, что происходит снаружи.
Впрочем, на пустынном пространстве перед бараками не происходило ничего особенного. Два угрюмых арестанта, облачённых в чёрно-серую полосатую робу, шоркали уныло мётлами по земле, поднимая небольшие облачка пыли. При виде старика-конвоира они прекратили мести, дружно сдёрнули с голов кепки и поприветствовали в разноголосицу:
– Здравия желаю, гражданин начальник!
С жадным любопытством оглядывая новичков, один из зэков, худой, измождённый, спросил вполголоса: – Дядь Вась, откуда этап?
– Откуда надо! – буркнул тот, с трудом шагая в своих огромных валенках, загребая ими пыль. А потом, будто отмякнув, бросил по-свойски: – Диверсанты, туды иху мать. Опять просочились.
– Никакие мы не диверсанты, – опять возмутился Студейкин. – Мы граждане Российской Федерации!
– Во-во, – словоохотливо согласился престарелый охранник. – И я про то же. У нас с вами, гражданами эрэфии, разговор короткий: четвертак срока с использованием на каторжных работах без права переписки. Хоть такая от вас, супостатов, польза!
– Дикость какая-то! – пожал плечами в недоумении журналист.
– Кончай трепаться, – шепнул ему Фролов. – Не провоцируй конвойного. Осмотримся – сообразим, что к чему.
– Водички бы попить, а, гражданин начальник? – обернулся к сопровождавшему старику с автоматом Богомолов. – В глотке всё пересохло!
– Попьёшь, – ковыляя в отдалении и запалённо дыша, пообещал конвоир. – Если раскаетесь в содеянном, пообещаете искупить свою вину… Мы ж не фашисты какие-нибудь. Срок вам, конечно, дадут, двадцать пять лет строгой изоляции – минимум. Но и покормят, и место в бараке определят. А будете отпираться, бухтеть, как вон тот ваш очкарик, – указал он стволом автомата на Студейкина, – тада лоб зелёнкой намажут.
– Какой зелёнкой? Зачем? – забеспокоился журналист.
– Это шутка такая. Тюремная, – тихо пояснил ему капитан милиции. – Означает расстрел.
– Вот чё-о-орт! – изумился писатель.
А древний конвоир засмеялся хрипло, с одышкой:
– А зелёнка… Эх-кхе-хе… Штоп, значит, мне, исполнителю, целиться было удобно. А ещё… х-хе-хе… для дезинфекции…
– Ну и шуточки у вас, – обиженно поджал губы Студейкин.
Конвоир, пыхтя, догнал троицу и указал пальцем на соседний барак:
– Туда шагай! – А потом добавил ворчливо: – Шуточки…. С тобой, парень, здесь не шуткуют. Я лично таких, как ты, десятка три шлёпнул. Не смотри, что старик. Глаз у меня верный – не промахнусь…

2.

В освещённом ярко электролампами помещении с аккуратно выведенной надписью на двери «Обыскная» путников встретили сразу несколько тюремщиков.
Вперёд выступил подполковник с красным и злым лицом.
– Граждане задержанные! – зычно объявил он. – Сейчас вы будете подвергнуты личному досмотру. Предлагаю добровольно сдать оружие, деньги, ценные вещи и документы.
Фролов, бросив на пол рюкзак, устало возразил:
– А я, товарищ подполковник, предлагаю вернуть мне служебный пистолет, поскольку разрешение на его ношение имеется.
Капитан сунул руку за пазуху и извлёк оттуда удостоверение личности в обложке вишнёвого цвета.
Старик-конвоир мгновенно навёл на него ствол ППШ.
– Я старший оперуполномоченный УГРО краевого УВД, – протянув корочки подполковнику, заявил милиционер. – Хотелось бы узнать, с кем имею дело?
– Ишь, шпионская морда, и ксивой запасся… – услышал он за спиной чей-то недобрый шёпот.
– Эт-то что такое? – побагровел и без того розовощёкий подполковник. – Па-а-чему не изъяли документы у задержанных? – обратился он к старику-конвоиру.
– Дык… Паламарчук, мать его… Карацупа наш… Оружие у них зашмонал, а про бумаги, видать, не допетрил…
– Вот! – не на шутку разбушевался пунцовый от гнева офицер. – Пожалуйста! Я ему о бдительности, о коварстве врага, а он – не допетрил. Это же шпионы! Диверсанты! У них руки по локоть в крови! Он вот сейчас гранату из штанов достанет, хряснет об пол – и привет! Наше вам с кисточкой!
– Послушайте, э-э… любезный! – прервал монолог подполковника вздорный Студейкин. – Что за ерунду, простите за выражение, вы тут несёте?! Мы – учёные, естествоиспытатели, члены научно-исследовательской экспедиции. Никаких законов не нарушали, просто заблудились в тайге…
– Друзья! – примирительно взмахнул руками писатель, шагнув вперёд. – Станишники! – И, обернувшись к спутникам, пояснил озарённо: – Как же я раньше не догадался? Это ж казаки! Я тоже, братцы, казачьего рода! Как говорится, за веру, царя и отечество живота готов не жалеть… Разрешите  отрекомендоваться: Богомолов – писатель, прозаик.
Подполковник, застыв от негодования, вращал молча глазами, глядя на наглеца, а потом, придя в себя, заорал, задыхаясь от ярости:
– Да мне по хрену, про заек ты пишешь или про белок! Молчать, сволочь! Мразь! Обыскник!
– Я! – с готовностью выскочил вперёд молоденький парнишка с ефрейторскими лычками.
– Прошмонать всех! Наизнанку вывернуть и выстирать! Чтоб табачной крошки в кармане не завалялось! Изъять всё! Переодеть в робу – и в карантин! Вы… – апоплексично хрипел он, брызгая слюной на задержанных, – вы у меня быстро деревянные бушлаты примерите! Друзей он тут нашёл, гнида белогвардейская… – и вышел, с треском захлопнув за собой дверь.
– Вот влипли… – в недоумении покачал головой Студейкин.
Фролов, прищурив и без того узкие монгольские глаза, молчал, сосредоточенно размышляя.
– Личные вещи к осмотру! – скомандовал между тем ефрейтор и указал на длинный стол, хорошо освещённый направленным светом электроламп. – Сюда вытряхай сидора. – И, ткнув пальцем в Студейкина, приказал: – Раздевайся!
– Я протестую! – завёлся было журналист, но два оставшихся тюремщика уставились на него тяжёлыми, расстрельными взглядами, а дядя Вася любовно огладил потёртый приклад ППШ, посоветовал миролюбиво:
– Давай, сынок, не кобызись. Сполняй то, што начальство велит.
Бледный от унижения, Студейкин вывалил содержимое вещмешка на стол и принялся медленно расстёгивать одежду – вначале грязную, прожжённую на рукаве джинсовую куртку, потом рубашку.
Обыскник в это время ловко перебирал вещи из его рюкзака, рассортировывая их на две стопки. В одну он сложил фотоаппарат, транзисторный приёмник, электрический фонарик, пару запасных батареек, перочинный нож, моток прочной капроновой верёвки, толстый блокнот с путевыми заметками, карту, присовокупив к ним столовую ложку из нержавейки. В другую – пару шерстяных носков, смену белья, полотенце. Бесцеремонно сдёрнув с носа журналиста очки, осмотрел их с некоторым сомнением и вернул:
– Это можно. – Видя, что тот мешкает с разоблачением, поторопил: – Ремень давай. Брюки скидывай, трусы. – Всё это он положил в первую стопку, пояснив коротко: – гражданское шмотьё не положено. – И, ткнув в грудь Студейкина, приказал: – Крестик сними – предметы культа запрещены.
Милиционер и писатель тоже разделись и стояли, переминаясь неловко с ноги на ногу, прикрывая стыдливо ладонями библейские места, будто футболисты, выстроившие стенку против штрафного удара.
Закончив разбираться с вещами, обыскник отодвинул в сторону три жалких стопки, в которых оказалось только нижнее бельё, носки, мыло и носовые платки.
– Это разрешается взять с собой, – скупо пояснил он. – Остальное изъято по описи как предметы, запрещённые к использованию арестованными. Да, кстати, чуть не забыл. – Он вытащил из разрешённых вещей две пачки туалетного мыла в цветастых обёртках, поднёс к носу, понюхал, расплылся в довольной улыбке: – Ух ты… духан какой.. живут же буржуи… Это тоже нельзя. Вот вам хозяйственное, установленного образца. – И, пошарив где-то в ящиках, стукнул об стол двумя брусками чёрного, хозяйственного, судя по виду, мыла.
– Блокнот с авторучкой верни, командир, – попросил жалобно потерявший в голом виде весь прежний задор журналист.
– Бумага, писчие принадлежности запрещены, – ответил ефрейтор и опять нюхнул мыло.
– Дурдом какой-то, – вздохнул обречённо Студейкин.
Обыскник убрал изъятое мыло в стол и, подойдя поочерёдно к каждому арестованному, приказал:
– Открой рот! Высунь язык! Та-а-к… Ничего не заначили? Теперь повернулись ко мне спиной… Сесть! Встать! Нагнуться! Ягодицы развести!
Окончательно раздавленные унижением, пленники безропотно исполнили все команды.
– Пусто? – словоохотливо поинтересовался конвоир дядя Вася. – И то… Лучше смотри. Зэк – он на всё горазд. Иной раз так затарит, что хрен найдёшь. Помню, один фраерок в заднице колоду карт прятал. Уж мы шмонали-шмонали в хате-то…
– Одевайтесь, – не слушая его, обыскник шлёпнул на стол три комплекта полосатой одежды, присовокупив к ним три того же окраса кепки. – Обувка у вас пока своя будет. Да только недолго. Попадёте в бригаду – блатные вмиг отберут…
Карантинный барак, куда привели арестованных, оказался вовсе не мрачным, а на удивление светлым и чистым. Ошкуренные изнутри брёвна стен отливали золотисто-медовым, полы и потолки из толстых тёсаных досок казались тёплыми, струганные двухъярусные нары, абсолютно пустые, пахли сосновой смолой, и если бы не крепкие решётки на окнах, помещение походило бы на элитную сауну. Тем более что у входа в барак располагалась толстобокая белёная печь, которая не топилась сейчас по причине летнего времени.
У порога новичков встречал дюжий зэк, обряженный в полосатую робу с матерчатой нашивкой над левым нагрудным карманом, чётко читаемым номером и надписью «Дневальный». Осмотрев с ног до головы вошедших, он указал на нары:
– Занимаете вот эту шконку. Ты, – безошибочно ткнул он пальцем в милиционера, – вот сюда, на нижний ярус. Будешь на время карантина за старшего. Ты и ты, – поочерёдно нацелил он указательный перст с грязным ногтем на писателя и журналиста, – сигайте наверх. Местами меняться не разрешается. Лежать на нарах до команды «отбой» – тоже.
– А сидеть? – поинтересовался Студейкин.
– Сидеть – это пожалуйста, – осклабился в улыбке дневальный. – Сидеть вам теперь, фраера, до конца жизни придётся. А только у нас не сидят, а всё больше работают. – Потом, став серьёзным, указал на длинный стол посреди барака с лавками по обеим сторонам. – Присесть можете вот сюда. Но только на время приёма пищи и ни за что – до отбоя.
– А в другое время? В личное, например? – не отставал журналист.
– Другого времени, тем более личного, у вас не будет, – пообещал дневальный. – Но пока разрешаю. На ночь выдам каждому по матрацу и одеялу. Ужин – в семь вечера. А сейчас давайте мне свои шмотки. Я должен их прошмонать.
– Так нас обыскивали уже! – возмутился Студейкин. – Всё выгребли!
Зэк посмотрел задумчиво на его тяжёлые, на толстой подошве, ботинки, перевёл взгляд на кроссовки Богомолова и бродни Фролова.
– Переобуть вас тоже придётся… Открывай сидора. Запрещённые предметы есть?
– Не имеете права! – упрямо поджал губы журналист.
– Вот тебе моё право, шкет! – и поднёс к носу кулак с кривыми татуировками. – Ещё раз вякнешь – все зубы повышибаю!
– Ты, шнырь, не борзей! – строго окоротил его знающий зоновские порядки Фролов. – Не беспредельничай! И потом, – сообразив быстро, что к чему, соврал: – Мы обувку нашу уже вертухаям обещали. Но можем и тебе подогнать. Но не за спасибо, а поменять на что-нибудь.
– Вольная жратва есть, сигареты? – встрепенулся дневальный.
– Откуда! – развёл руками капитан. – Две недели по тайге плутали. Чуть с голода не подохли.
Зэк прищурился хитро:
– Тогда так сговоримся: я вам за сапоги, ботинки и вот эти штуки, – жадно глянул он на кроссовки писателя, – пачку махры даю, полбулки хлеба и баланды по лишнему черпаку.
– Не-е-е, – упрямо замотал головой Фролов. – Мне вертухаи в два раза больше сулили. И ещё чая плиту.
– Ха-а! Плиту! – развеселился дневальный. – Да у нас чай на вес золота. Ну, если на замутку жменю дадут – это я поверю ещё… Боты возьмут вольные, а взамен – прикладом по рёбрам. А я – по-честному. Мне крысятничать по понятиям не канает!
– Ладно, – согласился милиционер, поняв, что неуставная обувка здесь в особой цене. – Две булки хлеба, три пачки махры. И лишний половник баланды – на всё время пребывания в карантине.
По тому, как радостно закивал зэк, бросился пожимать руку, Фролов понял, что всё-таки изрядно продешевил.
– Ну, скидавай башмаки! – жадно заторопил дневальный.
– Жрачку вначале давай, – настоял на своём капитан. – А то мы с голоду тут хвоста нарежем.
Зэк остро зыркнул на него, кивнул уважительно:
– А ты,  смотрю, даром вольный, а мужик с понятиями… Срок приходилось мотать?
– Приходилось, – скупо бросил Фролов.
– Я пулей! – шнырь метнулся к выходу из барака, где у него, судя по всему, и хранилась заначка. Вернулся через минуту, шмякнул на стол круглую, плоскую, больше напоминающую лепёшку, краюху чёрного хлеба и пачку махорки. От щедрот сыпанул прямо на стол пригоршню соли. –  Нате, шамайте! Остальное – гадом буду! – завтра отдам.
Путники разулись, не без сожаления простившись с последними, связывающими их с волей, вещами. Шнырь тут же собрал обувку и быстро унёс в какое-то ему одному ведомое место.
Фролов указал спутникам на скудно накрытый стол.
– Давайте-ка быстренько всё это оприходуем. Чует моё сердце – надолго без внимания нас не оставят. Вероятнее всего, на допросы потянут. И когда ещё пожрать дадут – неизвестно. Да, и со шнырём этим… поосторожнее, – предупредил, с трудом пережёвывая сухой и безвкусный, как глина, хлеб, милиционер. – Побольше слушайте, а сами меньше болтайте. Если это и впрямь зона – законы здесь волчьи. Умри ты сегодня, а я – завтра.

3.

Милицейский опыт не подвёл, Фролов угадал правильно. Солнце склонялось к вечеру, и вскоре в карантинный барак заглянул молодой вохровец – строгий, затянутый в портупею.
Перешагнув порог, он поправил сбившуюся набок тёмно-синюю фуражку и обвёл пристальным взглядом сидящих за столом.
– Встать! – рявкнул и вскочил первым, будто пружиной подброшенный, шнырь, сорвав с головы кепку и вытянувшись перед вохровцем в струнку. – Гражданин начальник! В карантине содержится этап вновь прибывших заключённых в количестве трёх человек. В настоящее время с ними проводится разъяснительная работа по распорядку дня и правилам поведения осуждённых. Старший по карантинному бараку дневальный Т-730!
Вохровец, на плечах которого Фролов разглядел погоны младшего сержанта, кивнул нелюдимо:
– Давай их в оперчасть по одному – на допрос, – и, остановив тяжёлый взгляд светло-серых глаз, которые при других обстоятельствах могли бы показаться красивыми, на Студейкине, добавил: – Сперва вот этого, очкастого приведи.
И вышел, опять зацепившись фуражкой о низковатую притолоку.
Шнырь не без жалости предложил журналисту:
– Пойдём, парень. Вещи не бери. Здесь рядышком.
Оперчасть располагалась неподалёку, в соседнем бараке. Шагая позади на некотором отдалении от Студейкина, шнырь наставлял его шёпотом:
– Как войдёшь – кепку долой. Доложись: дескать, подследственный такой-то на допрос прибыл. Это им понравится. Говори, что готов к сотрудничеству. В глаза кумовьям не смотри. На вопросы отвечай быстро, как я учил. Со всем соглашайся, раскаивайся. Будешь права качать – они тебе рёбра пересчитают. Да, кстати: про то, что обувку вольную у меня поменяли – молчи.  Проболтаешься – от меня по рогам получишь. Понял, интеллигент?
Студейкин, как ни тряслись у него поджилки, молчал независимо, гордо вскинув голову и выпятив вперёд небритый давно, покрытый длинной русой щетиной подбородок. Так и шагнул, заботливо подталкиваемый сзади в спину дневальным, в кабинет оперчасти.
Здесь за широким и длинным столом сидели три офицера. Два подполковника – один давешний, оравший на задержанных в обыскной, красномордый и злой, второй, наоборот, – длинный, бледный, аскетически худой. Оба ближе к пятидесяти по возрасту. Третий – дряхлый, явно за семьдесят, майор – листал тощую картонную папочку. Перед ним стояла чернильница-непроливайка, лежала ручка со стальным пером и какая-то штуковина – пресс-папье, кажется. Журналист все эти писчие принадлежности только по старым фильмам знал.
Ещё двое служак в солдатских гимнастёрках с засученными рукавами, тоже преклонного возраста, стояли поодаль, будто пара сторожевых псов, ожидавших команды «фас».
Все с интересом уставились на вошедшего.
Студейкин остановился посреди кабинета, напротив стола, и огляделся в поисках стула или табурета, не найдя их, переминался с ноги на ногу, стараясь скрыть охватившее его волнение. Он напрочь забыл все наставления дневального, и когда краснорожий подполковник гаркнул: «Шапку долой!», поправил очки на носу и поинтересовался растерянно:
– Это вы мне? Что?
Тут же один из стариков шагнул вперёд и наградил его такой затрещиной, что полосатая кепка – новая, сшитая из жёсткой ткани, будто картонная, – слетела с головы журналиста и покатилась по полу.
– Что? Как… как вы смеете?! – задохнулся от негодования Студейкин.
Гнусный старик, скаля в улыбке пеньки гнилых зубов, попросил вдруг вежливо:
– Ты, гражданин, очёчки сними…
– Кто? Я? – бестолково вертел головой ошарашенный журналист. – Да, пожалуйста….
Он сдёрнул с носа очки и тут же получил сокрушительный удар в левый глаз. Рухнув на пол, Александр Яковлевич краем ускользающего сознания успел удивиться тому, что дряхлый на первый взгляд старичок бьёт на редкость крепко, словно профессиональный боксёр.
Очнулся Студейкин, судя по всему, почти сразу, через пару минут. Его подхватили под руки всё те же два старика, поставили на ноги, повернув лицом к сидевшему невозмутимо за столом начальству. Услышал, когда стих звон в ушах, что худой подполковник отчитывает престарелых вохровцев:
– Ты мне подследственного угробишь, Акимыч! Кто тебе приказывал дух из него вышибать? Нам через час Хозяину о результатах дознания докладывать, а ты бьёшь так, будто убить его хочешь!
– Дык… Хилой он больно, товарищ подполковник. Я легонько ему приложил, для острастки, а он сразу с копыт…
– Ладно, продолжим, – нетерпеливым жестом прервал его красномордый подполковник. И вперил взгляд прозрачно-голубых, до белесости, глаз в журналиста. – Ну что, гнида? Будем в молчанку играть? Колись, падла, кто тебя послал, с каким заданием, к кому шёл? Имя, фамилия, быстро!
Студейкин молчал и только вертел замороченно головой, трогал заплывший, слезящийся от боли глаз.
– А между тем те, кто тебя послал, – вкрадчиво вступил в разговор худой подполковник, – находятся сейчас в безопасности. Они посылают таких, как ты, на верную смерть. Вы, диверсанты, – чёрная кость, которой им не жалко пожертвовать ради своих империалистических целей. Скажите, ради чего вы готовы отдать свою единственную и неповторимую жизнь? Ради идеи? Так её у вас, буржуазных наймитов, нет. Ради денег? Смешно. На том свете деньги вам не понадобятся…
– П-почему на том свете? – пролепетал, чувствуя, что происходит что-то невозможное, запредельное для его разума, Студейкин. – Это… это недоразумение!
– Увы, – сочувственно кивнул худой офицер. – Тем не менее мы вынуждены будем вас расстрелять.
– Но почему?!
– Потому что народ должен защищаться от таких, как вы, всеми возможными способами! – разом ожесточившись, отчеканил аскет.
– Нет… погодите! – озарило вдруг журналиста. И действительно – это же так очевидно, как он сразу не догадался! – Послушайте! Произошла чудовищная ошибка, – с жаром заговорил он. – Товарищи! Я всё понял! Вы провалились во временную дыру. Лагерь ведь построен в аномальной зоне, и здесь такой феномен вполне вероятен… Ух, здорово! – не смог скрыть он восторга. – Первый достоверный случай переноса во времени целого объекта со всем населением! Господи, никто не поверит!.. Но мы это всерьёз задокументируем… Спокойно, товарищи! – обратился он к своим палачам. – Вы, главное, не волнуйтесь. Щас… Щас мы во всём разберёмся… Какой нынче, по-вашему, год?
Худой подполковник покачал головой, сказал с укоризной соседу:
– Ну вот, пожалуйста! Предупреждал же – по голове не бить! И нате вам – диверсант с катушек съехал… Я буду вынужден доложить обо всём случившемся лично Хозяину.
– Да послушайте же меня! – взмолился Студейкин. – На планете существует масса геопатогенных зон, где возможны проявления различных аномальных явлений, в том числе и приводящих к смещению временного континуума! Место, где расположен ваш лагерь, судя по всему, одно из них. И вы, так сказать, в полном составе перенеслись… из какого? Тридцать седьмого? Нет…. Погоны тогда не носили…. Из сорок третьего, должно быть… а может быть, пятидесятого года в наше время!
– О чём это он? – скривился красномордый подполковник.
– Господи! Да об этом явлении написано столько литературы! – всплеснул руками журналист. – Ваш случай отличается лишь в масштабах. Исчезали, переносясь в другое время, и возникали там десятки лет спустя, отдельные люди… Описано, когда целая эскадрилья американских бомбардировщиков взлетела с аэродрома во время Второй мировой войны, а приземлилась в шестидесятые годы, двадцать лет спустя… Материалы по этому делу, конечно, засекретили, но кое-что просочилось в мировую печать… Товарищи! – воскликнул он с пафосом, водрузив на нос очки. – Я счастлив приветствовать вас в двадцать первом веке! Вы, конечно, не знаете, что ещё в конце пятидесятых годов партия осудила репрессии, развенчала культ личности Сталина. Да, вы – служители преступного режима. Но я вас понимаю. Время было такое. Кто не с нами, тот против нас. Если враг не сдается, его уничтожают, и прочее… Но сегодня мы живём в свободной стране – России, у нас есть избранный всенародно президент, парламент…
– Дай ему ещё раз, чтобы мозги встали на место, – кивнул краснолицый одному из стариков.
От оглушительного удара по затылку в голове журналиста опять загудело, он прикусил язык, а очки слетели с носа и болтались на подбородке, зацепившись одной дужкой за ухо.
– Имя, фамилия, быстро! – буравя его взглядом, прорычал багровый офицер. – Если не ответишь в течение минуты – тебя немедленно расстреляют.
Только теперь до Александра Яковлевича дошло, что эти гости из прошлого действительно могут шлёпнуть его, пустить в расход, как у них говорят, прямо сейчас, и вспомнил наставления умудрённого лагерной жизнью дневального.
– В-ви-виноват, товарищ… господин…
– Гражданин! – подсказал ему худой подполковник.
– Да, гражданин то есть, начальник, – превозмогая головокружение, едва держась на трясущихся ногах, зачастил журналист. – Фамилия моя Студейкин, Александр Яковлевич…
– Когда и кем завербован? – грозно перебил его краснолицый.
– Э-э… я вообще-то с научной целью… сотрудничаю со Всемирной организацией Гринпис…
– Та-ак, уже кое-что, – удовлетворённо кивнул толстый подполковник. – С какого времени?
– Точно не помню… Кажись, с начала девяностых годов…
– С какой целью заслан?
– Э-э… мне-э-э… с разведывательной. Умысла ни на какие теракты, упаси меня господи, не имел. Только посмотреть… пофотографировать… – Студейкин всхлипнул от жалости к себе и абсурдности происходящего. – В содеянном глубоко раскаиваюсь. Прошу простить меня, граждане. Если можно… – добавил он и разрыдался.
– Ну вот, – с удовлетворением заметил худой подполковник. – Я всегда считал, что даже в самом подлом, заклятом враге обязательно таится где-то под слоем грязи, покрывшей его продажную душонку, пусть микроскопическая, но частичка чистого, светлого…
– Я… я больше не буду… – размазывая по щекам слёзы и кровь из разбитого носа, в голос рыдал журналист.
– Ну, хорошо, ну, полноте, – принялся успокаивать его аскетичный офицер. – Возможно, мы сохраним вам жизнь. Вы кто, кстати, по основной, а не шпионской профессии?
– З-зо… з-зо-о-о-олог… – икая и всхлипывая, выдавил из себя Александр Яковлевич. – Окончил сельскохозяйственный институт, ветеринарный факультет.
Оба подполковника переглянулись. Краснолицый повернулся к старенькому майору, который всё это время быстро царапал что-то пером на листах жёлтой, обёрточной будто, бумаги.
– Я думаю, решение тройки будет единодушным, – предложил толстый. – Двадцать пять лет каторжных работ без права переписки с последующим пожизненным поражением в правах и ссылкой на вечное поселение.
Худой подполковник согласно кивнул, а майор, скрипя пером, записал.
– Мы могли бы отправить вас в шахту, на лесоповал или в карьер, тачку катать, – заметил офицер-аскет. – Но с учётом чистосердечного признания и искреннего, как мне кажется, раскаяния… – Он со значительным видом поднял узкий, как отточенный карандаш, указательный палец, – а также принимая во внимание ваше образование, трудиться вы будете в блоке Б…
– Эт… это ч-что? – как ни ужасно чувствовал себя, всё-таки поинтересовался Александр Яковлевич.
– Это по твоей специальности, гнида, – прорычал краснорожий. – И если я хоть раз о тебе услышу что-нибудь эдакое… Режим содержания нарушишь или о побеге даже просто подумаешь, – вот этой рукой, лично, пристрелю!
И он показал Студейкину тяжёлый, покрытый сверкающими на солнце рыжими волосками, кулак.

4.

Следующим был Богомолов. Увидев, в каком состоянии вернулся журналист, которого привёл, придерживая за плечи, дневальный, писатель побелел лицом.
– Я ж предупреждал, – осуждающе глядя на стонущего, окровавленного Студейкина, напомнил шнырь, – колитесь сразу, сознавайтесь во всём, кайтесь! Так нет. Этот, видать, права качать начал. Ну и нарвался на допрос второй степени.
– А-а… третьей? – заплетающимся от страха языком спросил Богомолов.
– После третьей на носилках приносят. Есть ещё четвёртая, но тех потом сразу в ящик кладут.
– В ящик? Ах, ящик… – сообразил, костенея от ужаса, писатель.
А потому, войдя в кабинет оперчасти и представ перед строгими взорами трибунала, он сразу сдёрнул с головы кепку и, дрожа мелко, полязгивая зубами, отрекомендовался срывающимся голосом:
– Б-богомолов. Иван Михайлович. Ч-член с-союза писателей. П-п-прозаик.
– Опять ты про своих заек! – рявкнул на него сидевший в центре красный от ярости подполковник.
– Это… это жанр такой. П-п-проза… – угодливо зачастил писатель. – Есть ещё п-п-поэзия. А у меня – п-п-проза….
– Гм… значит, стишки пописываем, а между ними диверсиями занимаемся, шпионажем? – вступил в разговор второй подполковник с измождённым лицом.
– Т-так точно, – торопливо кивнул Богомолов. – З-занимаюсь. Ш-ш-шпионажем. И эт-этой… как её… диверсией.
Подполковники удовлетворённо переглянулись. Третий сидевший за столом, дряхлый от старости майор, писал что-то, пришёптывая перепачканными чернилами губами и часто, со стуком, макая перьевую ручку в чернильницу-непроливайку.
– И что ж вы написали, любезный? – участливо поинтересовался худощавый.
– Э-э… – замялся Иван Михайлович. – Я, собственно, пока собираю фактуру… отдельной книги у меня нет… Есть публикации в периодической печати… в коллективном сборнике…
– Фактуру он, падла, собирает, – свирепо выкатил глаза толстый подполковник. – Секретные сведения вынюхивает…
– Я, собственно… – начал было оправдываться Богомолов, но, вспомнив Студейкина, повинно кивнул головой. – Признаюсь, граждане начальники. Искренне раскаиваюсь в содеянном. Готов искупить вину… – он чуть было не ляпнул «кровью», вовремя прикусил язык, заканючив: – Надеюсь на ваше снисхождение…
– Профессия?  – резко перебил его краснолицый.
Иван Михайлович вздрогнул от неожиданности:
– Чья? Моя? Я, это… институт закончил. Педагогический. А потом литературный. Отделение прозы…
– Опять он про свою прозу! Придётся, ха-ха, набить ему рожу! – багровый подполковник захохотал раскатисто своей шутке. – Он нам – прозу, а мы ему – в рожу! Я тоже стих сочинил! Ах-ха-ха-ха!
Богомолов заискивающе улыбнулся.
– Руками делать что умеете? – уточнил вопрос худощавый. – Профессия есть?
– Н-нет, – упавшим голосом признался писатель.
– А лет тебе сколько? – не отставал аскетичный.
– С-сорок… сорок два с половиной, – поправился Иван Михайлович, предчувствуя, что следующий, сорок третий, день рождения справить ему не удастся.
– М-м-мда… – протянул худощавый и сказал краснолицему: – Обрати внимание, Григорий Миронович, на характерную деталь: вражеские разведки чаще всего вербуют таких вот – никчёмных инфантильных лоботрясов. Ему за сорок, а профессии нет. Писатель – а книг не издаёт. Что этому бездельнику остаётся? Чем на хлеб заработать? Да ничем, кроме как пойти в наймиты империализма и вести подрывную деятельность против собственного народа!
Толстомордый презрительно оттопырил мясистую, алую, будто кровью напитанную нижнюю губу:
– Это ты, Кузьма Клавдиевич, как политработник, всё пытаешься в эти вражеские душонки проникнуть, понять, что они такое да как. А по мне  с этой шпионской вошью разговор короткий – к ногтю, чтоб одна мокрость от неё осталась! – и рявкнул на Богомолова: – Кто тебя вербовал?! С каким заданием шёл? Отвечай, мразь!
– А-а-а! – в ужасе взвыл Иван Михайлович и вопросил затравленно: – К-кто в-вау-в-вербовал? К-ку-у-да?
– Кто вовлёк в шпионскую деятельность?!  Быстро! – грохнул по столу кулаком красномордый.
Богомолов в ужасе вжал голову в плечи, соображая судорожно. Потом догадался:
– Этот завербовал… как его… Студейкин… Он предложил… Пойдём, говорит, в тайгу, в Гиблую падь, и всё там разведаем… или разведываем…
– То есть, к шпионской деятельности тебя приобщил Студейкин?
– Он, гражданин подполковник. Богом клянусь! Я чё? Я ничё. А он грит, пойдём, грит, шпионить! – брызгая слюной, со слезами на глазах каялся Иван Михайлович. – Я ж не хотел! Я домой, назад, собирался вернуться. А они с Фроловым силой меня заставили. Под дулом пистолета, можно сказать. Я ж, гражданин подполковник, не знал, что они диверсанты! – преданно глядя в глаза красномордому, сообщил Богомолов. – Но виноват. Пошёл у них на поводу. По незнанию и слабохарактерности.
Старый майор бойчее заскрипел пером, чаще забрякал ручкой о дно чернильницы.
– А этот, который узкоглазый… Фролов. Он у вас за старшего? – проницательно посмотрел на писателя багроволицый.
– Так точно, – заискивающе кивнул Иван Михайлович. – Он, если хотите знать, вообще милиционер. В капитанском чине. У него и пистолет имелся. С боевыми патронами.
– Ну, этот матёрый вражина, – согласно уже, по-свойски будто кивнул писателю толстый подполковник. – Мы с ним позже разберёмся. А теперь скажи-ка мне, про… ха-ха… заек! Раскаиваешься ли ты в содеянном?
– Раскаиваюсь, – торопливо закивал, теребя в руках полосатую кепку, Богомолов. – Чистосердечно признаюсь и прошу снисхождения.
– Что ж, – казалось, подобрев, краснолицый обменялся взглядами с худощавым соседом. – С учётом чистосердечного раскаяния приговариваем вас к двадцати пяти годам каторжных работ. – И, посмотрев пристально на онемевшего, хватающего губами воздух, как после удара кулаком под дых, писателя, добавил: – Возможность искупить свою вину перед народом у вас, гражданин осуждённый, вскоре появится. Добросовестные, согласные помогать оперчасти заключённые нам здесь нужны. – И приказал коротко: – Увести!
Когда Иван Михайлович возвращался на чужих будто, непослушных ногах в карантинный барак, дневальный похвалил его шёпотом:
– Молодец. Сразу видно, правильно себя вёл. Ты им, братан, явно понравился.
– Так ведь… на двадцать пять лет ни за что осудили… – со стоном пожаловался Иван Михайлович.
– А здесь меньше никому не дают, – беззаботно ответил шнырь. – Все сидят, и ты отсидишь. Первые пять лет тока трудно. А потом – как по маслу. Привычка!

5.

– А вот и главаря привели, – несколько минут спустя, с любопытством глядя на Фролова, объявил сослуживцам красномордый подполковник и, грохнув кулаком по столу, рявкнул на вошедшего: – Ты японский шпион? Чанкайшист? Воинское звание, фамилия, с какой целью заслан? Быстро!
– Я старший оперуполномоченный уголовного розыска УВД капитан милиции Фролов, – строго осмотрев самозваных тюремщиков, ответил тот. – Предупреждаю, что нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Не знаю, в какие игры вы тут играете, но обещаю вам всем вполне реальные неприятности за нарушение наших российских законов. Вам инкриминируется незаконное лишение свободы, ношение огнестрельного, в том числе автоматического, оружия, создание организованной преступной группировки и, вполне вероятно, террористическая и экстремистская деятельность… И за всё это придётся ответить!
Мордастый подполковник кивнул, и на Фролова налетели со всех сторон сразу несколько тюремщиков. Врезали кулаками под дых, по почкам, прошлись твёрдыми резиновыми дубинками по спине и шее, кто-то, изловчившись, нанёс ему сокрушительный удар вонючим сапогом в печень… Милиционер отключился ненадолго, а когда пришёл в себя, услышал:
– Поставьте его на ноги… Ты, гнида вражеская, кончай симулировать. Мы тебя ещё не допрашивали по-настоящему. Вот когда ногти плоскогубцами поотрываем, зубы повыдёргиваем, а потом руки и ноги ломиком перебьём… Вот тогда узнаешь, что значит врать рабоче-крестьянской советской власти. Не таких обламывали…
Мордастый подполковник победно расправил плечи, приказал своим подручным:
– Отпустите его. Он умный, понятливый. Сейчас всё нам расскажет.
Фролова отпустили. Он пошатнулся, но устоял. Сплюнув на пол кровавую слюну, прикрыл и без того узкие монголоидные глаза, кивнул согласно:
– Хорошо. Ваша взяла. А моя карта бита… Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд. Я агент английской разведки…
– Это с японской-то рожей? – подозрительно уставился на него толстый подполковник.
– Пластическая операция, –  со вздохом признался Фролов. – Чтобы сойти за местного. Якута или эвенка.
– Цель, с которой заброшен на нашу территорию? – ковал железо, пока горячо, подполковник.
– Разведка, сэр! – вытянув руки по швам и качнувшись при этом, сознался Фролов и даже слегка прищёлкнул деревянными каблуками опорок, выданных ему вместо бродней местным шнырём.
– Ну что ж, уже лучше, – удовлетворённо оттопырив нижнюю губу, кивнул краснолицый. – В чём заключалось твоё задание? Какие объекты на территории Особлага интересовали? Планировались ли диверсии и теракты?
– Я всё расскажу взамен на обещание сохранить мне жизнь! – заявил милиционер, решив, что с сумасшедшими следует играть по их правилам.
– Обещаю, – важно кивнул подполковник. – Меру наказания вам определит трибунал, но мы обязательно учтём чистосердечное признание и раскаяние.
– О господи… – пробормотал Фролов, а потом кивнул в сторону бойко скрипевшего пером пожилого майора: – Пишите! В задание разведгруппы входило определение точных координат местонахождения лагеря, установление радиомаяков для последующей бомбардировки самолётами ВВС НАТО тухлыми яйцами и гнилыми помидорами…
– Биологическая атака! – в ужасе всплеснул длинными руками худой подполковник.
– Химическая, – со знанием дела поправил его толстый коллега и поторопил допрашиваемого: – Ну, дальше, дальше! Сколько штук яиц?
– Двести пятьдесят тысяч, – брякнул милиционер, – и двадцать тонн помидоров… – А потом, глядя, как строчит, царапая грубую бумагу пером, престарелый майор, не выдержав, хмыкнул: – Вы что? Сумасшедшие? Я в дурдоме?
– Сколько штук яиц? – озабоченно переспросил писарь. – Я не расслышал!
– Ну точно – на всю голову больные! – изумился Фролов. – Шутка это, вы понимаете, болваны? А вот когда сюда СОБР прибудет, мы с вами серьёзно поговорим!
– СОБР – с большой буквы пишется или с маленькой? – уточнил пожилой майор.
– Сводный отряд быстрого реагирования,  – охотно подсказал ему милиционер. – Они вас тут в момент всех мордой в землю положат.
– Значит, вслед за бомбардировкой предполагалась ещё и высадка десанта, – удовлетворённо кивнул краснолицый подполковник и обвёл победным взглядом присутствующих. – Вот, товарищи! Видите, какую матёрую вражину мы обезвредили!
Унылый худой подполковник тоже оживился заметно:
– Оч-очень интересно… Давненько нам не попадалась такая крупная рыбина! – и подняв назидательно указательный палец, изрёк: – Я всегда предупреждал, что чем лучше развивается наш Особ­лаг, чем зримее наши достижения, тем с большим остервенением и злобой враги будут пытаться помешать нам строить светлое будущее. Беснуясь в бессильной ярости, они со свойственными им хитростью и коварством всё чаще будут засылать на наш островок свободы шпионов, диверсантов, убийц. И сейчас, – он вперил перст во Фролова, – один из них стоит перед нами. Этот наймит иностранной разведки обнаружен и изобличён благодаря бдительности и высокой боевой выучке наших чекистов – и офицеров, и рядовых. Этот подонок и мразь решил, что сможет с группой своих приспешников покуситься на светлые завоевания нашего народа…
– Фильтруй базар, шут гороховый, – угрюмо заметил, косясь на подполковника щелочками глаз, Фролов.
– Этот мерзавец вообразил, что сможет помешать нам уверенным шагом идти по пути социализма к коммунизму, в светлое будущее всего человечества, – гнул своё, кипя негодованием, худой подполковник. – Эта козявка, тля, которую мы, чекисты, раздавим вот этим пальцем…
Капитан вдруг рванулся вперёд, схватил пятернёй указующий перст подполковника, крутанул. Палец тюремщика сухо треснул и сломался легко, как карандашик.
– Я ж предупреждал – подбирай, козёл, слова, когда с российским ментом разговариваешь! – не отпуская палец подполковника, прошипел Фролов.
– А-а-а! – орал благим матом тот.
На милиционера навалились все сразу, крепко шандарахнули по затылку. Последнее, что он услышал, теряя сознание, были вопли толстого подполковника:
– В кандалы его! В карцер! Не кормить, не поить! Врача к замполиту!


ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1.

Эдуард Аркадьевич давно не спал так безмятежно и сладко. Его изболевшееся в результате многочисленных ушибов и физического перенапряжения последних дней тело утопало, паря невесомо, где-то в недрах пуховой перины, взбитой и мягкой, которая обволакивала бережно и неощутимо, как пена.
Во сне он сбросил с себя такое же чрезвычайно тёплое, но лёгкое одеяло, и теперь слабый ветерок приоткрытого окна приятно овевал распаренную сном и жаркой постелью обнажённую плоть.
На улице, судя по всему, давно рассвело.
Правозащитник с трудом вынырнул из глубокой перины, скрипнув панцирной сеткой, сел на край кровати, нашарил босыми ногами мягкие войлочные тапочки, отороченные белым заячьим мехом, и, поднявшись, подошёл к столику в центре опочивальни.
Мышцы рук, ног, натруженные непривычной нагрузкой, поясница и крестец, которыми он крепко приложился о ветви, а потом и о землю, выпав из вертолёта, болели, ныли при каждом движении, сразу напомнив ему, куда и как он попал.
Эдуард Аркадьевич со стоном опустился на стул у столика, протянув руку, взял открытую пачку «Герцеговины Флор», достал оттуда длинную папиросу, понюхал. Табак, несмотря на долгие годы хранения, буквально благоухал.
Смяв гильзу, Марципанов сунул папиросу в рот, чиркнул заботливо оставленной здесь же кем-то бензиновой  зажигалкой, прикурил, пыхнув серым ароматным дымком. Крепковато, конечно, если сравнить с «Кэмелом» или «Мальборо», но тоже весьма и весьма ничего.
Он опять затянулся, взял в руки хрустальный графинчик с местной настойкой-кедровкой, которую успел распробовать ещё вечером, налил себе крохотную рюмочку, выпил одним глотком, чмокнул, смакуя, губами. Божественно! Совсем неплохо, судя по первым впечатлениям, обустроились здесь бериевские последыши!
Расслабленно откинувшись на спинку стула и покуривая, Эдуард Аркадьевич с удовлетворением обвёл взглядом своё новое жилище.
Добротная, не иначе как из векового дуба сработанная, резная мебель. Тяжёлые, монументальные, на века сделанные шифоньер, сервант, зеркало со створками на прикроватной тумбочке – трельяж, кажется, называется, этажерка с книгами на полочках, у окна письменный стол, покрытый зелёным сукном, длинные стеклянные вазы с бумажными розами кроваво-красного цвета, торчащими из узкой горловины, статуэтки фарфоровые – лихой гармонист на пеньке, женщина с крыльями – балерина, должно быть,  солдат  с собакой, выточенный из куска дерева… Будто в далёкое-далёкое, самое раннее детство попал…
Дедушкин дом, куда определили на постой Марципанова-младшего, стоял в ряду поселковой улицы, но в самом конце, где тайга, уступив людям ограниченное пространство, смыкалась вновь непримиримо и грозно. В отличие от прочих строений, представлявших из себя простые рубленые избы, дом деда возвышался на три этажа  и напоминал сказочный теремок. Радовала взгляд затейливая резьба по наличникам окон, по витым столбам, подпирающим открытую террасу. На первом этаже – холл с камином. Можно было наверняка целого барана на вертеле жарить, стены из полированной карельской берёзы, на них охотничьи трофеи – головы исполинских лосей с огромными, как крона дерева, рогами, клыкастых кабанов-секачей, волков, скаливших на вошедших белоснежные кинжальные зубы. Высоченный потолок украшала  люстра, словно царская корона, истекающая золотым и хрустальным светом. Натёртый воском паркет сиял, будто полированный янтарь.
Апартаменты деда располагались на втором этаже, а внуку он выделил просторную комнату с туалетом и ванной на третьем, куда вела уходящая тугой спиралью вверх деревянная лестница. В другой части дома, выходящей окнами в сад, обитала присматривающая за хозяйством челядь – повара, горничные. Кроме того, у входа в терем Хозяина, на крылечке, всегда топтался часовой – как правило, пожилой, если не дряхлый, вохровец с автоматом ППШ на груди.
Таинственный, всплывший вдруг из полувекового забытья дедушка при первом знакомстве показался довольно кротким, ласковым и очень древним. Причмокивая сухими старческими губами, иногда недослышав, приставляя ладонь к уху, он, вытирая беспрестанно текущие слёзы умиления, долго и подробно расспрашивал внука о бабушке, отце, матери, и Эдуард Аркадьевич, сам едва не плача от переполнявших его родственных чувств, рассказывал незатейливую историю своей семьи.
Бабушка, потеряв с возрастом былую привлекательность, пережила долгую и скучную старость, проведя её в бесконечных склоках со снохой и сыном, которых считала непутёвыми неудачниками, так ничего в жизни и не добившимися. О дедушке вспоминала редко и скупо, непременно подчёркивая всякий раз, что он стал жертвой культа личности и политических репрессий.
– Ушёл однажды на службу и не вернулся, – рассказывала она знакомым и домочадцам. – Забрали, видать. Время было такое. Пропал человек – и не расспрашивай, куда подевался. Благодари Бога, что семью не тронули, – и дежурно подносила платочек к сухим глазам.
Отец Марципанова-младшего, стало быть, сын Марципанова-деда, Аркадий, окончил мединститут, но людей не лечил – всю жизнь проработал медстатистом на грошовой зарплате, на ставочку, как говорили в их семье, с девяти до трёх, не перенапрягаясь и не нервничая. Мама, невестка Марципанова-деда, тоже не перетрудилась, обитая в качестве педагога то в Доме пионеров, то в нынешние, постсоветские времена, в городском центре внешкольной работы, вела кружок юных натуралистов, но любви к природе родному сыну Эдику так и не привила. Да и сама, кажется, её не особенно жаловала – по крайней мере, всё её общение с ней ограничивалось ближайшим сквером, весьма чахлым, изрядно загаженным и продымлённым автомобильными выхлопами.
Зато, сколько помнил себя Эдуард Аркадьевич, в его семье все бесконечно оздоровлялись – бегали трусцой по утрам, голодали научно, глотали отвары и настойки, ставили себе очистительные клизмы, что, впрочем, не помешало им поочерёдно, тихо и незаметно отойти в иной мир – и бабушке, и папе с мамой, не оставив после себя ни особых богатств, ни иной памяти на земле, кроме Марципанова-младшего…
О своей жизни Эдуард Аркадьевич рассказывал дедушке сдержанно. По его словам выходило, что он, как мог, боролся с режимом – вначале с загнивающе-ревизионистским, советским, хрущёвско-брежневским, потом – тоталитарно-капиталистическим, путинско-медведевским.
– Можно сказать, что я профессиональный революционер, большевик от либерализма, – скромно потупив глаза, отрекомендовался он деду, умолчав, впрочем, о своём правозащитном прошлом и связях с западными неправительственными организациями, что было бы, согласитесь, совсем неуместным на территории сталинского каторжного Особлага.
Дед жевал задумчиво бескровными губами, кивал – то ли одобряя, то ли не понимая ничего в политических предпочтениях внука, а потом заключил слабым голосом:
– Ладно, внучек. Поживёшь у меня, осмотришься, а там и сообразим, к какому делу тебя приставить.
– Я… это… домой хочу, – решившись, объявил Марципанов-младший.
– Не торопись. Погости, – покачал головой дед и посоветовал: – Отдыхай пока. Воздух здесь замечательный. Я вон к сотне лет от роду подбираюсь, а всё не надышусь им никак…
От воспоминаний о вчерашнем знакомстве с дедушкой Эдуарда Аркадьевича отвлёк осторожный стук в дверь.
– Войдите!
На пороге появилась молодая женщина, довольно смазливая блондинка, облачённая в строгое, не скрывавшее, впрочем, восхитительных округлостей её тела платье с белым воротником под горлышко и в такой же белоснежный, с кружавчиками, передник, с толстой, словно плетёная булка хала, косой на груди. Она походила бы на школьницу, если бы грудь не вздымалась так чувственно и вызывающе, а губы не пылали бы призывно ярко-алой помадой.
Эдуард Аркадьевич, спохватившись, что предстал перед незнакомкой в одних трусах, заметался было смущённо, но, так и не найдя, чем прикрыться, застыл покорно посреди комнаты. Однако вошедшая вела себя совершенно естественно, будто бы она была палатная медсестра, а он – обыкновенный больной.
– Здравствуйте, товарищ Марципанов, – чопорно опустив блудливо-голубые глаза, поприветствовала она. – Меня зовут Октябрина. Хозяин… то есть товарищ полковник распорядился принести вам одежду. Сегодня торжественный вечер. В вашу честь. Вот, – гостья протянула ему аккуратно сложенную в стопку одежду. – Я сама подбирала. У вас такая… мужественная фигура… Примерьте. Где нужно, я подгоню, потом отутюжу. Здесь ещё рубашка, носки, ну и… нижнее белье. Всё новое, с иголочки.
Марципанов, развернув плечи, выпятив грудь и втянув живот, принял одежду, кивнул благодарно:
– Вот спасибочки… А то я, знаете ли, путешественник. Не при параде…
– Примерьте. Если что-то не подойдёт – позвоните, – указала она холёным наманикюренным пальчиком на старомодный чёрный телефон, стоявший на прикроватной тумбочке. – Спросите Октябрину – вас сразу соединят. Я к вашим услугам в любое время дня и ночи, – словно не чувствуя двусмысленности фразы, сообщила она и вышла, прикрыв за собой дверь.
«А мне здесь всё больше нравится!» – отметил про себя Марципанов и, присев за столик, налил себе ещё рюмочку кедровки и закурил очередную духмяную папироску.

2.

Аспидно-чёрный, из какого-то плотного материала старомодного покроя пиджак с широкими плечами и лацканами сидел хотя и чуть мешковато, но оказался вполне впору. Даже брюки с просторными на удивление штанинами были нужной длины.
Эдуард Аркадьевич с любопытством созерцал своё отражение в зеркале. Как всё-таки одежда меняет человека! Он будто с плаката пятидесятых годов сошёл. Прямо советский трудовой интеллигент. А то и – бери выше! – ответработник. Развёрнутые, бодро вздёрнутые вверх плечи. Грудь вздымается, словно  в глубоком вздохе. Да и может ли быть иначе в стране, где, как известно, особенно вольно дышит воздухом социализма всякий труженик! Ботиночки тупоносые, лакированные – в таких нынче только цыгане ходят, но тоже вполне оптимистичные, сияющие торжественно-празднично…
Марципанов застегнул ворот белоснежной, ломкой от крахмала рубашки, повязал строгий, синего милицейского цвета галстук. Сунув руку в карманы пиджака, в левом обнаружил старательно отутюженный, сложенный вчетверо клетчатый носовой платок, в правом – серебряный портсигар, тяжёлый и плоский. Надавив на кнопочку сбоку, открыл. Внутри, под натянутой резиночкой, теснился ряд папирос. Прочёл с любопытством на картонном мундштуке – «Казбек. Фабрика им. Урицкого. Ленинград». Хмыкнув, извлёк одну антикварную папироску, прикурил. Дым был резкий, непривычно-кисловатый, но, если не затягиваться глубоко, курить можно.
Чувствуя себя не слишком комфортно в тяжёлом, словно доспехи, костюме, тесноватых неразношенных ботинках, Эдуард Аркадьевич подошёл к окну, раздвинул бархатные шторы. Сквозь тюлевую занавеску ему стала видна улица с рядом аккуратных рубленых по одному образцу домиков, с огородами, сарайчиками и баньками на дворах, и толпящимися окрест соснами, готовящимися будто при любом удобном случае перейти в наступление, вернув себе отвоёванное человеком у тайги пространство. По выложенной деревянными плашками мостовой пожилой конвоир в линялой белесой гимнастёрке, зажав под мышкой винтовку, сопровождал двух заключённых, толкавших перед собой вместительную тележку на железных колёсах, гружённую несколькими тяжёлыми мешками. Тележка мелко подпрыгивала на ребристой мостовой, плохо смазанные колёса визжали жалобно, зэки, облачённые в полосатую униформу, не выглядели совсем уж доходягами, не торопились, но управлялись ловко и споро, катили воз без напряга, и во всём этом чувствовался отлаженный уклад устоявшейся жизни, о которой он, Марципанов, пока мало что знает.
Судя по первым впечатлениям, дед, несмотря на дряхлость, правил во вверенном ему ещё в стародавние времена подразделении железной рукой. Это чувствовалось и по посёлку, в котором, с учётом солидного возраста большинства строений, не ощущалось запустения, ветхости. И по тому, как ловко, не растеряв молодцеватости, козыряли при встрече друг другу на улице вохровцы, как торопливо сдёргивали перед ними кепки редкие, спешащие куда-то по неотложным делам, одиночные зэки-бесконвойники, из тех, кто вызывает особое доверие администрации лагеря и не уйдёт в побег ни при каких обстоятельствах – так пояснили Эдуарду Аркадьевичу после встречи  с дедом, провожая в апартаменты Хозяина, Акимыч с Трофимычем, ставшие в одночасье друзьями Марципанова-младшего.
Как это ни дико было представить, но, если верить увиденному, в двадцать первом веке, через шесть десятилетий после смерти вождя и полстолетия, минувших с момента развенчания его культа, на территории современной России, не вполне демократической, по мнению Эдуарда  Аркадьевича, но всё-таки свободной в принципе, открывшей границы и для иностранцев, и для своих граждан, вольных катить на все четыре стороны света по своему усмотрению, были бы деньги да желание, на территории этой Российской Федерации, изъезженной вдоль и поперёк, каждый метр которой наверняка просвечен и сфотографирован из холодной космической выси спутниками – и нашими, и чужими, сохранился и даже успешно функционирует самый настоящий лагерь – частица некогда великого и могучего сталинского ГУЛАГа!
А это – мировая сенсация, у истоков которой может стоять он, человек твёрдых демократических убеждений, поборник общечеловеческих ценностей, либерал и правозащитник!
«Этот исторический артефакт, если хотите, даже символичен вполне, – возбуждаясь от раскрывавшихся перед ним перспектив, – думал Эдуард Аркадьевич. – Не зря ведь сторонники либеральных взглядов, активисты правозащитного движения предупреждали мировую общественность: Россия, несмотря на смену политического режима, остаётся по сути тоталитарной страной! Вопреки декларативным заявлениям Путина и Медведева о приверженности к демократическим ценностям, все они являются прямыми потомками и преемниками авторитарной преступной власти, которая, как выяснится теперь благодаря ему, Марципанову, не исчезла совсем, а затаилась до поры, ждёт своего часа и, если прогрессивное сообщество не примет экстренных мер, наверняка дождётся!»
Эдуард Аркадьевич, прикрыв от волнения глаза, воочию увидел себя на трибуне Генеральной Ассамблеи ООН или, на худой конец, Страсбургского международного суда, услышал свою речь – обличительную, произнесённую срывающимся от благородного негодования голосом, толпы репортёров, сотни микрофонов и телекамер, своё одухотворённое лицо на экранах телевизоров всех стран, в первых строчках новостей, а то и в неурочных экстренных выпусках с броскими анонсами: Человек, который открыл архипелаг ГУЛАГ! В России  ничего не меняется! В застенках сталинского режима! Правозащитник обвиняет! И всё это о нём – Марципанове…
Эдуард Аркадьевич, подойдя к столику, выпил ещё кедровки и в возбуждении зашагал по комнате. Вот он, уникальный и неповторимый, дающийся человеку раз в жизни шанс вырваться из безвестности, стать мировой звездой, сделать головокружительную политическую карьеру! Надо только не суетиться, всё тщательно продумать, разведать, собрать доказательную базу, может быть, если удастся, даже сфотографировать – не совсем же они дикие здесь, должен быть у них фотоаппарат, а уж потом, найдя пути отхода, рвануть отсюда к чёртовой матери, навстречу мировой славе, почёту и уважению…
Взлетев в мечтах на головокружительную высоту, он ещё несколько раз приложился к кедровке, почти опустошив графинчик. Полёт его фантазии прервал некстати негромкий стук в дверь. Эдуард Аркадьевич торопливо отставил рюмку:
– Да-да, пожалуйста…
Это опять была Октябрина. Но как она отличалась от давешней – горничной-старшеклассницы! Перед ним предстала красивая дама в облегающем её фигуру плотно, послушно следуя волнительным выпуклостям тела, платье тёмно-вишнёвого цвета, с глубоким декольте и шарфиком – белым, невесомым, как облако, уютно опустившееся на округлые плечи.
Шагнув за порог, она охнула, замахала руками, разгоняя слоящийся по комнате дым, и притворно-строго попеняла:
– Товарищ Марципанов! Не бережёте вы своё здоровье! У нас тут воздух такой целебный: дышишь и надышаться не можешь! А вы эту  дрянь курите… Фи!
– Я…  Думаю всё, волнуюсь, – смутился Эдуард Аркадьевич.
– И то верно, – согласилась Октябрина, по-хозяйски распахнув окно настежь. – Столько лет с родным дедушкой не видеться! Я, как узнала, прямо заплакала. Это так трогательно…
– А уж я-то как рад! – подхватил взбодрённый изрядно кедровкой Марципанов. – Это ж прямо наваждение какое-то. Такая удача! Вы даже представить себе не можете, как мне повезло. Этот ваш посёлок.. лагерь… Это ж так интересно!
– Ещё бы! – посуровела вдруг роскошная гостья. – Шпионы так и лезут, разнюхивают, что у нас здесь и как. Но ни один пока не прошёл незамеченным. Кругом одни враги, но мы не просто выживаем, а живём хорошо, с каждым годом всё лучше и веселей! И доказательством тому – сегодняшний приём, организуемый Хозяином. Позвольте препроводить вас на бал!
– Бал?! – приятно изумился Эдуард Аркадьевич.
– Самый настоящий! – вновь став обворожительной, грудным голосом подтвердила Октябрина. – Живём мы изолированно, гостей не привечаем, а тех, кто без спросу приходит, – к стенке ставим или в каталажку сажаем, – хохотнула она. – А тут такой повод! К Хозяину внук приехал! Как же не отметить это событие?
«Приехал – не то слово, – хмыкнул про себя Марципанов. – Прилетел! И шлёпнулся на голову давно потерянного и забытого дедушки. Как говорил по подобным поводам незабвенный наставник и учитель, совесть нации академик Великанов, так, конечно, тоже бывает. Но настолько редко, что практически никогда не бывает!»
– А костюмчик-то на вас как влитой, – отступив на шаг, окинула взглядом Эдуарда Аркадьевича Октябрина. – Я сама выбирала. Только глянула – и сразу определила и рост, и размер. – И, подставляя Марципанову кокетливо круглый локоток, добавила многозначительно: – У меня на мужиков глаз острый…

3.

Торжество, как оказалось, планировалось в расположенном неподалёку клубе, где, кроме прочих мероприятий, проводились ещё и банкеты по случаю свадеб сотрудников, празднования юбилеев и прочее в том же духе. Об этом Эдуарду Аркадьевичу поведала Октябрина, пока они шли с ней под ручку, аккуратно ступая по выстланной лиственничными плашками улочке.
Вечерело. Солнце спряталось за макушками сосен, и посёлок погрузился в таинственный полумрак. Кое-где засветились огоньки в окнах домов.
– Интересно, – поддерживая разговор, заметил Марципанов. – Тайга вокруг, а здесь – ни комара, ни гнуса. Чудеса!
– Мы, марксисты-ленинцы, верим только в рукотворные чудеса, – выдала ему Октябрина. – У нас давно, лет тридцать назад… это ещё до моего рождения было, – кокетливо добавила она, с дамской непринуждённостью намекнув на свой возраст, – один зэк-умелец сидел. И сконструировал установку… ультра-… или инфразвуковую какую-то, я в этом плохо разбираюсь. Но с тех пор за три километра от лагеря ни одной мошки не встретите.
– Да, талантливый народ у нас по зонам сидит, – с сочувствием, забыв, где находится, брякнул Эдуард Аркадьевич.
– И хорошо! И  прекрасно! – с жаром подхватила Октябрина. – Если бы этот человек на воле где-нибудь в капиталистическом обществе оставался, разве бы смог раскрыть свой талант, реализовать способности?! Кто бы там озаботился тем, чтобы разная мелкая сволочь кровь трудящихся не пила? А у нас – пожалуйста! Выдвинул рацпредложение, специальная комиссия рассмотрела, признала полезным – работай, внедряй. А тебе за это и пайку дополнительную, и, если нормально себя ведёшь, распорядок дня, все режимные требования соблюдаешь – бесконвойка по отбытии половины срока, лет через десять, а после – выход на вольное поселение. Это, считай, свобода полная. Всё по-честному, по справедливости.
– А если… кто-то режимные требования не соблюдает? – как бы невзначай полюбопытствовал Марципанов.
– Ну тогда на него взыскания накладываем дисциплинарные. Карцер, барак усиленного режима, перевод на тяжёлую физическую работу. Некоторых, особо несознательных, к тачке цепями приковывать приходится. А самых неисправимых – в шахту.
– Что за шахта? – удивился бывший правозащитник.
– Т-с-с… – прижала палец к губам Октябрина. – Это служебная тайна. Но вы её, думаю, скоро узнаете…
До Эдуарда Аркадьевича донеслась музыка. Оркестр не слишком складно выводил «Синий платочек», заметно налегая на ударные.
– А вот и наш клуб, – указала на двухэтажное бревенчатое здание с красным флагом, вяло трепыхавшемся над крыльцом, Октябрина. – Весь народ уже в сборе. И Хозяин здесь. Вон его машина стоит.
Действительно, возле клуба, словно смирный конь у коновязи, приткнулся к тесовому забору большой, сверкающий хромом и тускло отливающий чёрным лаком, лимузин. Подойдя ближе, Марципанов с удивлением узнал в нём доисторический, торжественный и громоздкий, как катафалк, «опель» – явно трофейный, с военных лет. У крыльца клуба толпился народ – офицеры в парадной форме, дамы в экзотических для наших дней нарядах – платьях, расклешённых книзу, в затейливых шляпках, с сумочками, которые вертели в руках, затянутых в белые нитяные перчатки. Такие фасоны Эдуард Аркадьевич видел только в доставшемся ему в наследство от бабушки толстенном томе книги «Домоводство», изданной в 1953 году.
Завидев Марципанова в сопровождении Октябрины, народ расступился. Офицеры, вытянувшись, взяли под козырёк, дамы с готовностью заулыбались, по-щучьи скаля зубы, через один укрытые золотыми коронками.
«То-то же! – не без злорадства подумал правозащитник, улыбаясь ответно и благосклонно кивая. – Давеча шлёпнуть меня хотели, кишку в желудок толкали, а теперь в струнку тянетесь! Нет, есть, конечно, и в тоталитарном способе управления свои преимущества…»
По широкой, покрытой красной ковровой дорожкой лестнице, Эдуард Аркадьевич с Октябриной прошествовали в банкетный зал.
Просторное помещение было залито золотым светом. Сияла солнечными лучами огромная, на сотню, не меньше, лампочек, люстра на потолке, сверкали золотые погоны, звёзды и лычки на парадных кителях приглашённых, золотились серьги, кольца, браслеты и цепочки на дамах, посуда на длинном, человек на сто, не меньше,  столе, тарелки, вазы и рюмки, похоже, тоже были из золота. Народ толпился в части зала, свободной от столов. Пол здесь был выстлан хорошо надраенным паркетом тёплого, медового цвета.
Опять грянула музыка – старинный марш кавалеристов Будённого. Оркестр, состоящий из двух десятков музыкантов в полосатой зэковской униформе, располагался на балконе, над головами гостей, и наяривал рьяно, старательно дуя в трубы, пронзительно визжа скрипками, бухая тяжело барабанами и звякая медными тарелками так, что закладывало уши.
Внезапно музыка смолкла и наступила полная, звенящая от напряжения тишина, испугавшая Эдуарда Аркадьевича.
После пережитого ужаса падения, кошмарного пробуждения в камере, имитации расстрела, всё произошедшее с ним впоследствии – счастливое избавление от рук свирепых тюремщиков, встреча с дедушкой, Октябрина, зал вот этот, сияющий золотом, казались Марципанову призрачными, нереальными, следующей фазой сумбурного сна, который вновь может прерваться в любую минуту, и он опять проснётся в страшной полутёмной клетке с вонючей парашей в углу и баландой в глиняной миске на привинченном к полу деревянном столе…
Правозащитник вздрогнул от этих мыслей, плотнее прижался к Октябрине, чувствуя её восхитительно округлый, такой мягкий и тёплый, реальный вполне бок, ощутил себя увереннее, словно пловец в открытом океане, оказавшийся за бортом в ледяных, бушующих яростно волнах и ухватившийся вдруг за подвернувшийся кстати спасательный круг…
Лица собравшихся слились перед взором Эдуарда Аркадьевича в мутные, неразличимо колеблющиеся над сияющими золотом погонами и раритетными нарядами дам пятна, он не знал и не узнавал из них никого и, самое главное, не видел дедушки, словно на балу привидений оказался, как в известном фильме режиссёра Сокурова «Ковчег», довольно тягомотном, впрочем, и так ни разу и недосмотренным до конца…
Он ещё крепче вцепился в локоток Октябрины, так, что она ойкнула тихонько и, склонив голову, прошептала, щекотя локоном потный висок правозащитника:
– Экий вы силач, право слово… Вы мне, товарищ Марципанов, так руку сломаете…
В этот момент на середину зала вышел худой и длинный человек с подполковничьими звёздами на погонах. Правозащитник узнал в нём того, кто командовал его расстрелом. Подполковник поднял руку с забинтованным толсто пальцем и, прищёлкнув каблуками начищенных до зеркального блеска сапог, воскликнул:
– Товарищи офицеры! – и все мундиры в толпе тоже вытянулись по стойке смирно, щёлкнули каблуками, а дамы, казалось, застыли на вдохе: «А-а-ах!» Подполковник обвёл взглядом собравшихся и вдруг указал на стушевавшегося приметного в своём гражданском костюме правозащитника. – Прошу любить и жаловать! Эдуард Аркадьевич Марципанов! Да, да, товарищи! Вы видите перед собой внука нашего глубокоуважаемого начальника лагеря Эдуарда Сергеевича Марципанова! Оркестр, туш!
Музыканты на галёрке врезали «Прощание славянки», присутствующие разразились аплодисментами, а худой подполковник, легко, будто в танце скользя по паркету, подлетел к зардевшемуся конфузливо правозащитнику, опять щёлкнул каблуками и, держа руки по швам, резко склонил голову, так что стала видна бледная лысина на макушке:
– Р-разрешите представиться! Заместитель начальника лагеря по культурно-воспитательной работе подполковник Клямкин Кузьма Клавдиевич. Честь имею!  – он протянул Эдуарду Аркадьевичу руку, осторожно, сберегая загипсованный палец, пожал и, ловко крутанувшись, мотнул головой, словно взнузданный конь, крикнул толпе: – А теперь па-а-прашу всех к столу!
Когда он упорхнул, Октябрина склонилась к Марципанову и доверительно прошептала:
– Это наш замполит. Кличка – Ку-клуц-клан. По первым буквам имени, отчества и фамилии. И вообще… он у нас идейный такой. Парт­организацию возглавляет.
– Какой, интересно, партии? – уточнил Эдуард Аркадьевич.  – Уж не «Единую ли Россию»?
Октябрина взглянула с недоумением:
– При чём здесь какая-то Россия? ВКП(б). Коммунистическую партию большевиков… Я тоже партийная! – не без гордости заявила она. – И вас, если себя проявите верным ленинцем-сталинцем, примем!
– Ну да… Я перепутал… – промямлил, обещая себе впредь тщательнее следить за языком и так не шутить, правозащитник. – У нас-то там… вначале КПСС была, а потом КП РФ называться стала… И ещё куча партий…
– Ревизионисты, перерожденцы, пособники капитала, – пренебрежительно махнула рукой Октябрина. – Мы, можно сказать, последний оплот большевизма. Искорка, тлеющая под гнетущей планету реакцией. Но из этой искры рано или поздно, как прозорливо замечал Владимир Ильич Ленин, опять возгорится пламя!
– Э-э… да, – вяло поддержал её Марципанов. – Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена...
– Ты веришь в это, товарищ? – прижавшись к нему на мгновение всем телом, сияя широко раскрытыми глазами, с восторгом спросила Октябрина.
– Да-да… конечно… – торопливо согласился правозащитник, соображая судорожно, что отныне ему нужно носить повсюду с собой блокнот и записывать всё увиденное, а главное – фамилии, имена, должности, звания. Для международного трибунала в Гааге это действительно может стать бесценной доказательной базой. И, просветлев от предвкушения грядущих разоблачений, с пафосом прошептал спутнице: – Я верю, товарищ Октябрина. Ваши имена обязательно запишут на скрижалях истории! А значит, и моё тоже.
– Побыстрее бы, – вздохнула пышнотелая большевичка.
– Я постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы ускорить этот процесс! – торжественно, нисколько не кривя душой, пообещал Эдуард Аркадьевич.


(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

Прочитано 1634 раз Последнее изменение Понедельник, 13 Август 2012 17:12
Филиппов Александр

Александр Геннадьевич Филиппов родился в 1954 году в г. Ворошиловграде (ныне Луганск) на Украине. Окончил Оренбургский государственный медицинский институт, Академию государственной службы при Президенте РФ. Работал терапевтом, служил в армии, органах внутренних дел, консультантом в информационно-аналитическом отделе аппарата Законодательного собрания Оренбургской области, заместителем главного редактора газеты «Южный Урал». Майор внутренней службы запаса.
Прозаик, печатался в журнале «Москва», альманахах «Каменный пояс», «Гостиный Двор», коллективных сборниках. Автор нескольких книг прозы, член Союза писателей России, председатель правления Оренбургской областной писательской организации в 2010-2011 годах. Лауреат губернаторской премии «Оренбургская лира» (2004), региональной литературной премии им. П.И. Рычкова (2007).
Живёт в Оренбурге.

Другие материалы в этой категории: « А парторга всё нет… Стая »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены