Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - АНОМАЛЬНАЯ ЗОНА (окончание)

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Пятница, 17 Август 2012 10:05

АНОМАЛЬНАЯ ЗОНА (окончание)

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1.

Расконвоированного Богомолова с благословения Марципанова назначили редактором лагерной многотиражной газеты. Старое название «За честный труд» поменяли на более соответствующее духу времени – «К новой жизни».
Почти всю её Иван Михайлович заполнял собственными материалами. Перемена в образе жизни – он теперь мог покидать пределы охраняемой территории, бродить по посёлку и даже ненадолго забредать в сумрачную, застывшую в суровом предзимье тайгу, – самым благотворным образом сказалась на творчестве. Если не литературном, то хотя бы публицистическом. Ночи напролёт он трещал пишущей машинкой в помещении библиотеки, а утром с кипой листов, заполненных напечатанными через один интервал из-за экономии бумаги текстами, нёсся в типографию. Располагалась она за пределами зоны, в глубоко и криво осевшем в земле срубе. Управлялся там старый зек-поселенец из бывших полиграфистов. В его распоряжении была касса со шрифтами для ручного набора и машина, которая печатала, хлопая чугунной пастью, сначала одну сторону двухполосной газетки, потом вторую.

Неожиданно издание, предназначенное для заключённых, стало пользоваться успехом и у вохровцев. Газету буквально рвали из рук, взахлёб читая статьи Богомолова, которые выдавала его тарахтящая, как крупнокалиберный пулемёт, пишущая машинка. Например, «Конвой устал, кто придёт на смену?», где поднимались вопросы самоохраны и самоокарауливания; «Двести тачек – не самоцель», в которой критиковались качество кирпича, рукоприкладство бригадиров, завышение норм выработки; «Лес рубим – куда щепки летят?», затрагивающую вопросы экологии, и даже «Однополая любовь: патология или норма?».
– О сексе почаще пиши, – одобрительно кивал, просматривая очередной номер многотиражки, капитан Марципанов. – Народ здесь кондовый, заскорузлый, надо его маленько расшевелить. Да и популярность издания, поднимающего такие темы, среди населения, как правило, выше. Для перестройки сознания толика желтизны нам не помешает.
И Богомолов, смоля «козью ножку» и сплёвывая налипшие на язык горькие табачные крошки, выколачивал из клавиатуры очередной опус.
В клубе жилзоны вовсю шла репетиция новой пьесы Ивана Богомолова «Дальше – больше». В ней заключённый из числа потомственных блатных влюблялся в дочь вохровца, вступал в ряды самоохраны и, отказавшись от уголовных традиций, становился начальником караула. Несмотря на козни ретрограда – замначальника лагеря по режиму и оперработе, в котором легко угадывался подполковник Иванюта, бывший зек получал в конце концов погоны лейтенанта, которые ему вручал сам Хозяин.
Вообще, жизнь в лагере менялась стремительно. По приказу Марципанова отменили локальные сектора в жилзоне, убрали загородки между бараками и бригадами и, самое главное, открыли постоянный проход между женским и мужским отделениями.
На женской половине по причине малочисленности обитавших там зечек начали вспыхивать то и дело драки и поножовщина. Патрули, набранные в основном из активистов и мужиков, едва успевали разнимать конфликтующих, решительно при этом орудуя выданными им в качестве оружия дубинками, напоминающими бейсбольные биты.
Была создана рота самоохраны, укомплектованная в основном суками и лагерными придурками. Они заступали в караул наравне с вохровцами, несли службу на вышках и в оцеплении на лесоповале. Их переодели в гимнастёрки без погон, выдали ватники защитного цвета, красные повязки на рукава и старые однозарядные берданки времён русско-турецкой войны, чудом сохранившиеся на оружейном складе.
И зеки, и чекисты тут же окрестили самоохранников полицаями, те тоже не оставались в долгу, дружно ненавидели как бывших товарищей по несчастью, так и вохровцев. И, несмотря на пьянство, слабую дисциплину, службу несли рьяно, в первые же дни укокошив двух человек, якобы за попытку бежать из-под стражи. Хотя, как доносила в оперчасть агентура, самоохранники сами спровоцировали побегушников, пообещав пропустить их за вознаграждение через запретку. В итоге и мзду получили, и премию от начальства, и побега не допустили.
– Ничего, – успокаивал Клямкина, которому после низложения Иванюты приходилось вникать и в оперативные дела, Марципанов, – таким образом мы воспитываем новый тип сотрудника, не отягощённого устаревшими стереотипами мышления, преданного нашему делу.
Запасы продовольствия таяли на глазах. В тайгу отрядили несколько охотничьих бригад – промышлять зверя. Чтобы уменьшить количество едоков, Марципанов приказал перевести на вольное поселение ещё сотню зеков. Те разбрелись по посёлку, пригрелись по хатам у одиноких бабёнок из вольных, пьянствовали, воровали, но есть уже не просили.
Как-то так само собой получилось, что демократические перемены совсем не коснулись рабсилов. В Совет депутатов их никто не выбирал, в общественные движения по причине скудоумия не вовлекали. Они по-прежнему ломили на самых тяжёлых работах за лохань похлёбки и о наступивших преобразованиях в лагерном жизнеустройстве даже не подозревали. В шахте тоже решили  пока всё оставить по-прежнему: добыча золота должна была идти своим чередом.
Впрочем, не всем новая жизнь, получившая официальное название перековки, а зеками прозванная марципановской послабухой, пришлась по вкусу. И тёмной ночью на исходе октября в лагере разразился первый и последний политический кризис.

2.

В самый глухой предутренний час Марципанова растолкал, грубо вытряхнув из сладких тенёт сна, Подкидышев. Телохранитель, произведённый новым Хозяином из лейтенантов сразу в майоры с перспективой занять место Иванюты, хорошо понимал, кому обязан своим возвышением. А потому в ответ на заполошное: «Кто? Что?» зашептал жарко:
– Мятеж, товарищ капитан! Иванюта захватил штаб. Мой караул разоружён. Сейчас они выдвигаются к вашему дому…
– Сколько у них людей? – сбрасывая вместе с одеялом сонную одурь, спросил Эдуард Аркадьевич.
– Человек пятьдесят. Те, кто стоял в караулах сегодня. С жилзоны, с шахты… Там в основном старая гвардия, ветераны, вот Иванюта и сумел их взбаламутить, на свою сторону перетащить…
– А на нашей стороне сколько?
– Не густо пока. Я комендантский взвод по тревоге поднял, они вокруг дома рассредоточились. На крыше пулемётчик. Всего два десятка штыков. Оборону держать сможем. Но, боюсь, Иванюта из посёлка подкрепление получит. Он, я видел, в ярости с пистолетом в руках бегает, орёт: «Смерть предателям и контрреволюционерам! Отберём власть у шпиона капиталистов Марципанова-младшего!» Что делать будем, товарищ капитан? Они нас гранатами закидают и сожгут к чёртовой матери…
– А наши сторонники? Верные нам бойцы? – с надеждой, одеваясь судорожно, допытывался Эдуард Аркадьевич. Непослушные пальцы путались в петлях и пуговицах мундира, а ремень портупеи никак не пролезал под погон кителя.
– Сторонники у тех, у кого сила, – рассудительно изрёк Подкидышев. – А если мы будем здесь в глухой обороне сидеть, хрен кто нам на помощь придёт. Иванюту народ боится. Не любят, конечно, многие, и радовались, когда вы его с должности сняли. Но сейчас, увидев, что его берёт, мигом к нему перекинутся!
– А депутаты?
– Те первые и перебегут. Но ни вас, ни меня Иванюта точно не пощадит. Приговорит, как врагов народа, до конца дней тачку на карьере катать. А скорее всего, кокнет сейчас, прямо здесь, как сопротивлявшихся аресту.
Будто подтверждая его слова, где-то в отдалении щёлкнул сухо пистолетный выстрел, потом забабахали винтовки, а из палисадника под окнами частым кашлем зашлись автоматы бойцов комендантского взвода.
– Началось! – в отчаяньи прохрипел Подкидышев, выхватывая из кобуры тяжёлый ТТ и передёргивая с лязгом затвор.
В этот миг Марципанова осенило.
– Слушай, если караул с жилзоны с Иванютой мой дом штурмуют, то кто ж тогда периметр охраняет, на вышках стоит?
– Стрелки из самоохраны.
– Превосходно! Дай команду своим бойцам держать оборону здесь. А мы с тобой – в мой автомобиль, и в лагерь! Уж там-то все мои сторонники наверняка. Быстро в гараж, заводи мотор!
– Есть! – козырнул Подкидышев и метнулся из спальни.
Эдуард Аркадьевич задержался, потрогал опасливо кобуру с пистолетом на правом боку, но оружие доставать не стал. Вместо этого он взял с прикроватного столика початую бутылку дедова коньяку, налил половину стакана и медленно, с трудом глотая, выпил до дна. Прихватил колёсико резаного лимона, бросил в рот и, кривясь от кислого привкуса, поспешил вслед за тело­хранителем.

3.

Жилзона в этот час не спала. Погружённый в непривычную тьму из-за отсутствия электричества лагерь роптал глухо. Толпа зеков, белея призрачно во мраке полосатыми бушлатами, кучковалась у бараков. Головы всех были повёрнуты в сторону посёлка, откуда неслась частая пальба и уже поднималось зарево первых пожаров.
Эдуард Аркадьевич быстрым шагом прошёл на плац, где обычно проводились общие построения заключённых, поднялся по крутой металлической лестнице на помост в центре. Выпитый второпях коньяк ударил в голову, и капитан, выхватив из кобуры пистолет, трижды выстрелил вверх, привлекая к себе внимание, крикнул:
– Граждане осуждённые! Я начальник лагеря Марципанов! Прошу подойти ко мне!
Зеки загудели, стадом потревоженных зебр качнулись к плацу. С внешней стороны забора самоохрана как раз запустила в небо очередную ракету, которая со змеиным шипением осветила зелёным пламенем Эдуарда Аркадьевича, бесстрашно стоящего в одиночестве перед надвигающейся на него толпой заключённых.
– Ба-а! Какие люди, и без охраны! – визгливо поприветствовал его кто-то.
Марципанов сунул пистолет в кобуру и звенящим от напряжения голосом продолжил с пафосом:
– Я, капитан Марципанов, пришёл дать вам волю!
Толпа молчала угрюмо и настороженно, никак не реагируя на сказанное.
– Вы, наверное, не поняли, друзья мои! – в отчаяньи крикнул он, тушуясь перед тысячей насупленных, перекошенных, особо зловещих в загробном свете падающей ракеты физиономий каторжан. – Сегодня вечером я подписал указ о всеобщей амнистии всех заключённых лагеря! Вы свободны, друзья мои! Особлаг закрыт! Он больше не существует!
И опять плац ответил ему дружным молчанием. Прошла минута, нестерпимо длинная, за которую Эдуард Аркадьевич успел сперва пропотеть в своём шерстяном кителе, а потом замёрзнуть до дрожи на ледянистом октябрьском ветерке… И вдруг из толпы грянуло пушечным залпом, разрывая сумрак, так, что ракета погасла испуганно:
– Ур-р-ра-а-а-а!!!
Утерев лоб в холодной испарине, Марципанов нетерпеливо пережидал момент бурного ликования. Когда ор начал чуть-чуть стихать, а подброшенные высоко вверх полосатые кепки и шапки шлёпнулись на шишковатые, выскобленные до порезов и шрамов тупыми бритвами лысины заключённых, он продолжил надрывно:
– Но нашлись те, кто стремится не допустить этого, кто желал бы вечно содержать за колючей проволокой безвинных людей. И сейчас группа вооружённых мятежников, возглавляемая бериевским опричником, снятым мною с должности подполковником Иванютой, захватила штаб администрации лагеря. Они хотят уничтожить и мой приказ о всеобщей амнистии, и меня лично, а вас опять загнать в бараки, на лесоповал, в шахту, навечно приковать к тачке. Не бывать этому!
Толпа яростно взвыла:
– Смерть чекистам! Смерть Иванюте! Бей актив, режь сук!
– На волю! За ворота! – надрывая голосовые связки, вопил Марципанов, и, выхватив пистолет, указывал им на вахту. – Раздавим красно-коричневую гадину! Канделябрами её, канделябрами! За свободу! За общечеловеческие ценности! Вперёд!
Чёрно-полосатая толпа с рычанием колыхнулась, подхватила на руки молодцевато спрыгнувшего с помоста Эдуарда Аркадьевича, вознесла над собой и лавой устремилась к воротам, ударилась мощно о крепкие брёвна:
– Открывай, с-сука!
С вышки свесился, уронив с головы пилотку, часовой из само­охраны:
– Куды прёшься? Стрелять буду!
– Я те стрельну, падла! – ощетинилась злобно толпа. – Щас, сука, с вышки, как грушу, стрясём и порвём на портянки.
– Открыть ворота! – гремел, возвышаясь над осатанелой массой, Марципанов. – Я, начальник лагеря, вам приказываю! Объявляю самоохрану распущенной! Вы, бойцы, тоже свободны! – А сам подумал с восторгом, что ради таких вот мгновений наивысшего счастья и напряжения и стоило ему жить.
Завизжала ручная лебёдка, ржавые троса сдвинули, поволокли в сторону тяжёлые створки ворот. Плывущий на плечах толпы Эдуард Аркадьевич успел заметить, как метнулся было прочь ожидавший его по ту сторону Подкидышев, но его схватили одновременно десятки рук и принялись бить с надсадным уханьем, свирепо и беспощадно – насмерть.
Бурлящим, ревущим грозно и свистящим пронзительно потоком сотни вырвавшихся за пределы лагеря зеков устремились к посёлку, где стихала, потрескивая сухо, ружейная пальба, зато разгорался жаркий, всеохватный пожар.

4.

Дальнейшее Марципанову помнилось, как в тумане. Огромная и остервенелая толпа, словно цунами, ударилась о посёлок. Одновременно с разных сторон раздался грохот вышибленных дверей, звон  разбитых окон, вой баб и плач ребятишек. Гигантским костром полыхающий дом деда освещал дикую картину разгрома. Вновь поднялась заполошная пальба. Из нескольких домов по  накатывающей волне заключённых кинжальным огнём били пулемёты, автоматы, часто плевались свинцом трёхлинейки. Алые иглы трассеров пронзали  щетинистый клубок из тысячи человеческих тел. Немало сметённых пулями зеков покатилось кубарем в заледеневшую траву на обочинах улицы, попадало, раскинув руки, среди куч картофельной ботвы в огородах, повисло в набухших кровью бушлатах на плетнях и заборах, но взяли-таки, задавили массой, разлились гудронными ручейками по проулкам и задним дворам. Ворвались в штаб, и вот уже из окон вместе с рамами с треском вылетели, шлёпнувшись оземь, несколько бездыханных чекистов.
Марципанов, стремясь перекричать дружный ор и треск стрельбы, метался возле штаба, призывая каторжан остановиться, прекратить безумное истребление, но сорвал голос до комариного писка, который оказался неразличимым уже в мощном гуле тёмного облака гнуса, облепившего жадно со всех сторон обречённый посёлок. А после того, как у его лица несколько раз угрожающе свистнули пули, и вовсе отошёл в сторонку, забился в заросли чилиги, чтоб не мельтешить и не угодить вгорячах под выстрел, затаился там, трясясь мелко в своём легковатом для ночной стужи френче.
Отсюда и выволокла его спустя час пара крепких лагерников, отвесив несколько звонких затрещин.
– Ишь, затаился, ментяра поганый…
– Я капитан Марципанов! – попытался придать своему лицу независимое выражение Эдуард Аркадьевич. – Это же я вас освободил! Вы что, меня не узнали?
Урки, явно из потомственных блатарей, с трофейными автоматами на плечах, бесцеремонно толкнули его в направлении к штабу:
– Давай топай. Отведём к Резаному, там разберёмся…
Стрельба стихала. По всему посёлку, освещённому сполохами то здесь, то там полыхающих изб, как в развороченном муравейнике, копошились, хаотично передвигаясь, сотни людей. Одни волокли объёмистые узлы – то ли с добычей, то ли спасая остатки добра, кого-то куда-то, как Марципанова, вели под конвоем, кого-то кончали у ближайшей стены, провожая в последний путь сухим треском выстрелов из захваченных у конвоя винтовок.
Здание штаба, хотя и изрядно разгромленное, оставалось всё-таки целым, не горело, по крайней мере. Чихнув, заработал с подвыванием аварийный электрогенератор, лампочки засветились вполнакала, но и при тусклом агонирующем свете Эдуард Аркадьевич, подпираемый автоматным стволом в спину, проходя длинным коридором, мог  оценить масштабы развернувшегося здесь сражения.
Пол густо усыпан стреляными гильзами, осколками стекла, обломками мебели, обрывками бумаг, повсюду разбросаны тела убитых – зеков в полосатых робах, вохровцев в защитного цвета гимнастёрках, офицеров в иссечённых пулями зелёных кителях и в синих, с бурыми пятнами, галифе. И удушливый запах пороховой гари, крови…
Марципанова провели в бывший дедушкин, а с недавних пор его собственный, кабинет. За просторным «хозяйским» столом вольготно расположился уркаган, коронованный, как шептались в зоне, ещё старыми, правильными, ворами с дореволюционным стажем,  по кличке Резаный.
– А, командир! – обнажил он в оскале золотые фиксы, перемежающиеся чёрными от налёта чифиря и табака зубами. – Заходи смелей, это ж всё же твоя бывшая хата! Я здесь пошарить ещё не успел, так что колись, где тут  у тебя выпивка и жрачка заначены?
Эдуард Аркадьевич, ожидавший, что чествовать его будут благодарно, словно царя-освободителя, как минимум, скис от такого пренебрежительного, хамского даже, приёма.
– Я, право, не знаю… – вспыхнул пунцово он, – стоит ли в такой судьбоносный час о еде и выпивке думать… Мы с вами сообща, в одной, так сказать, спасательной команде должны сейчас взять в свои руки власть, навести элементарный порядок…
– Не парься, – оборвал бесцеремонно его уркаган. – То теперь не твоя, а моя забота.
– То есть, вы хотите сказать…
– Что я хотел, то и, в натуре, сказал, – зверем глянул на бывшего Хозяина уголовник. – В последний раз, как для тупого совсем, повторяю: пожрать дай и выпить. А то сам найду – плохо будет.
– Да господи…. Да конечно… – втянув голову в плечи, залепетал Марципанов. – Извольте в комнату отдыха пройти… Там... гм-м… всё приготовлено.
– Пойдём похаваем, потом потолкуем, – приказал Резаный и зыркнул в сторону блатарей с автоматами. – Стоять здесь, никого не пускать. Полезут – шмаляйте без предупреждения. Мы им, блин, не вохра, мы, блин, присягу не принимали…
У входа в комнату отдыха вор замешкался, отступил в сторону, ощерил золотые клыки, изображая галантность:
– Просю…
Раскрыв холодильник, Марципанов принялся расставлять на низком столике бывшие там припасы – бутылку коньяку, медвежий окорок, солёные грибы, копчёное сало.
Резаный, не сумев побороть любопытства, подошёл к холодильнику, ощупал продукты внутри, ковырнул ногтем иней в морозилке:
– Во, блин, снег… Занятный шкапчик…
Эдуард Аркадьевич сообразил, что рождённый на каторге первый раз в жизни видит холодильник!
Он, как мог, наскоро объяснил уркагану принцип действия морозильного агрегата. Вор хмуро покачал головой:
– Вот, значит,  как чека устроилась… Водка у них, блин, всегда холодная… Ну, ничё, теперь это всё наше будет. Кто был никем, тот, в натуре, станет всем…
Марципанов подобострастно хихикнул.
Резаный без приглашения шмякнулся в мягкое, охнувшее податливо под ним кожаное кресло, жадно оглядел стол:
– Мировая жрачка. Неплохо вам, чекистам, на костях наших живётся-пируется. – Ткнул грязными, в синей татуировке пальцами в мелкие коньячные рюмки: – А это убери. Давай тару побольше. Я тебе чё, в натуре, фраер, – из напёрстков лакать? Вон те стаканы сойдут…
Эдуард Аркадьевич послушно взял из буфета две хрустальные вазы, предназначенные для цветов, налил в каждую до половины коньяк.
– Мне с тобой, краснопёрый, по понятиям чокаться не канает. Так что давай так, вприглядку… Ну, за свободу! – и опрокинул в вызолоченную пасть – до дна.
Капитан отхлебнул неловко через толстый хрустальный край, подцепил вилкой грибок. Резаный жрал, сгребая с тарелок руками всё подряд и сваливая горстями в бездонный рот.
– Уф-ф-ф… – наконец отвалился он, рыгнув сыто. – Мировой закусон. А теперь давай, чекист, покалякаем. Я так понимаю, что власть в посёлке и в лагере моя теперь. Вохровцев мои парня частью кончили, частью повязали. Щас жмуриков – и ваших, и наших – в одну кучу стаскивают. Похороним, блин, всех в одной братской могиле…
– Конечно, конечно! – встрял Эдуард Аркадьевич. – Есть в этом, если хотите, глубокий, объединяющий нас в единое гражданское общество, примиряющий смысл…
– Не трандычи, – строго посмотрел на него уркаган. – С тобой-то мне что делать? Сунуть к твоим кентам-чекистам, которых мы по баракам закрыли – так они тебя, небось, придавят вмиг, как гниду. При себе оставить? А на хрена ты мне, прямо скажем, сдался?
Марципанов заелозил в кресле, достал из кармана кителя пачку «Герцеговины Флор», открыл, протянул собеседнику:
– Угощайтесь…
Тот хапнул всю коробку, сунул небрежно в нутро полосатого бушлата, вытряхнув предварительно две папироски на стол. Эдуард Аркадьевич высек огонёк из золотой зажигалки, предложил Резаному. Тот отмахнулся с негодованием.
– А… ну да… Тоже… э-э… не канает, – догадался Эдуард Аркадьевич. Прикурил и пообещал вкрадчиво: – Я вам…. э-э… не знаю, как вас по имени-отчеству, пригожусь…
Вор пыхнул папироской:
– Ишь какой духмяный-то табачок… Филдиперсовый! – А потом тяжело посмотрел на капитана сквозь клубы серого дыма. – Нет у меня ни имени, ни отчества, начальничек. Только кликуха – Резаный. Меня мамка ножом по морде полоснула. Спала пьяная, а я её разбудил – жрать хотел. Малой был, трёхлетка… Потом на ножах дрался бессчётно, искромсанный весь, но там, на тулове, – наплевать, под рубахой не видать. А родная маманя физию мне попортила. Через то я, как подрос, отплатил ей. Нос откусил. Так и дожила век, ха-ха, безносая… А с тобой я, чекист, базар веду, чтобы договор заключить. Мы тебе жизнь дарим, а ты мне с пацанами дорогу из лагеря на Большую землю покажешь. Я ж тоже о тебе кое-какие справки навёл. Ты ведь фраерок-то не тутошний, пришлый. Вот вместе с тобой к тебе домой через тайгу и потопаем…
Эдуард Аркадьевич ужом завился у стола, схватил бутылку, разлил с бульканьем по вазам.
– Извольте, господин Резаный. Хороший коньячок. Полста лет выдержки! На воле нынче такого ни за какие деньги не достанешь. Бе­зобразия, я вам честно скажу, сейчас на Большой земле творятся. Не по понятиям живут… Водку, и ту подделывают… Но менты лютуют. Хватают кого ни попадя. И отсюда, уж поверьте моему опыту, всем скопом прорываться нельзя.
– А есть ли у тебя, фраерок, адресочки на воле, где перекантоваться можно было бы какое-то время, ксивы верные выправить, осмотреться, прикид цивильный купить? – Резаный достал «Герцеговину Флор», бросил щедро пачку на стол.
– Да без вопросов. Были бы бабки. Сейчас не советская власть. Всё покупается и продаётся, – растолковывал Марципанов.
Уркаган отхлебнул коньяка из вазы, поморщился:
– Чтоб я  так всегда жил… Так, говоришь, малой кодлой выходить надо?
– Конечно, – подхватил воодушевлённо Эдуард Аркадьевич, закуривая ещё одну папиросу и склонившись к вору, зашептал доверительно: – Представьте, что будет, если целая орава зеков, многие из которых воли в глаза ни разу в жизни не видели, из тайги выломится? Нынче не пятьдесят третий год. Менты вмиг их вычислят, всех переловят, и уже в свои, российские, зоны посадят. Да и зачем нам, э-э… господин Резаный, всех за собой тащить? Свобода, она, знаете ли, не для каждого. Выйдем, так сказать, ограниченным кругом. Соберёмся не торопясь, золотишком со складов затаримся и пойдём с божьей помощью. Только… – вспомнив, с кем имеет дело, постращал он на всякий случай, – без меня вам никак не обойтись. Вмиг спалитесь, не зная… э-э… местной специфики. Вас первый же милицейский патруль повяжет. А со мной проскочите, как по маслу. И золотишко… Его же реализовать через верных людей нужно. В скупку со слитком-то не заявишься. Быстро вычислят – не правоохранительные органы, так бандиты… И ещё… – понизил он голос до свистящего шёпота: – Зачем же нам резать курицу, золотые яйца несущую? – и замолчал многозначительно.
– Об чём ты?  – не понял Резаный.
– А вот о чём, – жарко задышал ему в ухо Марципанов. – Дело здесь, в лагере, хорошо отлажено. Если… э-э… не всех зеков распустить, часть тут оставить да приставить к ним верных людишек для надзора… можно много лет ещё золотишко из шахты ковырять да на Большой земле продавать! Выгодный, между прочим, бизнес!
Уркаган, почёсывая стриженый затылок, задумчиво посмотрел на капитана.
 – Интересный базар ведёшь, начальник… Я над этим делом ещё покумекаю. Хотя правда твоя: на фиг мужикам свобода? Им по понятиям чёрными пахарями надлежит быть. Вот пусть и пашут. Их обратно в бараки загоним. Вохру, что уцелела, – туда же. Пусть, в натуре, искупают вину перед правильными арестантами честным трудом. Тех, кто в шахте, мы и не выпускали пока. У них там Веня Золотой главшпанит. Пущай сидит, я его на волю отпускать не подписывался… А ты не боись, – вдруг хлопнул он по-свойски Марципанова по плечу. – Кстати, может, у тебя кенты среди вохровцев есть? Так ты попроси – я распоряжусь, чтоб освободили…
Эдуард Аркадьевич подумал мимолётно об Октябрине, Клямкине, Подкидышеве, если тот уцелел… И равнодушно махнул рукой:
– Да нет… Чёрт с ними. Делайте, что хотите.
Резаный глянул на него остро, хмыкнул неопределённо:
– Ну-ну… – а потом предложил. – Ладно, ты здесь затарься пока. Будешь у меня… г-гы... тайным советником. А я пойду, покомандую малость. Безвластие, беспредел – это, фраерок, тоже плохо.

5.

В ночь, когда вспыхнул мятеж, Богомолов оставался в посёлке. Освободив писателя досрочно, Марципанов определил его на жительство в типографию, располагавшуюся в избушке о четырёх оконцах на задах штаба. Работавший здесь поселенец – печатник, наборщик и верстальщик в одном лице – пристроился под бочок к местной вдовушке, ночевал там, так что с вечера до утра Иван Михайлович оставался полноправным хозяином помещения.
В комнате побольше размещалась печатная машина, верстальный стол, кассы со шрифтами, хранились рулоны газетной бумаги, судя по штампам, выпущенной Пермским целлюлозно-бумажным комбинатом ещё в 1947 году.
В маленькой комнатушке стоял деревянный топчан с матрацем, набитым обрезками всё той же бумаги, комковатый и жёсткий, небольшой, грубо сколоченный стол, табурет и шкаф, в котором хранилось несколько книг и картонных папок с рукописями, а также подшивки газет.
Работа оказалась без напряга, кормёжка сносной, а собственный кабинет после барачной толчеи и вони и вовсе чудился царским подарком судьбы.
– Красота! – садясь по вечерам за стол и оглаживая любовно его бока, тихо радовался Богомолов. Он смотрел в окошко, за которым виднелся ствол вековой, скрипящей по ночам убаюкивающе-жалобно сосны, и говорил сам себе: – Что ещё надо  для полного творческого счастья писателю? Возьмусь, честное слово, завтра же возьмусь за роман!
И взялся бы, но тут, как назло, бабахнуло, мигом перевернув весь его нехитрый, только-только устоявшийся быт.
Проснувшись среди ночи от ураганной стрельбы под звон разлетевшегося вдребезги оконного стекла, свист шальных пуль, смачно впивающихся в бревенчатые стены флигеля, Иван Михайлович с поразительной для сугубо штатского, отродясь не нюхавшего пороху человека, расторопностью и предусмотрительностью мгновенно нырнул под топчан. Где и пребывал довольно долгое время, уткнувшись носом в свои пыльные, крепко пахнущие портянками и гуталином кирзовые сапоги.
Сперва он не понимал, что происходит. Теплилась надежда, что это официальные российские власти наконец добрались-таки до затаившегося в дебрях тайги нелегального островка сталинизма и теперь наводят здесь конституционный порядок с помощью ОМОНа или СОБРа. Но когда на соседний штаб с рёвом накатила толпа, по густому, отборному мату, по жаргонным лагерным словечкам понял, что это вырвались на свободу каторжане, которые кончают сейчас вохровцев – своих извечных врагов.
Кто-то пинком вышиб дверь флигелька, прошёл, хрустя битым стеклом, по типографии, заглянул в закуток Богомолова. Не прельстившись спартанской обстановкой, вышел, тяжело волоча ноги в деревянных опорках:
– Тут чека нету. Айда в штаб, подхарчиться поищем!
Поняв, что власть в посёлке радикально переменилась, Иван Михайлович, не дожидаясь, когда его извлекут на свет озверелые лагерники и шлёпнут по запарке, как пособника чекистов, шустро выбрался из-под топчана, на четвереньках добрался до шкафа, отыскал там полосатую робу, торопливо натянул на себя. А потом принялся соображать судорожно: примут ли его взбунтовавшиеся зеки за своего или кончат, признав сукой-активистом?
За окном вставал багровый рассвет – где-то в посёлке полыхали дома. Стрельба стала стихать. Из штаба доносились крики, хриплый мат – уголовники наводили свои порядки.
Богомолов натянул сапоги, нахлобучил полосатую кепку и осторожно вышел из домика. Вокруг штаба кучковались зеки. Многие были вооружены автоматами, винтовками. Некоторые нянчили в руках узлы с трофейным добром. Несколько блатных, с форсом шлёпнув донышком бутылки о голенище сапога и выбив пробку, пили водку, отхлёбывая поочерёдно из горлышка.
По улице под конвоем зеков шла избитая, истерзанная толпа вохровцев в изодранных гимнастёрках, вольняшек в синих спецовках, и писатель подумал, что если бы не догадался переодеться вовремя, то тоже плёлся бы в  этой скорбной про­цессии.
– Эй, Гоголь! – неожиданно окликнул его один из конвоиров. – Подь сюды!
Иван Михайлович испуганно подошёл.
– А я слыхал, тебя вроде освободили? – конвоир из блатных с револьвером в руке, с торчащей из-за голенища сапога наборной рукояткой финки, прищурясь, оглядел Богомолова.
– Дык… Хотели вроде бы… – сбивчиво пояснил писатель.
– Ну ладно, мы сами себя освободили! – блеснул фиксами в ухмылке блатной. – Подмени-ка меня, братан. Энтих краснопёрых козлов Резаный велел в лагерь отогнать и в бараках закрыть. Пущай вместо нас на нарах попарятся. А мне недосуг. Надо по хатам пройтись, чтоб ни одного краснопогонника на воле не осталось.
– Так я ж не при оружии… – попытался отбрехаться вяло Иван Михайлович. На что урка вытащил из-за голенища нож, протянул ему рукояткой вперёд.
– На. Попытается который бежать – режь беспощадно. Да куда они, суки, денутся? Теперь здесь везде наша власть!
Богомолов, взяв финку, побрёл с ней наперевес, пристроившись сбоку колонны. Ему всё казалось, что сейчас кто-нибудь из уркаганов опознает в нём активиста – пособника лагерной администрации, втолкнёт в строй пленных, а то и вовсе прибьёт, но блатные не обращали на конвойных внимания, бродили по посёлку, собирая по хатам шмотьё, закуску и выпивку, а вохровцев сопровождали, судя по всему, обретшие негаданную свободу лагерные пахари-мужики.
Иван Михайлович старался не смотреть в сторону тех, кого охранял теперь, неожиданно для себя поменявшись с ними местами. Ни мстительной радости, ни злости к этим людям, ещё недавно, когда катал, надрываясь, тачку в карьере, казавшихся ему богами, вольными распорядиться его жизнью и смертью, писатель уже не испытывал. Многие из них были сильно избиты, перепачканы кровью. Некоторым помогали идти товарищи. А какой-то лагерный чёрт с длинной суковатой дубиной и с обезумевшим взглядом скакал вокруг колонны, норовя стукнуть пленных и вопя:
– А вы меня как? А таперича я вас так! Ох, попью вашей чекистской кровушки, ох, попью!
Миновав посёлок, по вырубленной в тайге дороге подошли к лагерным воротам. Там колонну встретили расхристанные вояки из самоохраны с берданками наизготовку.
– Я ж говорил, пацаны, без работы и пайки мы не останемся! – радостно поприветствовал новых каторжан один из них. – Раз есть тюрьма, найдётся и кому в ней сидеть!
Ворота жилзоны распахнулись со скрежетом. С шутками и прибаутками вохровцев загнали туда.
Богомолов собрался было навостриться в посёлок, но один из самоохранников грубо прихватил его за плечо:
– К-куда, твою мать?!
– Дак в посёлок, – пояснил, пытаясь освободиться, Иван Михайлович.
– Стоять! – рявкнул стрелок, наводя на него тронутый ржавчиной ствол берданки. – Ты у нас кто по этой жизни? Мужик! А всех мужиков велено опять за колючку загнать. Нагулялись – и хватит!
– А… как же свобода? – обескураженно лопотал, опасливо косясь на берданку, писатель.
– Свобода – это, фраерок, не для тебя, – ощерился самоохранник. – Свобода для тех, кто мастью козырной вышел. А твоё мужичье дело – брать больше да кидать дальше. Усёк?
– Усёк, – понурился Богомолов и бросил финку на землю.
Вместе с ещё несколькими бедолагами в полосатых робах, тоже оказавшихся мужиками по масти,  писателя прикладами затолкали в жилзону. Ворота, заскрипев ржаво, закрылись у них за спинами, вновь отсекая от вольного мира.

6.

Так случилось, что Студейкин не участвовал в лагерной революции. Будучи формально амнистированным, он продолжал обитать в режимном бараке локальной зоны, где располагалась спецлаборатория. Дело в том, что в результате многолетней селекции контингент подневольных работников секретного блока оказался в целом более приемлемым для Александра Яковлевича, чем прочие зеки, да и жители посёлка, а кормёжка здесь традиционно была лучше той, что давали в общей столовой, бытовые условия – комфортнее.
Когда вспыхнул ночной мятеж, вышколенная вохра осталась верной присяге. Чекисты наглухо закрыли все входы в спецблок, заняли круговую оборону на вышках, втащив туда два пулемёта Дегтярёва, и простреливали пространство запретной зоны, не разрешая приблизиться к ней никому, кроме начальника лагеря. А поскольку капитан Марципанов так и не появился, секретная лаборатория осталась на какое-то время единственной территорией лагеря, где сохранялся прежний, десятилетиями устоявшийся, порядок.
Ураганная стрельба, пожары в посёлке разбередили души заключённых спецблока, но суровые вохровцы мгновенно пресекали все вольнодумные разговоры, усиленно патрулируя локальный сектор, жилой барак, производственные и складские помещения.
Старуха Извергиль, со временем несколько смягчившая своё отношение к Александру Яковлевичу, нисколько не тяготилась неопределённостью своего положения.
– Я, голубчик, нашими чекистами даже горжусь! – откровенничала она со Студейкиным. – Профессионалы высочайшего класса. Надёжные, невозмутимые. Пусть хоть всемирный потоп – они свой пост не бросят. Вот у кого и вы, молодые учёные,  должны учиться мужеству, стойкости, верности своим идеалам.
– Ну, вы уж совсем… Нашли кого в пример ставить – тюремщиков! – недоумевал Александр Яковлевич.
– Я говорю о профессионализме вообще, не применительно к конкретной деятельности! – горячилась Извергиль. – А изоляция, тюремный режим, если хотите, науке только на пользу! Отрешившись от внешнего мира, от всего, что отвлекает от главного, учёный в таких условиях все силы отдаёт науке. Будь моя воля, я возродила бы повсеместно «шарашки», где собирала бы самые выдающиеся умы современности!
– А я считаю, что в неволе человек не способен на творчество, – стоял на своём Студейкин.
Изольда Валерьевна, картинно хватаясь за сердце, пыхтела папиросой, в волнении стряхивая пепел мимо чашки Петри.
– Посмотрите вокруг! Именно здесь, в таёжных дебрях, оторванные от благ цивилизации, от передовых достижений науки, наконец на примитивном оборудовании, подневольные, как вы выразились, учёные совершили открытие мирового значения! Почему? Да потому, что им не мешали! А дух – он свободен, несмотря на оковы, заборы, тюремные решётки… Я всегда знала, что вы не учёный, – обличающе тыкала она в сторону Александра Яковлевича дымящимся окурком. – Скорее, популяризатор, эдакий графоман от науки. Вам не дано получать наслаждение от самого творческого процесса! Подумайте: то, что мы делаем здесь, в тайге, не умеет никто в мире! Ни один из научно-исследовательских институтов Европы, США, Японии, Китая не продвинулся в разработке межвидового скрещивания так далеко, как мы. Они отстали от нас на десятки лет! Вот вам итог свободы личности, демократии… Осознание этого факта наполняет меня чувством гордости за нашу науку!
– Ну откуда вам известно, что на Западе так уж отстали, – пренебрежительно махнул рукой Студейкин. – Ни газет, ни журналов вы здесь не читаете. Может быть, то, над чем корпит коллектив нашей лаборатории, там, в большом мире, уже открыто и переоткрыто?
– А Интернет? – вскинулась Извергиль, но, поняв, что сболтнула лишнего, прикусила язык.
Александра Яковлевича как будто кипятком ошпарило:
– У вас есть доступ в Интернет?! Что ж вы молчите!
– Тс-с… ради бога, – старуха оглянулась тревожно по сторонам, прижав указательный палец к губам. – Я не должна была этого вам говорить… Это совершеннейшая тайна, голубчик. Надеюсь на вашу порядочность…
– Конечно, конечно, – краснея, поспешил заверить её Студейкин, но, не удержавшись, причмокнул губами. – Надо же! Кто бы мог подумать…
Мучимый стыдом за свою несдержанность, он тем не менее в тот же вечер поделился этим секретом с завхозом Олексом.
– Вы представляете?! – возбуждённо шептал он Станиславу Петровичу в тесной каптёрке, попивая огненный чай-купчик со слипшимися в комок ландориками. – Если добраться до компьютера, можно послать по «мылу» сообщение о нашем лагере с указанием точных координат его местонахождения! И весь этот кошмар закончится в одночасье!
Олекс, прихватив тряпочкой раскалённую ручку алюминиевой кружки, заменяющей заварной чайник, долил дегтярно-тёмной жидкости себе и гостю, заметил задумчиво:
– А что это, уважаемый Александр Яковлевич, нам с вами даст? Так сказать, персонально? Лагерь и так со дня на день прикажет долго жить… Я через вохровцев узнал: блатные в нём и в посёлке власть захватили. Теперь мигом всё сожрут, выпьют, передерутся, а как подморозит болота – разбредутся, кто куда. А вот нам с вами самое время и о себе, грешным делом, подумать…
– Да, выбраться отсюда будет непросто, – согласился Студейкин. – Зимой, по тайге… Надо запастись одежонкой, продуктов питания в дорогу собрать.
– Но не с пустыми же руками на Большую землю прикажете возвращаться? – Олекс положил в рот конфету, облизал сладкие пальцы, шумно отхлебнул из кружки, почмокал задумчиво. – Я, например,  здесь почти десять лет ни за что ни про что отсидел. Вы, коллега, хотя и новичок, тоже вправе рассчитывать… э-э… на некоторую материальную компенсацию. За перенесённые моральные и физические страдания, так сказать.
Студейкин вначале не понял, куда клонит многомудрый завхоз, а потом сообразил, подхватил ра­достно:
– Вы совершенно правы! Возьмём с собой рабсила и предъявим его мировой научной общественности!
Станислав Петрович кивнул сдержанно:
– В правильном направлении мыслите. Но живого рабсила через тайгу волочить – слишком хлопотно. А вот если скачать с компьютера на дискеточку результаты работы лаборатории, все её, так сказать, научные изыскания…
– И опубликовать потом как сенсацию! – с воодушевлением воскликнул Александр Яковлевич. – Сделать эти секретные разработки достоянием всего человечества! Этот наш благородный шаг наверняка по достоинству оценят в самых широких научных кругах!
Олекс внимательно посмотрел в глаза собеседнику, потом улыбнулся вежливо:
– Экий вы, батенька… Благородно, конечно. Однако эти научные, как вы изволили выразиться, круги быстро смекнут, что рядом с эпохальным открытием нас с вами, увы, не стояло… Так что ни лавров, ни денег наверняка не дадут. И столько претерпев здесь, мы с вами останемся в итоге на обретённой вновь воле, извините за выражение, с голой ­жопой.
Студейкин удручённо пожал плечами:
– Такова судьба каждого порядочного человека… Нет пророка в своём Отечестве… А у вас что, другие варианты имеются?
Олекс, отставив кружку, склонился к собеседнику:
– Имеются. Я, например, предлагаю дискетку с материалами разработок лаборатории  знающим людям продать.
– Как-то это… не интеллигентно звучит, – поморщился Александр Яковлевич. – Да и таких людей, кто это научное  открытие оценит, а главное, за него заплатит, ещё отыскать надо! Вы их, случайно, не знаете?
В глазах Станислава Петровича вспыхнул вдруг нездешний какой-то, не зековский совсем, холодный, как сталь клинка, огонёк.
– Случайно знаю, – буднично произнёс он.
– Откуда? – изумился Сту­дейкин.
– Ну как же… – пожал плечами тот, – я же за шпионаж срок отбываю.
– А-а… – разочарованно протянул Александр Яковлевич. – Мы все тут сплошь изменники Родины, вредители да шпионы…
– Но я настоящий шпион, – сверкнул белозубой улыбкой Олекс. – Правда, промышленный…
– Не может быть?! – округлив глаза, изумился Студейкин, поняв вдруг, что это – чистая правда.
– Может, может, – снисходительно потрепал его по плечу завхоз. – Кино про Джеймса Бонда смотрели? Только он за военными секретами охотился, а я – за производственными и научными.
Александр Яковлевич от волнения хватил через край горячего чая, обжёг нёбо, поперхнулся, закашлялся. Олекс добродушно похлопал его меж лопаток.
– Чего вы так удивляетесь? Обычное дело в цивилизованном мире.
– А вы… эк-хе-хе… из какой страны? – охрипшим голосом просипел Студейкин.
– Ну,  скажем так… из англоязычной. Вам, в общем-то, это знать ни к чему. Существует некая… э-э… транснациональная  корпорация, которой стало известно, что где-то на территории России функционирует объект, на котором ведутся научные исследования по интересующей корпорацию  тематике. Кое-какие наводки, где искать этот объект, у меня были. И я, прибыв в Россию, его нашёл. Но по известным вам причинам ни сведений о характере научных разработок, ведущихся в здешней лаборатории, получить так и не смог, ни вернуться восвояси не сумел, оказавшись под стражей. А ведь то, чем занимаются здесь учёные, действительно представляет огромный научный и коммерческий интерес. И если вы мне поможете получить эти сведения… уверен, корпорация не поскупится и заплатит за них приличную сумму.
Студейкин залился румянцем:
– Но ведь это же будет изменой Родине с моей стороны!
Олекс засмеялся раскатисто, искренне:
– Ох, не могу… Это вы от здешних обитателей переняли такую пещерную риторику времён холодной войны? Мир изменился, дорогой Александр Яковлевич. Он стал открытым. И разработки здешней лаборатории не имеют никакого отношения к военно-промышленному комплексу и обороне. Вы что, тупоголовых рабсилов в современных вооружённых силах использовать собираетесь?
– А зачем же тогда эти сведения потребовались вашей корпорации? – хитро прищурился Студейкин.
– Господи! – всплеснул руками Олекс. – А то вы наших буржуев не знаете! Ну, втемяшилось им в голову – искусственно выведенного человека получить! А денег – как у дурака махорки. И заплатить они мне пообещали, если я им эти сведения раздобуду, три миллиона. Сейчас, десять лет спустя, с учётом инфляции, моих… э-э… суточных за этот срок – миллионов пять, не меньше.
– Рублей?! – схватился за голову Александр Яковлевич.
Завхоз снисходительно усмехнулся:
– Долларов, голубчик вы мой, конечно же долларов. Причём учтите: это минимальная, на мой взгляд, цена. Вообще-то я рассчитываю получить процентов на тридцать ­больше.
– Ух ты! – с шумом выдохнул поражённый колоссальной суммой Студейкин. А потом словно в воду ледяную нырнул: – Согласен.
– Ну вот и хорошо, – видя душевные терзания собеседника, успокоил его Олекс. – Да не переживайте вы так! Никакой измены Родине в вашем поступке не будет. А если бы, между нами говоря, и была? Чем вы ей, вашей Родине, так уж обязаны? Тем, что всю жизнь, как всякий интеллигентный человек, провели в нищете? Да ещё угодили сюда, в сталинский лагерь! Ах, кто-то может утверждать, что вины Родины в этом нет! – патетически простёр над головой руки Станислав Петрович. – Ну, не скажите! Ведь это только в такой стране, как Россия, с её дикими пространствами, бездорожьем, известным разгильдяйством её властей и безалаберностью местного населения могли потерять целый концлагерь вместе с зеками и вооружённой охраной! И более того – не обнаружить затем его на протяжении шестидесяти лет! Вы говорите, что здесь, в Гиблой пади аномальную зону искали? Да вся ваша чёртова Россия – сплошная аномальная зона!  И перед этой страной вы, друг мой, чувствуете себя виноватым?!
Александр Яковлевич кивал согласно, но на душе у него кошки скребли.

7.

Резаный, как вор старой закалки, не чуждый благородства, сдержал своё слово: Марципанова блатные не тронули.
Сам пахан занял дедушкин кабинет в штабе, там же и спал, а Эдуарда Аркадьевича определил на жительство в баньку неподалёку.
– Ты, гражданин начальник, там обитать пока будешь, – предупредил он бывшего правозащитника. – Помещенье хорошее, тёплое. Мы тебе туда шконку поставим, стол, тубарь. Печка там, само собой, есть. Будешь, в натуре, как Ленин в Разливе. Тезисы, хе-хе, для моих выступлений писать.
В посёлке вольготно разместились урки, загнав чекистов вместе с семьями и поселенцев-вольняшек за колючую проволоку, в лагерь. Туда же спровадили мужиков-пахарей и сук-активистов. Последних вгорячах собрались было, по давней зоновской традиции, кончить на месте, да одумались вовремя, успев замочить лишь несколько человек: кто-то ведь должен организовывать лагерный быт, следить за порядком да принуждать мужиков к работе!
Он топил смоляными дровами печурку в баньке, шевелил кочергой рубиновые угольки и с тревогой думал о том, сдержит ли Резаный слово, возьмёт ли его с собой, если вообще решится на поход из лагеря, к Большой земле? А то чиркнет финкой по горлу – и вся недолга…
В один из таких томительных своей безысходностью вечеров заявился в баньку посыльный зек, обряженный, впрочем, уже в трофейный полушубок и того же происхождения чекистские хромачи, приказал, сверкнув золотыми фиксами:
– Ты это, начальник, слышь?.. Короче, пошли со мной. Там тебя пахан кличет!
Через несколько минут Эдуард Аркадьевич вошёл в кабинет, некогда дедушкин, а теперь занятый Резаным. Тот сидел, развалясь, за письменным столом, забуревший, лоснящийся от сытости, обряженный в новую матросскую тельняшку и толстую душегрейку-безрукавку на волчьем меху, в тёмно-синих галифе и в белоснежных бурках. По одну руку от пахана дымилась кружка со свежезапаренным чифирём, по другую стояла початая бутылка коньяку и хрустальная  ваза для цветов, выполняющая роль стакана.
Марципанов до сих пор ходивший в драном грязном кителе со споротыми погонами и в диковатого вида раздолбанных башмаках зековского образца, так как щеголеватые хромовые сапоги урки сняли с него в первый же день, чувствовал себя кем-то вроде военнопленного во вражеском окружении.
– А-а, командир! Тебя-то мне и надо! – приветствовал его Резаный. – Садись, не стесняйся. Вот, закуривай, – и подвинул ближе к нему пачку дедушкиных папирос «Герцеговина Флор». – Говно, а не курево. «Беломор» лучше. У меня дед, дело прошлое, на Беломорско-Балтийском канале срок тянул. Там, говорили, и копыта откинул. Знатные папиросы. А нету! Кончились. На складе только самосад и махорка, да и то немного осталось…
Эдуард Аркадьевич сел, взял папиросу, покосился, облизнувшись, на коньяк. Чиркнул золотой зажигалкой, небрежно поданной паханом, и сказал с лёгким раздражением:
– Уходить надо. Зима на носу. Припасы кончаются.
Резаный пыхнул сладковатым дымком, с неодобрением посмотрел на папиросу:
– Может, с махоркой этот табак перемешать? А то никакой крепости, один запах… – Потом перевёл взгляд на Марципанова. – А насчёт того, чтобы уходить… Я, командир, вот что решил. Никуда не пойду. Мне и здесь, в натуре, неплохо.
– А как же… зима… золото? – прошелестел губами обескураженный Эдуард Аркадьевич.
Резаный ощерился, обнажив зубы, теперь сплошь забранные в золотые коронки. Потом, склонившись ближе, сказал вполголоса:
– Про то мы с тобой и перетрём сейчас… Чифирчику хапнешь? Нет? Тогда коньячка? Пей, не стесняйся. Я все ящики со складов сюда, в кабинет, перетащил. Для серьёзных пацанов, гы-гы, вроде нас с тобой. – Он щедро набулькал полную вазу: – На, жахни.
Эдуард Аркадьевич ломаться не стал, ахнул посудину на одном дыхании, утёр губы ладонью:
– Крепкий, ч-чёрт!
– Во-о, зато базар теперь душевней пойдёт, – кивнул пахан, одобряя. А потом продолжил, понизив голос: – Я, командир, насчёт ухода вот как кумекаю. Чё мне там, в натуре, на твоей Большой земле делать? Здесь – моя власть. Что хочу, то и ворочу. Опять же золотой запасец имеется, людишки все под рукой… Как король, блин, на именинах…
– С золотишком-то и на Большой земле можно себе не жизнь, а вечный праздник устроить, – осторожно заметил Марципанов.
– Или вечный покой! – хохотнул Резаный. –  Места у вас там незнакомые мне. А я, хотя человек и рисковый, но арестант здравый. Рано мне на Большую землю идти. Осмотреться надо сперва, разведку там провести…
– Я готов! – загорелся надеждой правозащитник. – Всё разведаю, вернусь и доложу в лучшем виде!
Пахан покосился на него, хмыкнул:
– Шустрый какой. Видел я таких шустряков…
– Прошу мне поверить! – горячился Эдуард Аркадьевич. – Я слово своё сдержу. Мамой клянусь.
– Если б я всем на слово верил, то давно бы в ящик сыграл, – хмуро прервал его Резаный. – Одного я тебя, конечно, не отпущу. Во-первых, потому что один не дойдёшь, заблудишься. А во-вторых, если вдруг даже и дойдёшь – хрен вернёшься. Меня мамка в детстве хотя и ножом по харе полоснула, но головой об пол не била. Так что соображаю покедова… А потому подберу я тебе парней человек пять-шесть, из самых верных своих кентов. С ними и двинешься. Заряжу вас золотом – сколько унести сможете. На Большой земле ты моих пацанов приветишь, легализуешь, ксивы им выправишь верные, с правильными людьми из блатного мира сведёшь. А дальше уж их забота. Закупят жратвы и организуют её доставку.
– А я?
– А ты в городе останешься. Полномочным моим представителем на Большой земле. Будешь гонцов от меня со ржавьём встречать, сам без навара тоже, естественно, не останешься. Если всё ништяк пойдёт, глядишь, и я подгребу. Ну а ежели что не так… Учти: под землёй достану и выпотрошу.
– Учту, – замороченно кивнул Эдуард Аркадьевич.
– То-то же. Тебя мои парни, в случае чего, на запчасти вмиг разберут и по горшкам разложат. Печень – в один, сердце – в другой, мозги – в третий…
– Да я… Да ни в жизнь…
– Ладно, ладно, – махнул на него рукой Резаный. – Иди, готовься к походу. А завтра я к тебе корешков своих подгоню. Научишь их, как на воле себя вести, какой прикид одеть, как базар с народом вести… Они ж, в натуре, всю жизнь в тюрьме, понятий ваших не просекают….
– Это не проблема! – светясь счастьем от осознания возможности скорой встречи с домом, вскочил Марципанов. – На воле сейчас бывших зеков полно, по телеку – сплошной блатняк, криминал. Так что ни повадками, ни базаром твои урки особо среди прочего люда не выделятся. Хотя подучить, конечно, малость придётся…
А про себя окрылённо решил: «Мне бы до города только добраться. Там я кентов твоих первым встречным ментам заложу. Только золотишко вначале из них повытрясу. И хрен вы меня потом найдёте! С деньгами-то, известно, мне и сам чёрт не брат!»


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1.

При въезде в краевой центр на стационарном посту ГИБДД лесовоз тормознули. Лениво козырнув, милицейский сержант – в бронежилете, с автоматом АКСУ на груди, поднявшись на подножку, привычным движением распахнул дверцу кабины. И застыл с открытым от удивления ртом, уставясь на странного пассажира в полосатой изодранной в клочья униформе.
– Эт-то что ещё за клоун?
– Да зек беглый, – словоохотливо пояснил водитель. – Добровольно сдаваться едет.
Милиционера будто ветром с подножки сдуло. Отпрыгнув, он передёрнул затвор, повёл стволом в сторону Фролова:
– А ну, выходи! Руки за голову!
Капитан, по опыту зная, что пускаться в объяснения в такой ситуации бесполезно, подчинился безропотно. Благодарно кивнув на прощание водителю, вылез из кабины и послушно сложил на затылке обе руки.
– Шагай к посту! – приказал сержант, держа его под прицелом.
Фролов пошёл, нетвёрдо ступая затёкшими от длительной езды в кабине ногами.
– Садись! – доведя арестанта до стен застеклённой будки поста, скомандовал милиционер, а сам позвал в распахнутое окошко напарника.
– Побегушника поймал! Звони в УВД, пусть опергруппу пришлют! – А потом обратился к задержанному, продолжая держать его на мушке: – Ну и откуда ты сдёрнул, мужик? Из какой колонии?
– Из лагеря. В тайге, – глядя себе под ноги, буркнул, не вдаваясь в подробности, капитан.
Сержант оказался дотошным службистом:
– Знаю, что из тайги. Ты мне номер зоны скажи. У нас пятнадцать колоний в крае. Надо им тоже сообщить. Странно только, что у нас ориентировки из УФСИН по побегушнику не было. Обычно они, если побег, сразу сообщают, перекрывают автотрассы, вокзалы, на дорогах посты выставляют. А сейчас тихо. Может, они тебя ещё не хватились? Или ты вообще не у нас сидел, а в соседней области?
Фролов молчал, понимая, что объяснить всё случившееся с ним в двух словах будет весьма затруднительно. А милиционер вдруг засомневался:
– И роба на тебе какая-то странная. Полосатики только на пожизненном режиме, а оттуда ещё никто не сбегал… Да и полоски у них на одежде поперёк идут, а не вдоль. Ты, часом, не из больницы в пижаме драпанул? Психиатрической? Может, тебе доктора вызвать?
Капитан упрямо тряхнул головой:
– Говорю же – из лагеря. Только не нынешнего, а сталинского ещё… О нём здесь не знает никто…
Милиционер озарённо кивнул:
– Ну теперь ясно… – И крикнул напарнику: – Скорую помощь тоже вызывай! Психиатрическую бри­гаду!
Фролов обречённо вздохнул. А потом пояснил сержанту:
– Я вообще-то капитан милиции. На спецзадании был. Но документов у меня, естественно, нету. Психиатров не надо. Лучше полковнику Титаренко из УГРО про меня сообщи. И сигареткой угости, не жадничай.
– Щас генерал к тебе приедет. В белом халате, – пообещал милиционер. Но сигарету всё-таки дал, не подходя близко, бросив её на землю перед задержанным.
Фролов усмехнулся горько:
– И зажигалку кидай. Я человек не гордый. Такого, брат, насмотрелся… Крыс и лягушек жрал. Так что мне не в лом и окурок с пола  поднять. А за сигаретку спасибо…
От первой же затяжки у него закружилась блаженно голова и зашумело в ушах. Сидя на корточках и покуривая, увидел краем глаза, как подкатил к посту милицейский «форд». Из него вышел знакомый старший лейтенант из дежурной части. Фамилии его капитан вспомнить не мог, зато он, присмотревшись, узнал Фролова:
– Никита?! Ни хрена себе! Ну и видок у тебя… Откуда ты взялся?
– Звони полковнику Титаренко. Он в курсе.
– Ну дела… – покачал головой старлей и бросил сержанту: – Да наш это человек, опер из уголовного розыска. Так что кончай его автоматом пугать. А то стрельнёшь ещё ненароком! – И, достав мобильник, принялся названивать в УВД.
Через пять минут капитан уже расположился на заднем сиденье милицейского «форда» и закрыл в изнеможении глаза.
– Сейчас куда? В управление? – поинтересовался старлей.
– Домой, – выдохнул Фролов. – Надо же переодеться, грязь с себя смыть. Оклемаюсь чуток, утром начальству сам доложу. Главное, что задание я выполнил…
Сидевший впереди, рядом с водителем, старший лейтенант сочувственно посматривал на отражение измождённого оперативника в зеркале заднего вида. Ничего себе задание! Так измахрячило мужика, что сам на себя не похож!

2.

– Чёрт знает что! – выслушав доклад полковника Титаренко, поджал губы генерал Березин. – Лагерь… сталинисты… бред какой-то. Может, этот ваш… как его?..
– Капитан Фролов!
– Во-во, Фролов… пропьянствовал эти два месяца в какой-нибудь деревушке с тунгусами, допился до белой горячки?..
– Никак нет! – твёрдо вступился за своего сотрудника начальник УГРО. – За него я ручаюсь. Прирождённый опер, опытный, добросовестный. Хотя поверить в то, что он изложил в своём рапорте, согласен, трудно. А вот курьер, которого с золотыми слитками здесь, в краевом центре, в июле убили – реальность!
– Где рапорт Фролова?
Полковник с готовностью протянул генералу стопку исписанных густо листочков.
– Опять от руки! – поморщился начальник УВД. – Каменный век! Есть же требования, предъявляемые при осуществлении делопроизводства. Ну почему не набрать на компьютере текст? Я что, должен сейчас всё бросить и его каракули полдня разбирать?
– Виноват, товарищ генерал! – хмуро набычился Титаренко. – Капитан Фролов, едва вернувшись с задания, всю ночь дома рапорт писал. А утром – ко мне с докладом. Я ознакомился – и сразу к вам… Не успели.
Березин швырнул небрежно рапорт назад полковнику:
– Заберите, оформите, как положено, – в виде отпечатанного документа. И впредь не суйтесь ко мне с подобными… филькиными грамотами!
Начальник УГРО привстал, закипая. Лицо его пошло крупными пятнами:
– А это и есть оперативный документ! Первостепенной государственной важности! Речь идёт о… я даже затрудняюсь определить юридически… об активно действующем на территории края организованном преступном вооружённом формировании, захватившим… занимающимся похищением людей! И ведущим добычу золота в промышленных масштабах – опять же в обход закона! А вы – филькина грамота…
Березин почувствовал, что перегнул палку, изобразил на лице озабоченность:
– Не надо меня учить, что важно, а что нет, товарищ полковник. Хотя я… э-э… признаю, что выразился не точно. Я имел в виду, что мы должны особо тщательно задокументировать всё по этому делу. Шутка ли – незаконная вооружённая группировка! Прогремим на всю страну! А вы, спросит меня руководство, товарищ генерал милиции, куда смотрели? Поэтому я сейчас вас спрашиваю: куда вы смотрели, полковник?
– Так мы ж эту группировку и выявили…
– Почему только сейчас? Так поздно? Сколько, напомните, этот лагерь, если верить вашему оперу, существовал, золото добывал да граждан российских похищал, незаконно удерживал? То-то! И сказать нечего! А потому оформите все документы по этому делу, как положено. Под грифом «совершенно секретно». И никому ни слова. Оперу своему… Фролову, прикажите, чтоб не болтал.
– А прокуратура? Мы же обязаны её проинформировать.
– Я сказал – никому. Мне надо подумать и принять решение по этому делу – кому доложить и в какой форме. Свободны. Работайте, – начальник УВД махнул рукой, отпуская полковника.
Глядя вслед подчинённому, генерал поморщился негодующе: опять вырядился в гражданский костюм, затрапезный, производства местной швейной фабрики. А ещё начальник ведущего подразделения! Плебей. Отрастил живот, воняет табаком, как урна в курилке. Небось дома разгуливает в китайском спортивном костюме, выпятив голое пузо. Никакой выправки, подтянутости, тьфу! На пенсию в шею надо гнать всю эту старую гвардию! И вздохнул вслух:
– Господи, с кем работать приходится!
Посидел за столом, устало прикрыв глаза. Подумал озарённо: может, должность себе поприличнее подыскать? Например, начальника управления Федеральной регистрационной службы. Непыльно, без нервотрёпки, денежно. Или, наплевав на всё, в депутаты Госдумы податься. Что, Сохатый не найдёт денег, чтобы место проходное в списке партейки хоть какой-то купить? В какой – без разницы, лишь бы зарплату платили… Телекамеры, журналисты с микрофонами, интервью: по поводу последних предложений президента я думаю так… А вот решение правительства по этому вопросу считаю несвоевременным… Переговорить, что ли, с Сохатым? Но, увы. Об этом лучше не заикаться пока. Не для того Переяславский его в начальники УВД протащил, генералом сделал, чтобы он подвёл в самый нужный момент, в кусты метнулся. А для того чтобы он, Щуплый, старый кореш, милицейскую поддержку ему на краевом уровне обеспечил. А депутаты прикормленные, с потрохами купленные, у Сохатого и без него есть – и в Госдуме, и в Законодательном собрании региона, и в горсовете. И вакансий там пока не предвидится. Разве что конкуренты по бизнесу вдруг отстреляют кого…
«А может, сдать Сохатого с потрохами? – сверкнула вдруг в голове крамольная мысль. – Отличиться на фронте борьбы с коррупцией? Глядишь, и в министерстве отметят. А то и в самом Кремле. Дескать, вот начальник УВД, рыцарь правопорядка, не побоялся и первого вице-губернатора повязал!»
Березина передёрнуло. Он даже оглянулся тревожно – не подслушал ли кто его мысли. Такой номер с Сохатым никак не пройдёт. Были, конечно, те, кто пытался местного олигарха Переяславского на крючок подцепить, да все вышли. Царствие им, как говорится, небесное. Нового краевого прокурора прислали – здоровый мужик, кровь с молоком, по утрам десять километров трусцой пробегал, а как начал под первого зама губернатора копать – и на тебе. Инфаркт миокарда, скоропостижная смерть. И главное, непонятно с чего. Может, выпил не то да не тем закусил – вот в артерии тромб, не приведи господи никому, и застрял. Но криминальной подоплёки в кончине прокурора установлено не было. Как и в автомобильной аварии, унёсшей жизнь начальника управления антимонопольной службы. Только-только начал он шерстить автозаправки да завод нефтеперерабатывающий, принадлежащий Артуру Семёновичу Переяславскому, на предмет завышения цен на бензин и дизтопливо для селян в период посевной – и на тебе. Заурядное ДТП, а ретивый чиновник – в лепёшку… И это не считая более мелкой рыбёшки, всплывшей кверху брюхом в мутной воде, взбаламученной в ходе попыток ухватить за жабры крупную рыбину – олигарха… И генерал Березин, если ещё раз хотя бы подумает эдак же, наверняка в мгновение ока пополнит собой скорбный краевой мартиролог безвременно почивших в бозе…
Он потянулся к трубке телефона, набрал номер, дождался гудка, осведомился вежливо:
– Артур Семёныч? Березин. Есть новости. Так я подъеду? Хорошо. Через час.

3.

Удивительно, но Сохатый отнёсся к истории похождений опера в тайге, наскоро пересказанной генералом и самому начальнику УВД опять показавшейся в этом пересказе абсурдной, нелепой выдумкой, крайне серьёзно.
Выслушав один раз, он велел повторить, уже в более полном варианте, и живо интересовался деталями. Березин даже пожалел, что не прихватил с собой рапорт Фролова – чёрт бы с ним, что от руки, зато там наверняка содержалось больше подробностей.
– Тэ-ек, – подытожил услышанное Переяславский, – а ведь это многое проясняет! Ты знаешь, как добывают золото?
– Ну-ну… в общих чертах, – замялся тот. – В руслах рек вроде бы, на берегах намывают…
– Не густо, – усмехнулся Сохатый. – Пойдём-ка присядем.
Разговаривали они, прогуливаясь по усыпанной примёрзлой листвой аллее обширного ухоженного сада, разбитого вокруг трёхэтажного особняка – резиденции вице-губернатора. Тот указал на деревянную, увитую завядшим от холодов плющом беседку в дальнем конце аллеи. А когда сели на сухие, заботливо застеленные мягкими подушечками скамьи, Переяславский продолжил:
– Действительно, золотой песок моют на реках. А задумывался ли ты над тем, откуда драгметалл туда попадает?
– Ч-чёрт его знает, – растерянно пожал плечами Березин. – Из земли… То есть, я имею в виду, из почвы…
– Из пород скальных, которые водой размываются, в реки золото попадает. Так вот, малограмотный друг мой, золота довольно много на планете, но оно рассеяно повсюду по земной коре. И даже в воде. Например, в одном кубическом километре морской воды его содержатся целых пять тонн! Золото находится в гранитах, в кварцевых жилах, где образуются большие скопления этого металла. А при разрушении гранитов и кварцевых жил золотые крупинки попадают в россыпи, отлагаются в песках. И то, что находят и намывают оттуда старатели, – всего лишь крохи с барского стола настоящих богатейших месторождений. А вот их-то как раз известно немного. И, судя по всему, твой опер наткнулся в Гиблой пади именно на такое.
– Ну хорошо, в это я могу поверить, – согласился генерал. – Но лагерь, оставшийся ещё со сталинских  времён… Гораздо более вероятно, что месторождение  с давних пор, допускаю, оседлала какая-то нелегальная артель, выковыривает золотишко… из гранитов, ты говоришь? – и сбывает партиями здесь, на Большой земле. И порядки в той артели, вполне возможно, царят действительно лагерные. Может быть, и подневольный труд там используют – мало ли знаем мы случаев современного рабства? Заманивают мужичков под обещание крупных заработков в тайгу, а потом держат насильно и не платят им ни хрена. Обычное дело! Нам остаётся добраться до тех, кто всё это организовал, взять с поличным и прихлопнуть эту незаконную лавочку. В чём проблема?
Сохатый покачал головой укоризненно:
– Нет, недорабатывают ещё наши органы! Вы, товарищи милиционеры, заформализированы, забюрократизированы, а потому часто бьёте по хвостам, видите только то, что на поверхности лежит и всем доступно! А вот мы, капиталисты, в отличие от вас, государевых слуг на твёрдом жалованье, порасторопнее будем. Ведь у нас, буржуев, – как потопаешь, так и полопаешь. Так вот, по моим сведениям, золотишко то не артель добывает, а серьёзная промышленная структура. Знаешь, сколько драгметалла они только сюда, в краевой центр, за год перегоняют? От пятидесяти до ста кило! А что взамен берут? Не деньги даже – жратву, оборудование, ткани – причём вагонами. Чая, например, тонну. Сахара – девять тонн. Сколько, по-твоему, чая с сахаром артель может за год выпить?
Березин потёр лоб недоверчиво:
– Да уж, масштабы… Но если ты, Артур Семёнович, про то знаешь, что ж сам-то не занялся этими… подпольщиками? У тебя и разведка, и пехота своя есть, причём ещё неизвестно, какая структура сильнее – твоя, частная, или моя, милицейская…
– Хороший вопрос, Щуплый. И я такую задачу перед своим ЧОПом поставил. Ещё несколько лет назад. А только не вышло у них ни хрена. Вычислили они, кто здесь, в краевом центре, золотишко то принимает, а потом на него закупки товара осуществляет. Взяли того мужичка. Уж и так, и эдак его обрабатывали… профессионалы, ты ж знаешь. А он молчал, как партизан. Так, ничего не сказав, и помер. От острой сердечной недостаточности. Но получателей груза, на нелегальное золотишко закупленного, ребята мои отследить смогли. Вагон с товаром – ширпотребом, хренотенью разной – до Острожского района дошёл. Там его в соответствии с документами для буровиков из нефтеразведки, на узкоколейку перегнали. И ещё сотню километров по тайге волокли. А потом рельсы кончились. И машинист, как ему в маршрутном листе предписывалось, этот вагон там оставил. Дескать, геологи подъедут попозже и сами всё выгрузят. А порожний вагон можно через недельку забрать. Чужих в той глухомани таёжной нет, доставка проплачена, а железнодорожникам какая разница? Сделали, как велели. Ну, мои орлы там засаду организовали. Дело поздней осенью было, подмораживало уже. Ждём день, другой – тишина. Никто на связь не выходит. Послали туда подкрепление. И что они, по-твоему, обнаружили?
– Что? – подался к собеседнику генерал.
– Вагон пустой и вокруг – ни души. И чоповцы мои, два человека, что наблюдение вели, с тех пор как в воду канули. И то, что твой опер доложил, теперь многое объясняет…
– А местные жители что говорят? Может, видели чего или слышали?
– Да нет там никаких местных жителей, – сжал кулаки Сохатый. – Официально нет. А теперь, выходит, что есть. И в немалом числе…
Он замолчал, задумался, устремил взгляд, пронизывающий пространство, туда, где за сотни километров отсюда, в тайге, скрывается неизвестный лагерь, а главное – богатейшее месторождение золота…
А минуту спустя, будто очнувшись, приказал генералу:
– Ты вот что. Заставь этого своего опера подробный отчёт составить. С приложением топографических карт. И чтоб обязательно свои соображения изложил насчёт численности этих бериевцев недобитых, их вооружения, боеспособности…
– Экспедицию будешь снаряжать? – понимающе хмыкнул Бе­резин.
– Обязательно, – подтвердил Переяславский. – Вместе с тобой пойдём. Ты – законность на той территории восстанавливать, я – месторождение изучать.
– А как же… непролазные топи?
– А мы в них и не полезем. Вертолёты на что?
– Понял, – с готовностью кивнул генерал. – Прикажете отряд быстрого реагирования подключить?
– На хрена нам он? – в недоумении поднял брови Сохатый. – Своими силами обойдусь. Неужто мои чоповцы, все сплошь в горячих точках обстрелянные, которым я по пять тысяч долларов в месяц плачу, каких-то энкавэдэшников замшелых не сделают? Да и огласка лишняя нам не нужна, внимание прессы, общественности… Не знал никто про это месторождение столько лет, пусть и дальше не знает. А ты… – задумчиво посмотрел он на Березина, – опера того, что там побывал, с собой возьми. Пусть нас проводит.
– А как же... огласка? – поинтересовался генерал. – Вдруг этот Фролов потом, после операции, язык распустит?
Переяславский небрежно махнул рукой:
– Да не думай ты сейчас о таких мелочах. Нам главное на месторождение выйти. А там сориентируемся и определимся – и по запасам золота, и по его разработке,  и по свидетелям…

4.

Вице-губернатор края Артур Семёнович Переяславский никогда не действовал наугад. Он всегда считал, что деньги трудом следует зарабатывать. А большие деньги – это большой труд, причём постоянный, круглосуточный, не оставляющий времени ни на полноценный отдых, ни на увлечения и глубокие душевные привязанности.
Вот и предстоящую операцию в Гиблой пади он разрабатывал долго и тщательно.
Получив от Березина ксерокопию рапорта капитана Фролова – толстенькую пачку в полсотни написанных от руки страниц, – он не скривился, подобно генералу, а скрупулёзно прочёл, да не один раз, делая пометки жёлтым маркером в особо важных и интересных местах. А потом приказал своей службе бе­зопасности провести разведку предполагаемого места высадки.
Попытки сфотографировать с воздуха этот участок тайги не увенчались успехом. Болотистая, заросшая хвойными деревьями местность, протянувшаяся на две сотни километров с севера на юг и на полторы сотни с запада на восток, выглядела с воздуха дикой и абсолютно необитаемой. На увеличенных снимках отчётливо просматривались чахлые деревца, перемежающиеся озерцами и лужами чистой воды, утыканной болотными кочками, словно трясина затянула здесь целый верблюжий караван, заросли камыша и ещё какой-то растительности.
Пришлось по своим каналам раздобыть распечатки фотографий со спутника. И вот здесь-то, когда головастые специалисты просканировали изображение глухой тайги, обработали его и пропустили через компьютерные программы, рапорт Фролова получил вполне наглядное подтверждение.
В самом центре Гиблой пади, там, где окрестные болота отступили чуток, а сквозь море загустевшей тайги прорезались, словно необитаемые острова, вершины сопок, съёмка в инфракрасном диапазоне отчётливо зафиксировала несколько крупных, километров в пять-шесть, проплешин в лесном массиве, и на этих участках удалось различить очертания строений – предположительно жилых зданий и производственных корпусов.
– Есть! – хлопнув раскрытой хищно ладонью по чёрно-белым, с мутным изображением фотографиям, удовлетворённо воскликнул Сохатый. И полюбопытствовал у доставившего снимки специалиста по космическим съёмкам: – Что ж раньше-то этих тихушников обнаружить не смогли?
Специалист пояснил доверительно, что неизвестный посёлок и прилегающая к нему территория, словно гигантской камуфляжной сеткой, были затянуты спроецированным над поверхностью в небо голографическим изображением всё той же бескрайней и монотонной тайги.
– Интересное кино получается, – заметил он увлечённо. – Подобных технологий проецирования голографических рисунков в огромных многокилометровых масштабах с целью маскировки в научных источниках, в том числе и военных, ещё не описано.
– Вот и разгадка всех инопланетных чудес, – хмыкнув, сказал Переяславский Березину, когда они остались наедине. – А то мне мои ребята, изучая район, справочку по работам уфологов и ловцов прочей чертовщины составили. Так вот, у них  Гиблая падь давно считается аномальной зоной, вроде Бермудского треугольника. Те, кто забредал туда, огни видели блуждающие, людей необычных каких-то… Но, самое главное, народ там пропадает частенько…
– Так сам же говоришь – болота, – пожал плечами Березин. – Долго ли в трясине сгинуть?
Сохатый достал отпечатанную на нескольких страничках справку.
– Вот, товарищ генерал, послушай. У милиции руки не дошли, а мои ребята случаи пропажи людей в Острожском районе за последние двадцать пять лет изучили и проанализировали. И вскрылась ошеломляющая статистика. Сколько, ты думаешь, за этот период там сгинуло?
– Ну… много, наверное.
– У меня точные сведения, – вице-губернатор ткнул в листок холёным наманикюренным пальцем. – За этот период в соседнем Покровском районе пропало без вести двадцать семь человек, в Нижнекаменском ушли в тайгу и не вернулись двадцать четыре, а в Острожском – двести сорок шесть! Только в этом году там кануло без следа уже девять!
– Надо же! А мне никто не докладывал, – удивился Березин.
– Да их никто и не искал, – заметил Переяславский. – Вернее, в розыск объявили только семь человек – местных жителей. Но списали их исчезновение на коварство болот. Остальные пропавшие – пьянь, шантрапа без роду без племени, сезонные рабочие,  лесозаготовители, шишкобои из числа бродяг. Вот тебе и постоянное пополнение лагерного контингента, о чём Фролов пишет! Ещё сотни две человек, пропажи которых и вовсе никто не заметил, не зафиксировал, – заезжие охотники, бомжи –  наверняка попали туда же за четверть века. Или вот ещё: устные свидетельства неких промысловиков, которые уфологи в 1987, 1993 и недавно совсем, в 2009 годах записали. И в них – внимание! – зафиксирован некий поезд-призрак, который пёр два-три товарных вагона прямо через болотную топь. Тащил их паровоз-«кукушка», не гудел, пыхтел только тихонечко да на стыках рельсов постукивал… Но, поскольку мы с тобой в мистику, привидения разные, в том числе и принимающие вид железнодорожного состава, не верим, остаётся предполагать, что поезд – тот самый, что мои чоповцы несколько лет назад в тайге проморгали. А в милицейских архивах обнаружены сведения…
– Ты и до них добрался? – ревниво спросил генерал.
– Мы же, в отличие от ментов, профессионально работаем! – с подначкой хохотнул Сохатый. – Так вот, в твоём ведомстве обнаружено закрытое уголовное дело по факту нападения на поисковую группу чоповцев нефтяной компании неустановленных вооружённых лиц! Сотрудники ЧОПа в количестве пяти человек вели розыск пропавшей бригады буровиков из нефтеразведки. И вдруг наткнулись на группу неизвестных, открывших по ним огонь из автоматического оружия! Около получаса шёл бой, один частный охранник был тяжело ранен и позже скончался в больнице. Нападавшие скрылись так же внезапно, как и появились…
– Да мало ли по тайге бандюганов шастает! – в сердцах воскликнул Березин. – Сейчас и автомат не проблема.
– Но чоповцы утверждают, что нападавшие на них люди, минимум трое, были одеты в военную форму устаревшего образца! – выложил последний козырь Переяславский. – Но твои менты-тетери ничего, естественно, на месте преступления не нашли, и дело то аккуратно прикрыли.
– Чёрт знает что!  – ругнулся генерал.
– Чёрт знает  наверняка, – согласился Сохатый. – Но и мы с тобой теперь о многом догадываемся!

5.

После затяжной командировки Фролову предоставили десятидневный отпуск, но толком отдохнуть так и не дали. Три первых дня дёргали в управление, заставляли вспоминать всё новые и новые подробности его приключений, которые тщательно фиксировали на бумаге. Его даже свозили в музей УВД, где предъявили для опознания мундиры сотрудников НКВД-МГБ тридцатых – пятидесятых годов и образцы их табельного оружия.
Капитан без труда узнал синие галифе, тёмно-зелёные кители со стоячим воротником и фуражки – с тёмно-синим у МГБ верхом и краповым околышем. Именно в такой форме, с погонами, введёнными в 1943 году, и щеголяла вохра в таёжном лагере.
Беседовал с Фроловым, уточняя детали, всегда один и тот же человек в штатском, которого генерал Березин отрекомендовал как сотрудника Следственного комитета при краевой  прокуратуре – высокий, крепкий блондин лет сорока с прозрачно-голубыми, заледеневшими будто, глазами. Капитана, правда, насторожило, что прокурор носил скрытно под пиджаком пистолет – ребята из этого ведомства только в телесериалах с оружием бегают, а в реальной жизни всё больше с авторучкой да клавиатурой компьютера дело имеют, но Следственный комитет – структура новая, и кто знает, что у них там за порядки?
Разговоры с прокурором напоминали больше допрос – вежливый, тактичный, но чрезвычайно въедливый, изматывающий душу, сеющий в ней смутное беспокойство.
С кем бы то ни было ещё делиться информацией о пережитом и увиденном в ходе таёжной эпопеи Фролову категорически воспрещалось. Даже полковника Титаренко отодвинули от этого дела. Шеф оперативников ходил злой, раздражённый, но на капитана смотрел с сочувствием.
На исходе восьмого дня кратко­срочного отпуска Фролову передали приказ начальника УВД: экипироваться для дальней командировки, взять с собой личное оружие, смену белья, продукты питания на одни сутки. Форма одежды – гражданская, походная. Все дальнейшие инструкции – по прибытии на место.
Жена, привычная к скорым сборам и долгим отлучкам супруга, безропотно приготовила ему шерстяной свитер, джинсы, тёплую куртку на синтепоне и вязаную шапочку с надписью русскими буквами ­«Адидас».
Всё это к назначенному часу капитан безропотно напялил на себя, присовокупив рюкзак с запасными портами и сухпаем, натянул удобные унты на собачьем меху и, чмокнув жену в щёку, вышел из подъезда своей крупнопанельной пятиэтажки на улицу.
Точно в назначенный час подкатил джип. Со стороны переднего пассажирского кресла опустилось боковое стекло. Блеснул колко льдинками глаз давешний прокурорский следователь:
– Капитан Фролов! Здравствуйте. Садитесь.
Устроившись на заднем кресле, милиционер втиснул под ноги рюкзак и расстегнул, чтобы не запариться в тёплой машине, куртку.
За окошком ещё не рассвело. По пустынному в ранний утренний час шоссе ветер гнал волнами позёмку. Через четверть часа езды джип свернул с городской магистрали на неприметную просёлочную дорогу и ещё долго скакал по ухабам, пока не вырулил на скрытую грядой сосен вертолётную площадку, щедро залитую огнями прожекторов.
Здесь уже притулилось с десяток легковых автомобилей, несколько микроавтобусов, а в центре площадки высились, раскинув лопасти, три толстопузых, похожих на гигантских вислоухих кроликов, вертолёта. Возле них выстроилось с полсотни одетых в бело-коричневый камуфляж бойцов.
Намётанным глазом Фролов сразу заметил, что экипированы они серьёзно. Увешаны автоматами с оптическим прицелом, подсумками с боезапасом, средствами связи. Определённо спецназ. Но, судя по незнакомым лицам, явно не милицейский.
Поодаль стояли трое, и среди них – начальник УВД Березин. Выйдя из машины, следователь прокуратуры кивнул в их сторону, и капитан, волоча рюкзак, направился к троице, бывшей здесь явно за командиров.
– Товарищ генерал, капитан Фролов… – шагнув к руководству, начал было докладывать он по всей форме, но Березин только поморщился досадливо:
– Оставьте эти формальности, капитан. Держитесь рядом, со мной полетите…
– По машинам! – раздалась команда, и бойцы, позвякивая снаряжением, трусцой побежали грузиться в вертолёт.
– А вы – со мной! – властно приказал высокий горбоносый начальник в камуфляже, и Фролов не без удивления узнал в нём вице-губернатора края Переяславского. Видно было, что именно он руководит операцией.
«Во что же я влип?» – с тревогой подумал капитан. Но времени выяснять что-либо не осталось совсем. Березин с Переяславским уже пошли к флагманской машине, холодноглазый прокурор («Да имеет ли он вообще отношение к прокуратуре?» – засомневался теперь милиционер.) прошествовал следом, пришлось поспешить и Фролову, прихватив свой тощий рюкзак.
Неловко забравшись по дюралевой лестнице, он, с трудом ориентируясь в полумраке, приткнулся на свободное место, зажатый с двух сторон угрюмыми, остро пахнущими ружейным маслом и пороховой гарью бойцами.
Вертолёт взвыл двигателем, лопасти заухали, набирая обороты, потом зарокотали надсадно, и Фролов почувствовал, как, качнувшись, машина оторвалась от земли, устремилась ввысь, унося его в своём чреве в таёжное поднебесье, туда, в лагерный ад, куда капитану возвращаться никак не хотелось.

6.

Бывший майор-спецназовец, а ныне старший инспектор оперативного отдела частного охранного предприятия «Цезарь», подчинявшегося лично Переяславскому, Игорь Беляев десантировался в Гиблую падь за два дня до подхода основных сил.
Опыт войскового разведчика, полученный в горных районах Чечни, пригодился и в мирной жизни. С очень существенной, правда, разницей: те деньги, которые платило государство офицеру за полугодовую опасную командировку в горячую точку, в ЧОПе Переяславского он получал за месяц. За нынешнюю вылазку ему обещали по три тысячи долларов в сутки. Крутые бабки, считай, у него в кармане. Зря его пугали при инструктаже. Здешние аборигены по сравнению с чеченскими боевиками – натуральные лохи. Второй день ползает он вокруг этой непонятной, спрятанной в непролазной тайге, конторы, а серьёзной охраны так и не встретил. И не то что серьёзной – вообще никакой. А стращали – здесь, дескать, службу несут профессионалы высокого класса…
Он опустился на парашюте ночью километра за три от обозначенного на карте местонахождения изучаемого объекта. Приземлился удачно, запутавшись куполом в верхушке не слишком высокой сосны. Сломал несколько сучьев, ободрал о них бока, распоров комбинезон, но всё могло сложиться гораздо хуже. Ночной прыжок на тайгу, вслепую… Поболтавшись над невидимой землёй, рисковать не стал. Раскачавшись маятником на стропах, дотянулся до ветвей, добрался по ним до ствола и только потом, щёлкнув ножом, освободился от парашюта.
Осторожно, держа на боевом взводе с включённым лазерным прицелом автоматическую снайперскую винтовку «Винторез» с глушителем, спустился к основанию дерева. Почувствовав под ногами твёрдую землю, упал мгновенно ничком, напряжённо вслушиваясь в ночной шум тайги.
Выждав так, замерев, полчаса и не услышав ничего, кроме шороха ветра в кронах сосен над головой, позволил себе чуть расслабиться. Включил подствольный фонарик, обвёл тонким лучом пространство вокруг. Как и предупреждали – болото. Подмёрзшее, но опасное, с крытыми снежком полыньями. Но это не страшно. Не пуля снайпера, в конце концов. Не так фатально. Учили его в своё время по трясине ходить. Но лучше днём, а не ночью. Наряду с умением стрелять без промаха, совершать многочасовые марш-броски с полной боевой выкладкой, нейтрализовывать бесшумно противника, действуя ножом и удавкой, маскироваться и ориентироваться на местности натренировали его в разведшколе и терпеливости, стремлению не суетиться попусту, а расслабляться и отдыхать, когда подворачивается такая возможность. А потому он, достав из рюкзака непромокаемый плащ, завернулся в него, лёг на сухое, подмороженное место и уснул до утра, обхватив себя за плечи руками, поджав к животу колени, чтобы сохранить тепло стылой октябрьской ночью.
Утром, продрогнув изрядно, майор плотно перекусил, достав из компактного рюкзака бутерброд со свиным шпиком, заел двумя батончиками «Марса», запил обеззараженной с помощью бактерицидной таблетки болотной водой и, срубив ножом крепкую двухметровую жердь, отправился в путь.
Несколько раз, проломив неверный ещё лёд, он ухал в трясину по пояс, но через час такой мучительной, с кочки на кочку, ходьбы выбрался на твёрдую почву. Тайга здесь стояла стеной. Было тихо. На земле, присыпанной первой порошей, отчётливо читались следы зайца, белки и тетерева, а вот человеческих, слава богу, не просматривалось.
Укрывшись за огромной пихтой, рухнувшей так, что вывороченные корни размером с избу надёжно скрывали от нечаянных взоров, майор вновь устроил привал. Подсушил на жарком, бездымном почти костерке нижнее бельё и берцы, сменил шерстяные носки. Потом долго разглядывал в бинокль опушку леса, стремясь вычислить затаившийся в буреломе «секрет». Однако никаких признаков  такового не обнаружил. Сориентировавшись по карте и компасу, осторожно пошёл по тайге, ступая так, чтоб ни одна ветка не хрустнула.
Его предупреждали, что на дальних рубежах километрах в двух от объекта могут быть замаскированные посты. Он даже нашёл один такой – определил по едва видимой под снежком, но утоптанной плотно тропинке, и место, где хоронился боец, вычислил – под елью обнаружил окопчик, закамуфлированный свежесрубленным лапником, а в нём – следы долгого пребывания тех, кто сидел в «секрете» – окурки «козьих ножек», старый погон, пару стреляных, тронутых от времени зеленью, гильз от винтовки Мосина калибра 7,62. При этом очевидно было, что пустовал окопчик недели две-три, не меньше. Слой снега на дне лежал прочно и не отличался толщиной от пороши вокруг – видно было, что его давно не топтали.
С интересом рассмотрев погон – от гимнастёрки старого образца, с красными сержантскими лычками, майор хмыкнул многозначительно и пошёл, ориентируясь на тропку, но не по ней самой, а метрах в десяти стороной – ещё наткнёшься на приготовленную для непрошеных визитёров растяжку, а то и столкнёшься лоб в лоб с обладателями допотопных погон.
Ещё через час ходьбы тайга начала потихоньку редеть. Майор двигался здесь особенно осторожно, подолгу застывая на месте, прислушиваясь и вглядываясь в заросли мелколесья. И вдруг тайга кончилась, обрезанная будто ржавой колючей проволокой, натянутой между почерневших от времени столбов.
За этой изгородью, впрочем, довольно хлипкой, просматривался глубокий котлован, вырытый в глиняной почве, несколько дощатых складских строений и громоздкие механизмы, в которых разведчик узнал ленточный транспортёр, пресс и печь для обжига. Несколько сломанных тачек, которыми возили глину, окончательно убедили его, что перед ним глиняный карьер с участком по производству кирпича. А это значило, что дела здесь ведутся с размахом. Кирпич в тайге, где полно леса, – роскошь, которую могут позволить себе немногие. Например, те, кто обосновался здесь, судя по размерам котлована, давно, и обладает большими человеческими ресурсами. Впрочем, если присмотреться внимательнее, то и здесь видны отчётливые следы запустения. Лебёдка и тросы подёрнулись ржавчиной, печь остыла и заметена снегом, следов человека не видно…
Без труда проскользнув между рядами «колючки», майор подошёл к карьеру, заглянул в его разверстую пасть. Довольно глубокий. Один склон более пологий, по нему проложены деревянные трапы.
Обойдя котлован вокруг, обнаружил просеку с уложенными на ней железнодорожными путями. Потрогал пальцем рельс – и на нём рыжий налёт. Давненько здесь не проходили платформы с грузами.
Переместив с плеча на грудь «Винторез», разведчик зашагал по железнодорожной колее. Просека привела его к очередному забору – частоколу из плотно сбитых, заострённых сверху брёвен, увитых пружинами коварной «егозы», с вскопанной, взрыхлённой граблями, а сейчас чуть присыпанной снегом контрольно-следовой полосой у подножья.
«Режимная зона!» – догадался майор.
Сломав с ближайшей сосенки-подростка ветку, он осторожно отступил в лес, грубо, но всё-таки заметая за собой предательские следы, особо заметные по первой пороше. Углубившись в чащу, сел на поваленный ствол, стал обозревать в бинокль видимый отсюда участок забора, вслушиваться напряжённо, пытаясь определить, что за жизнь протекает за ним.
Неожиданно лёгкий, неощутимый почти ветерок донёс откуда-то слева музыку. Развернувшись в ту сторону и приложив ладони к ушам, разведчик замер. И отчётливо различил слова песни. Кто-то выводил бодро под маршевую мелодию:

– Русский с китайцем братья
навек.
Крепнет единство народов
и рас.
Плечи расправил простой
человек,
С песней шагает простой
человек,
Сталин и Мао слушают нас.
Москва – Пекин.
Москва – Пекин!
Идут, идут вперёд народы.
За светлый путь, за прочный
мир,
Под знаменем свободы…

По характерному похрипыванию догадался, что голосит репродуктор.
Надеясь, что камуфляжный комбинезон маскирует его в зарослях смешанного леса, майор направился туда, откуда лилась песня, ни разу не слышанная им ранее. И вскоре увидел посёлок, состоящий из нескольких десятков изб, расположившихся вдоль улочки, вымощенной деревянными плашками.
Выбрав ель повыше, он ловко вскарабкался по гладкому у комля стволу, затем по сучьям поднялся к самой макушке и опять поднёс бинокль к глазам.
Отправляя майора на разведку в тайгу, ему, в общем-то, объяснили, с чем придётся столкнуться. И сейчас, обозревая с верхотуры окрестности, он хорошо разглядел и лагерь, и посёлок. Последний выглядел довольно жалко. То там, то здесь чернели остовы сгоревших изб, а уцелевшие печки с высокими трубами стояли, как скорбные обелиски над порушенными очагами. По улицам прохаживались вооружённые люди неизвестной принадлежности, в гражданской одежде, напоминающие партизан. В центре села, у двухэтажного здания, явно административного, на высоком столбе немелодично, с прокуренным сипом, орал репродуктор. Теперь он наяривал с бодрой самоуверенностью:
– Мы рождены, чтоб сказку
сделать былью…
В одной избе шла гулянка. Из распахнутых окон доносились переливы гармошки, а у крыльца плясали с повизгиванием, широко расставляя руки и взбрыкивая нелепо ногами, несколько мужиков и баб.
А вот лагерь, наоборот, был подозрительно тих и пуст. На деревянных вышках маячили часовые с винтовками на плечах, а в жилой зоне людей не просматривалось. Хотя нет, вот появились двое, пронесли, держа каждый со своей стороны за ручки, большой и, судя по перекосившимся фигурам, тяжёлый чан.
Майор аж головой встряхнул, сообразив, что в увиденной им сцене было неправильным.
Под тяжестью ноши скособочились двое, облачённые в военную форму старого образца, в расхристанных гимнастёрках без ремней и погон, а сопровождал их, шагая вольготно сзади, заложив руки в карманы, зек в полосатой робе.
Он опять посмотрел на посёлок. Скользнув окулярами по остову печи, указывающему пальцем трубы в мрачное снеговое небо, остановился на двухэтажном здании, где наметилось какое-то оживление. Двери его распахнулись, и несколько вооружённых автоматами ППШ людей в штатском вытолкнули вперёд военного в форме, с лейтенантскими погонами, босого, со связанными назад руками. Под гогот и свист два конвоира повели его по тропинке в сторону леса.
Разведчик расторопно спустился по стволу, мягко спрыгнул на землю и побежал, огибая груды валежника, наперерез. Для того чтобы окончательно прояснить обстановку, ему нужно было взять «языка».
Стремительно перепрыгивая через пни и поваленные стволы, он, не таясь почти, пронёсся по редколесью и рухнул в гуще примороженного репейника, который в отместку осыпал майора дождём сухих колючек. Вскоре донеслись голоса конвоиров:
– Во как, чекист, мы с тобой местами-то поменялись! Я тебя, кумовская морда, уже давно приметил. Скока ты, сука, правильных пацанов в карцере да буре сгноил. И здесь затарился – думал, не сыщем? Ну, держи, гад, от меня свинцовый подарок!
Раздался лязг затвора.
Второй конвоир остудил пыл напарника, заметив лениво:
– Погодь, Змей. Давай до овражка его доведём, там и стрельнём. А то будет здесь валяться… Мы ж с тобой могилку копать не станем ему! Ежели здесь  кончить, Резаный заругается, что на территории мусорим. И заставит нас с тобой жмурика в овраг волочить.
– Сам дойдёт! – согласился первый. – Буду я ещё эту конвойную собаку на себе таскать!
Разведчик увидел троих, шедших неторопливо по едва присыпанной первым снежком тропе. Впереди – молодой, в изодранной гимнастёрке, с кровоподтёками на лице, испуганный, с руками, туго скрученными за спиной верёвкой. За ним, переговариваясь и покуривая, брели двое. Один – в полосатых, будто пижамных, штанах и в чёрном ватнике, великоватом ему, явно с чужого плеча. Другой – в полушубке нараспашку, из-под которого виднелась драная матросская тельняшка, в синих офицерских галифе и щеголеватых, с подвёрнутыми голенищами, хромовых сапогах. У обоих на плечах стволами вниз болтались автоматы ППШ.
Пропустив расстрельную команду вперёд, майор покинул укрытие и осторожно, подлаживаясь под их медленный шаг, двинулся следом. Через пару минут, посчитав, что процессия на достаточное расстояние удалилась от посёлка, он вскинул «Винторез», совместил красную точку лазерного прицела с бритым затылком конвойного слева.
– Пф-ф! – пшикнула снабжённая глушителем автоматическая винтовка, и жертва, словно получив крепкую затрещину, молча кувыркнулась с тропинки в кусты.
– Ты чё, Змей, на ровном месте спотыкаешься? – хохотнул приятель и шагнул к упавшему. А потом, почуя неладное, обернулся резко.
– Пф-ф! – плюнул ему в лицо «Винторез», и второй конвоир мешком рухнул на поверженного товарища.
Связанный лейтенант застыл, взирая озадаченно на сражённых врагов. А увидев вооружённого человека в камуфляже, со странным оружием, изумился ещё больше.
 – Туда, быстро! – указал ему стволом винтовки на обочину тропы разведчик. – И ни звука, а то пристрелю!
Кивнув послушно, лейтенант шмыгнул в кусты и, обернувшись к спасителю, поблагодарил с чувством:
– Вот спасибо, товарищ… Ещё немного – и кранты. Шлёпнули бы они меня.
Майор, не торопясь освободить от пут пленника, предложил:
– Садись, служивый, вот сюда, покалякаем.
Тот неловко притулился на ствол поваленной сосны. Разведчик присел напротив, приспособив гниловатый пенёк, приказал  жёстко:
– Ну-ка, расскажи мне быстро, кто ты и что за дела у вас тут творятся?
Лейтенант многозначительно повёл перетянутыми верёвкой плечами, но, не дождавшись реакции, обречённо вздохнул:
– Я оперуполномоченный, лейтенант, фамилия моя Прохоров. Две недели назад заключённые взбунтовались, нас, охрану, кого убили, кого вместо себя в бараки загнали. А я в погребе у матери прятался. Да вот нашли… Было бы оружие при себе – никогда бы живым им не дался… А вы, товарищ, не знаю вашего звания, кто будете? Неужто с Большой земли?
Игнорируя вопрос, освободитель смотрел на лейтенанта с интересом, как на диковину. Потом приказал:
– Ты вот что, парень, давай-ка всё по порядку. А то не понял я ни хрена. Какие зеки, что здесь за лагерь? Кто вы вообще такие?
Терпеливо выслушав сбивчивый рассказ пленного и кое-что уточнив, разведчик присвистнул озадаченно:
– Ну и дела-а… Сроду бы не поверил, если  бы сам не увидел…
Лейтенант, продрогший в одной гимнастёрке, босой, поёрзал на промёрзшем стволе, спросил с на­деждой:
– Вы меня отпустите?
– Нет, ну надо же! – всё ещё изумлялся майор. – Лагерь! Сталинский! В наши дни! – А потом посмотрел на пленного с сожалением. – Отпустить тебя, парень, я не могу. – Точка лазерного прицела подрагивала мелко меж кустистых бровей лейтенанта, и разведчик вспомнил некстати, как называется у индусов нарисованный в этом месте, на лбу, красный знак – тика. – Ты извини, – сочувственно покачал головой майор, – как говорится, ничего личного. Служба!
«Винторез» опять отрывисто фыркнул. Связанный упал за ствол сосны, и его босые ноги торчали нелепо вверх, смутно белея растопыренными пальцами в сгустившихся сумерках.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1.

Марципанов как раз докладывал Резаному план переброски группы урок с грузом золота на Большую землю, когда за окнами послышался вдруг нарастающий стрёкот вертолётов, захлопали выстрелы.
В кабинет, распахнув с размаху дверь, ворвался зек и, рванув на груди телогрейку, завопил истерично:
– Атас, пацаны! Кажись, менты на каких-то вентиляторах прилетели! С неба, суки, по верёвкам на посёлок сигают!
Резаный, до того по-хозяйски восседавший за столом начальника лагеря, подскочил, заорал на вошедшего:
– Ты чего, чмырь, мне тут лепишь? Какие менты? Какие, в натуре, вентиляторы?
– Вертолёты! – замирая от восторга, подсказал зекам, ни разу не видевшим ранее винтокрылых машин, Эдуард Аркадьевич. Душа его пела: свершилось! Долгожданный час свободы настал!
– Доложи как положено, козёл! – крикнул, брызжа слюной, воровской пахан.
– А я почём знаю, в натуре?! – рвал телогрейку, обнажая голую татуированную грудь, посыльный. – Мне пацаны грят: глянь, чекисты с вентиляторов на сосны валятся! Ну, с этих… У них винт сверху, падла, крутится, а эти… пятнистые, рожи размалёванные, по верёвкам спускаются и пацанов из стволов мочат очередями. Атас, короче, спасайся, кто может!
– А-а! – взвыл Резаный, выхватил из-за голенища сапога обоюдоострую финку и, сжимая её в руках, бросился из кабинета. – Всех запорю, падлы! Урки, ко мне! Вали ментов!
Марципанов хотел было шмыгнуть в комнату отдыха и отсидеться там, пока заваруха не кончится, но любопытство пересилило, и он поспешил вслед за паханом.
Выскочив на крыльцо штаба, он едва не угодил под перекрёстный огонь. Ополоумевшие от страха и неожиданности, блатные метались по улице, прятались за плетнями, пуская длинные, не прицельные очереди из ППШ куда-то вверх, палили в белый свет, как в копеечку, и падали, падали один за другим, умирали, взбрыкнув коротко, сражённые невидимыми нападающими. Эдуард Аркадьевич присел, услышав вдруг, как жужжат вокруг него смертоносные раскалённые пчёлки.
– Все ко мне! – орал, стоя на крыльце во весь рост рядом с ним, Резаный, размахивая бессмысленной в этой ситуации финкой. – Пацаны! Урки! Не дрейфь! Вали сук!
Сразу же несколько злых насекомых впились в него, пробив полосатую тельняшку и разукрасив её кровавыми розочками.
– Ах, твою мать! – шатнувшись, удивлённо взглянул на них воровской пахан, и вдруг рухнул, с деревянным стуком ударившись головой о доски крыльца.
Марципанов спрыгнул на землю, где пули свистели не так плотно и густо, сел на корточки, поднял руки вверх и застыл в этой позе абсолютной покорности.
Через мгновение он увидел наконец нападавших. Обряженные в пёстрые, бело-коричневые, камуфляжные комбинезоны, бойцы в бронежилетах и касках надвигались стремительно, казалось, со всех сторон, показываясь лишь на секунду, стреляя и вновь растворяясь, сливаясь с окружающей местностью. Их короткие автоматы с набалдашниками глушителей на конце ствола то и дело вспыхивали бесшумно яростными огоньками, разя без промаха всякого, оказавшегося на мушке: фр-р-р, фр-р-р…
И после каждого выстрела зеки летели кубарем и затихали навсегда, прижавшись к белой от снега, промёрзшей земле.
Один из бойцов, возникнув ниоткуда в десятке шагов от Эдуарда Аркадьевича, среагировал мгновенно, полоснув по нему раскалённым докрасна игольчатым лучом лазерного прицела.
– Я свой! Я сдаюсь! Я заложник! – заверещал тот. – Не стреляйте! – и зарыдал в отчаянье. – П-п-а-жа-а-луй-ста-а-а… – Он вглядывался в перечёркнутое полосками белой и чёрной краски лицо бойца, который не стрелял, но смотрел на него настороженно. Потом поднял автомат…
– У меня важные сведения! Доставьте меня к своему начальнику! – в отчаяньи, понимая, что наступает последний миг в его жизни, заверещал Эдуард Аркадьевич.
Раз! Махнув ловко, огрел прикладом правозащитника по затылку боец. В голове Марципанова будто петарда взорвалась. И всё-таки на грани ускользающего в черноту сознания он понял, что его не убили, а лишь нейтрализовали на всякий случай, и он будет жить!
А потому и рухнул без чувств со счастливой улыбкой на обескровленных от страха губах.

2.

Зависнув в брюхе оглушительно стрекочущего вертолёта над местом десантирования, Фролов со злорадством предвкушал, как вмиг повяжут натасканные спецназовцы кондовую, допотопную вохру. Подавив сопротивление, уложат сталинских последышей мордой в грязь, закуют в наручники, а потом отдадут под суд – тупых, дремучих, озлобленных, не понимающих искренне, какому идолу служили они столько лет, чего натворили и в чём их вина. И – по этапу, в наши уже, современные российские тюрьмы… Хотя, если подумать, то и судить рядовых тюремщиков как бы и не за что. По ним, скорее, психушка плачет. Это ж представить – не только зеков, но и себя на всю жизнь в зону в дебрях глухой тайги заточить! Их, в общем-то, и пожалеть даже можно. Ибо не ведали, что творили…
Однако когда рослый боец, застегнув на Фролове широкий пояс с закреплённым фалом, под грохот двигателя вытолкал из вертолёта капитана и тот стремительно скользнул к земле, ткнулся в неё ногами, отбив пятки, а потом, ошарашенный слегка, огляделся вокруг, то увиденное напомнило милиционеру скорее карательную экспедицию, чем освободительную миссию, восстанавливающую закон и конституционный порядок.
Пленных спецназ не брал. Чоповцы чётко и размеренно, словно на учениях, отстреливали противника, не неся от его хаотичного сопротивления ни малейших потерь. К тому же, как с удивлением обнаружил капитан, дело им пришлось иметь вовсе не с лагерной вохрой, а с необученными, мечущимися гурьбой под огнём, словно овечья отара, вооружёнными заключёнными.
В гущу боя Фролов не лез, рассудив, что эта война – не его, держался в арьергарде, и хотя достал пистолет, так и не выстрелил ни разу, посматривая на генерала Березина, который бесстрастно взирал на побоище в бинокль, стоя рядом с Переяславским на развёрнутом полевом НП со связистами, какими-то компьютерщиками с ноутбуками и прочим штабным народом. От них капитан и узнал о том, что власть в посёлке захватили уголовники, а вохровцы, способные оказать хоть какое-то сопротивление чоповцам, сами находятся теперь за решёткой.
С лагерной самоохраной нападавшие тоже покончили в мгновение ока. Перещёлкали так ничего и не понявших часовых на вышках, а затем уложили несколькими автоматными очередями тех, кто выскочил толпой из караульного помещения вахты.
Не прошло и часа, как сражение, похожее более на истребление стада бизонов первыми американскими переселенцами, было закончено. Фролов, которого Березин держал при себе, ходил вслед за ним и Переяславским по посёлку, перешагивая через тела убитых, густо усыпавших дощатые тротуары. Начальник УВД, явно не привыкший к такому количеству трупов, собранных вместе, был бледен лицом и прикрывал нос платком, пытаясь таким образом нейтрализовать тошнотворный запах крови. А вот вице-губернатор держался невозмутимо и сдержанно кивал, принимая доклады своих подчинённых.
– Помещение штаба зачищено. Проведено обследование сапёрами. Закладок взрывных устройств, мин не обнаружено…
– Огневая группа взяла под контроль периметр лагеря…
– Найдены склады с продовольствием, оружием и боеприпасами…
Переяславский, как заправский военачальник, поднеся рацию к губам, отдавал приказания:
– Группе «Б» блокировать периметр лагеря, взять его под охрану. Попытки побега или группового прорыва со стороны заключённых пресекать огнём на поражение. Группе «А» произвести зачистку всего посёлка. Малейшее сопротивление подавлять самым решительным и беспощадным образом. Тех, кто обнаружен с оружием в руках, в плен не брать. Особое внимание – на возможные места укрытия противника: погреба, чердаки, надворные постройки, бани… Группе «В» подойти ко мне… – Он, казалось, впервые заметил Фролова: – А, вот и ты, капитан, кстати… Возьмёшь моих бойцов, покажешь дорогу на шахту.
– У меня здесь свой начальник имеется, – с неприязнью отозвался милиционер. – Вот пусть он мне и прикажет. А заодно объяснит, как всё происходящее соотносится с российским законодательством.
Переяславский с весёлым удивлением посмотрел на Фролова:
– Вот ты какой, капитан… Майором стать хочешь? Подполковником?
– Ни за деньги, ни за звёздочки на погонах не продаюсь, – отрезал Фролов.
– Ну, гляди… Ты человек взрослый, сам всё понимать должен. Так что решай: или – или…
Капитан покосился на Березина. Генерал стоял, прикрывая лицо платочком, и делал вид, что всё происходящее его не касается.
– Да пошли вы! –  сказал Фролов и, круто повернувшись, зашагал прочь.
Однако через мгновенье кто-то крепко взял его за плечо. Он оглянулся. Позади стоял давешний холодноглазый прокурор, или кто он там был на самом деле?
– Не торопись, парень, – строго посоветовал он капитану. – Приказано тебе  было в  шахту нас отвести. Вот и веди… – и он многозначительно положил руку на деревянную кобуру тяжёлого армейского пистолета Стечкина, висящего на ремне поверх гражданской меховой куртки. – И оружие дай-ка сюда. Раз не хотел по-хорошему…
Фролов протянул ему свой макаров, махнул рукой в сторону леса:
– Нам туда.
И повёл группу из десятка чоповцев во главе с ледянистоглазым к шахте.
 И здесь всё было кончено в пять минут. Трое самоохранников при виде суровых бойцов побросали берданки, с готовностью подняли руки, но были убиты на месте. Бегло исследовав окрестности, чоповцы достали сигареты, закурили, явно довольные проделанной работой.
Командовавший операцией лжепрокурор осторожно заглянул в штольню. Оттуда не доносилось ни звука.
– Эй, капитан! – по-свойски окликнул он Фролова. – Сколько, ты говорил, там гавриков?
– Людей – человек четыреста да рабсилов сотни две… Вы что, их тоже в расход всех пустите?
– Зачем? – весело изумился тот. – Здесь ведь, я слыхал, золотишка немерено. Вот пусть и выдают на-гора, как раньше.
Остальные бойцы, приблизившись к стволу шахты, пытались разглядеть, что творится там, в глубине.
– Не видно ни хрена, – посетовал один из них. – Может, гранату бросить? Мигом зашебуршатся.
– Не надо, – остановил его холодноглазый, потом ткнул в трёх бойцов. – Ты, ты и ты. Останетесь здесь для охраны. Никого не впускать и не выпускать… Да, кстати, капитан. Спасибо тебе за помощь, – обернулся он к милиционеру.
– Угу, – хмуро буркнул Фролов. – Так я пойду?
 – Нет, погодь, – улыбнулся ему лжепрокурор. – У меня насчёт тебя особое распоряжение есть.
Вытянув из кобуры тяжёлый пистолет, он дважды выстрелил капитану в грудь. А потом приказал подчинённым:
– Бросьте в шахту его. Чтоб и следа не осталось.

3.

Охрана спецблока, в котором располагалась секретная лаборатория, выдержала почти часовой бой с неведомо откуда взявшимся, хорошо вооружённым и обученным противником,  прежде чем полегла дружно – кто на вышках, рядом с раскалёнными от долгой стрельбы пулемётами, кто во дворе, а кто – и в здании самой лаборатории, среди осколков разбитых банок с анатомическими препаратами, в лужах пахнущих остро формалина и спирта.
Александр Яковлевич вместе с остальными сотрудниками пересидел это жуткое время в подвале. В конце концов, туда, держа наизготовку автомат непривычной конструкции, заглянул боец, облачённый в камуфляж. Увидев гражданских, он приказал им не высовываться и опять исчез, оставив всех в недоумении: кто напал на лагерь в этот раз и чего стоит ждать от этой новой напасти его обитателям?
Выждав ещё пару часов и убедившись, что бой затих, сотрудники лаборатории выбрались из подвала и, охая и причитая, принялись, для начала убрав трупы убитых вохровцев, восстанавливать хоть какой-то порядок.
Всё случившееся вселило в Александра Яковлевича лихорадочную уверенность в том, что дни его заточения сочтены. В заглянувшем в подвал бойце он сразу опознал спецназовца с Большой земли.
 Не важно, какому ведомству – милиции, ФСБ, армии – тот принадлежал. Главное – лагерь обнаружили представители федеральных властей и скоро всех, незаконно удерживаемых в неволе, отпустят на свободу. В этом Студейкин был абсолютно уверен.
– Вы – не учёный,  а заурядный обыватель, более того – мещанин! – обличала его, видя радость на лице коллеги, Старуха Извергиль. – Вы готовы бросить научную работу ради призрачной свободы. Бездельничать, жрать, пить, танцевать буги-вуги – вот ваши истинные цели  в жизни. Что ж, мотайте на все четыре стороны! Обойдёмся без вас. Закончим эпохальный труд, начатый нашими предшественниками семьдесят лет назад во имя всего человечества.
– Да плевать человечеству на ваши псевдонаучные потуги! – свирепел Александр Яковлевич. – Вашему основоположнику Чадову надо было в своё время «Собачье сердце» Булгакова прочитать. Там профессор Преображенский тоже искусственным путём из собаки человека вывел. А потом понял, что любая баба нарожает обычных людей безо всякой науки сколько угодно!
– Преображенский? Не знаю такого. Человека из собаки? Какая нелепость! – недоумевала Извергиль.
Она достала из кармана кисет и бережно, стараясь не просыпать ни крошки табака, сворачивала самокрутку.
Впрочем, махнув рукой на Студейкина, как на учёного, как человека Александра Яковлевича она признавала.
И как-то попросила, конфузясь:
– У вас… э-э… любезный, я знаю, есть хорошие связи со спецконтингентом. С куревом беда: папирос нет, махорка кончается… У меня есть сэкономленные двести миллилитров чистого медицинского спирта. Нельзя ли обменять его в жилых бараках, скажем, пачки на три махры?
– Вот-вот! – мстительно попрекнул её Студейкин. – Когда дело касается вашей персональной пагубной привычки, принципиальность долой? Можно и казённым спиртиком торгануть? А у меня, к вашему сведению, тоже есть вредное пристрастие – к свободе! И я на неё с удовольствием все ваши научные изыскания при первой же возможности променяю!
Старуха Извергиль, понятное дело, не уловила глубоко потаённого смысла сказанного, который заключался в том, что, мучимый сомнениями нравственного порядка, Александр Яковлевич решился-таки скопировать файлы секретных разработок лаборатории для всамделишного иностранного шпиона – завхоза жилого барака Олекса.
Несмотря на неопределённость положения, в котором оказался лагерь, научная работа в спецблоке шла своим чередом. Чужие сюда и при отсутствии охраны не совались особо, завлаб Мудяков умудрялся обеспечивать сотрудников и рабсилов сносным вполне питанием, так что Студейкин после традиционной пикировки с Изольдой Валерьевной принимался за привычное дело: брал двумя пальцами белую мышку  из клетки и отбирал у неё очередную порцию крови для анализа.
Поглаживая смирного грызуна по шелковистой шёрстке, он подумал вдруг, что и сам давно является кем-то вроде подопытного лабораторного животного, от которого, в сущности, ничего не зависит. Кто-то, руководствуясь своими, непостижимыми для него, Студейкина, целями, держит его в этой жизни, и не только здесь, в лагере, а вообще, словно в виварии. Захочет – накормит, не захочет  – уморит голодом. Или незаметно привьёт какую-нибудь гадость, заразу, идеологическую например, и будет наблюдать, как он на эту инфекцию отреагирует – выживет, выздоровеет или отбросит безвольно длинный беленький хвостик… Нет,  довольно! Он не лабораторный зверёк и тоже может с помощью денег, обещанных Олексом, стать одним из хозяев жизни, тех, кто знает, во имя чего томятся в клетках в ожидании своего часа миллиарды подопытных особей и кто властен по-настоящему над  ними, решая, умереть им сейчас или существовать дальше…
Вечером он пришёл в лабораторию и покаянно выложил перед Старухой Извергиль три пачки махорки, присовокупив к ней коробку папирос «Казбек».
– У бывших вохровцев выменял. Они за ваш спирт могли бы и больше дать, да у самих с куревом туго… – А потом, пряча  глаза, признался. – Вы  меня убедили. Действительно, чем, как не способностью к осмысленному труду, отличается человек от животного? Останусь я сегодня в ночь. Уж лучше поработаю здесь, чем в бараке без дела кверху пузом валяться…
При этом под полой полосатой куртки он прятал воровской инструмент – кривую фомку, которую раздобыл где-то и вручил ему Олекс.
– Сейчас, пока такая неразбериха в лагере, самое время дверь в компьютерную подломить! – напутствовал он Студейкина. – Главное, чтобы не догадались, что вора информация в компьютере интересовала. Стибри что-нибудь привлекательное для обыкновенного зека. И когда утром взлом обнаружат, никто особо не удивится. При нынешнем бардаке и таком количестве потомственных жуликов в жилзоне на тебя никто не подумает…
Александру Яковлевичу едва удалось пересидеть Извергиль. После того как два десятка сотрудников лаборатории во главе с  Мудяковым покинули спецблок, старуха, назначив ночным сторожем по причине отсутствия чекистской охраны Студейкина, часов до двух ночи зависала над микроскопом, чадила нещадно трескучей махрой.
– Нет, что ни говорите, а Нобелевская премия мне обеспечена, – наконец встав из-за стола и устало потягиваясь, заявила она. – У трёх последних поколений рабсилов устойчиво фиксируется сорок шесть хромосом.  Вы понимаете, что это значит?
– Э-э… смутно, – борясь со сном и злясь на засидевшуюся энтузиастку науки, раздражённо буркнул Александр Яковлевич.
– Это означает, что теперь они способны давать потомство! – воскликнула та. – Таким образом, наш эксперимент, начатый ещё в конце двадцатых годов, завершился триумфальной победой! Остались чисто технические детали: подождать пять-шесть лет, пока последнее поколение рабсилов достигнет половой зрелости, спарить мужские и женские особи. А ещё через год мы сможем наконец получить полноценного, способного не только к труду, но и самовоспроизводству искусственно созданного гоминоида!
Студейкин, как ни тяготила его предстоящая операции – кража со взломом, не выдержал, вступил-таки в полемику:
– Но кто оценит ваш титанический труд и научный подвиг? Ещё неизвестно, удастся ли нам вообще освободиться из лагеря! А вы… уж простите, с лёгкостью рассуждаете: шесть лет, ещё годок… Наше с вами будущее абсолютно непредсказуемо! Мы – и от этого факта никуда не уйти! – в тюрьме, за решёткой!
Извергиль жёлтыми от никотина пальцами свернула очередную цигарку, прикурила от спиртовки, с лёгким сожалением глянула на оппонента:
– В неволе всего лишь наша телесная оболочка, любезный. А мысль способна свободно путешествовать в пространстве и времени! И в этом смысле…
«Вот стерва, – не слушая её, кипел Александр Яковлевич, – наклюкалась чифиря, возбудилась никотином, вот её и растащило на философию… Скорее бы угомонилась, старая. Олекс небось заждался…»
– Ну что ж, плодотворной вам работы, – донеслось до него наконец. – Оставайтесь, да закройте дверь за мной на засов. А то здешние уркаганы совсем распоясались. Бродят где ни попадя, шарят… Дождались, называется… Не тюрьма, а проходной двор какой-то!
Выждав после ухода старой энтузиастки ещё четверть часа, Александр Яковлевич извлёк из-под халата фомку и, стараясь не скрипеть половицами, что было излишней предосторожностью в абсолютно пустом помещении, отправился в кабинет Мудякова.
С дверью он справился на удивление легко, как будто всю жизнь только и занимался тем, что замки взламывал. Просунув плоский конец гвоздодёра в щель дверного проёма там, где, по его расчётам, находился язычок замка, он нажал чуть-чуть. Деревянный косяк хрупнул, и дверь распахнулась. Не зажигая света, он ловко обогнул стол, сдвинул висящие на стене листы ватмана с диаграммами и таблицами, нашарил за ними ещё одну, потайную, дверь – металлическую, запертую на кодовый замок. Но и такой запор не проблема, если к нему подойти умеючи!
Александр Яковлевич извлёк из кармана зажигалку, нетерпеливо крутанул колёсико, высекая искру – раз, другой, третий… Наконец фитилёк, пованивая бензином, вспыхнул желтовато-синим вымученным огоньком. Поднеся его к панели замка, Студейкин уверенно набрал цифры – 2324. Замок послушно щёлкнул, открывшись.
Этот код – количество пар хромосом у человека и обезьяны – Александр Яковлевич узнал случайно. Давно прицеливаясь к компьютеру, он старался почаще бывать в кабинете завлаба – и по делу, и без дела, ссылаясь на какую-либо мелкую надобность. И углядел-таки потайную дверь, откуда выпорхнула однажды при нём Извергиль.  Не заметив с налёту постороннего, она ляпнула:
– Я на прежний код заперла, Матвей Ульянович. Генетический…
И сейчас, входя в секретную комнату, Студейкин откровенно гордился собой, искренне сожалея, что не может похвастать ни перед кем, какой он сообразительный – вмиг вычислил заветные цифры, сверившись со справочником по генотипу человекообразных.
Окошек в этом помещении не было, а потому, не опасаясь быть замеченным с улицы, Александр Яковлевич нашарил на стене выключатель, зажёг свет.
Компьютер оказался довольно стареньким, с громоздким монитором. Приведя его в рабочее состояние под лёгкое жужжание процессора, журналист набрал пароль, после чего получил доступ к содер­жимому.
Пароль он разведал тоже довольно просто. Зная, что Извергиль периодически работает на компьютере, причём ходит в заветную комнату с одной и той же толстой тетрадкой, Студейкин как-то, улучив момент, полистал её, без труда обнаружив на внутренней обложке аккуратно выведенные карандашом заветные латинские буквы.
Усевшись поудобнее перед мерцающим дисплеем, бегло просмотрел название папок, которых насчитал не меньше десятка. Решив не рисковать, скопировал их все,  позаимствовав дискету из целой упаковки новых, лежащих на полочке. Эта процедура заняла у него полчаса. Закончив, Александр Яковлевич бережно спрятал дискету за пазуху, отключил компьютер, погасил свет и, осторожно щёлкнув кодовым замком, покинул секретную комнату. Демонстративно выдвинув ящики из письменного стола Мудякова, взял оттуда горсть цветных карандашей, пачку чистой бумаги, имитируя кражу. Потом, тщательно заперев лабораторию, вернулся в жилой барак.
Олекс не спал. Студейкин вошёл к нему в каптёрку и похлопал себя по груди, где хранилась дискета.
– Я своё слово сдержал! – с бесшабашностью отринувшего любые нравственные принципы человека, заявил он. – Теперь, Станислав ­Петрович, дело за вами.
Американец вскочил радостно:
– Господи, Александр Яковлевич, я так за вас волновался…
– А, ерунда… Раз плюнуть. Так как же с расчётом? – чувствуя себя новым человеком – деловым, решительным, жёстким, допытывался настойчиво журналист.
– Да без вопросов! – захлопотал вокруг него радостный шпион. – Как только приедем в Штаты, так сразу…
– Но учтите: без денег я вам дискету, естественно, не отдам!
– Да господи ж боже мой! – взмолился Олекс. – Да я и сам ни в жизнь её не возьму! Мы, шпионы, люди порядочные. Сказал «три миллиона баксов» – значит, будет вам три.
– Пять! – жёстко напомнил Александр Яковлевич.
– Ах, да, конечно же пять! – всполошился Станислав Петрович. – И гражданство Америки, само ­собой.
Студейкин, ощущая себя победителем, уселся по-хозяйски за стол:
– Чайку бы… всю ночь глаз не сомкнул…
– Конечно, конечно, – суетился  Олекс. – Вот сальца кусочек отведайте, с хлебушком. Сейчас кипяточек подниму, чифирнём за милую душу…
Александр Яковлевич жевал с удовольствием, кивал благостно:
– Так, хорошо… И когда мы, Станислав Петрович, отсюда тронемся?
– Да через три дня и пойдём. Я харчишек на дорогу заначу, есть у меня карта, знающим человеком от руки нарисованная, компас – я его сам сделал. Золотишка у ребят набрал килограммчик-другой, на первое время, пока до явки дойдём, перебиться заместо денег… Недолго уже. Если я десять лет здесь отбабахал, так три дня тем более пережду.
Разомлев от еды и чая, Студейкин отправился спать в свой кубрик, придерживая бережно на груди гарантирующую ему персональное светлое будущее дискету. Уронив голову на тюфяк, покрытый наволочкой, не стиранной давно по причине революционных событий в лагере, не раздевшись даже, он уснул глубоким, удовлетворённым сном человека, хорошо сделавшего трудную и малоприятную работу.
А когда проснулся ближе к полудню и охваченный предчувствием близких и радостных перемен схватился первым делом за потайной карман куртки, дискеты в нём уже не было.  Как и Олекса, которого журналист искал тщетно вначале в бараке, потом на территории спецблока и всего лагеря.
Шпион исчез бесследно, прихватив с собой вожделенный трофей. И вышло так, что Александр Яковлевич продал Родину задарма.

4.

Очнулся Марципанов от нестерпимой головной боли. Она пульсировала в затылке, висках так, что глаза открыть невозможно было. А по накатившей тошноте он окончательно понял, что жив, но сотрясение мозга ему сердобольный спецназовец обеспечил.
Его-то и увидел Эдуард Аркадьевич сразу, как только решился разлепить тяжёлые, налитые свинцом веки. Вернее,  разглядел сперва шнурованные берцы и ствол автомата с глушителем, направленный правозащитнику прямо в лицо.
Марципанов застонал жалобно и попытался сесть.
– Лежать! – последовала короткая, как выстрел, команда.
Он мгновенно прижался затылком к земле и даже послушно закрыл глаза.
– О-о… кажись, эту личность я знаю! – послышался вдруг знакомый голос со стороны. – Не стреляй, пусть присядет. Я на него посмотрю. Интересно, как он-то сюда попал?
Эдуард Аркадьевич встрепенулся, сел и задохнулся от радости, узнав Переяславского, вице-губернатора и мецената, облачённого отчего-то в боевой камуфляжный костюм.
– А-а-рту-у-ур Семё-о-ны-ыч.. – с трудом шевеля пересохшими губами, прошептал правозащитник. – Я… вам такое р-а-а-аска-а-ажу…
Переяславский задумчиво и молча взирал на поверженного Марципанова. А потом, приняв решение, кивнул бойцу:
– Отведи его в безопасное место. Он мне понадобится… – и ушёл, твёрдо шагая и отрывисто бросая в микрофон рации: – Группа «Б», доложить обстановку…
– Артур Семёныч… родной… – шептал ему вслед Марципанов, чувствуя, как  бегут по щекам благодарные, не стыдные после стольких мытарств и страданий, слёзы.
– Встать! – всё ещё не отводя ствола от правозащитника, приказал боец. И когда Эдуард Аркадьевич, охнув и схватившись руками за голову, поднялся, бесцеремонно ткнул его прикладом в спину. – Шагай прямо. Не оглядываться!
«Господи! – думал с тоской, едва передвигая ноги, Марципанов. – Да когда ж это кончится?! Опять конвой, стрельба, неопределённость…»
Он надеялся, что Переяславский, с которым в начале девяностых, в бытность того комсомольцем-расстригой, возглавлявшим в перестроечные времена крайком ВЛКСМ, а после ставшим начинающим бизнесменом, немало было говорено при встречах демократической общественности первой волны, море спирта «Ройяль» и фальшивого коньяка «Наполеон» выпито, если не с объятиями к правозащитнику кинется, то хотя бы отнесётся к нему радушно, с участием. И вдруг этот жёсткий, неприязненный взгляд, боевая одежда, спецназовец хренов, тычущий то и дело оружием Эдуарду Аркадьевичу в поясницу… И много, слишком много трупов вокруг. А вот и Резаный, нашпигованный пулями, распластался в залитой кровью дурацкой тельняшке на крыльце, в окружении своей свиты из мёртвых блатных… Тоже мне, капитан потонувшего корабля!
«Золото! – озарило вдруг Марципанова. – Вот что привело вице-губернатора и олигарха в Гиблую падь».
Странно, однако: сообразив это, избитый, униженный, бывший только что на волосок от смерти правозащитник ощутил острый укол неприязни. Золото им, видишь ли, понадобилось! Но ведь это, по сути, его, Марципанова, золото! Дедушкино-то уж точно, по крайней мере. А он, Эдуард Аркадьевич, прямой и единственный, между прочим, наследник! А эти… пришли, понимаешь, на всё готовенькое…
Его ввели опять в разгромленный штаб, в окнах которого на этот раз не осталось ни одного целого стекла, а стены внутри помещений были окроплены густо следами пуль и брызгами крови. В коридоре то тут, то там в позе спящих безмятежно на фоне царящего всюду хаоса раскинулись убитые зеки.
Боец взял правозащитника за плечо, толкнул в распахнутый настежь дверной проём кабинета спецчасти, усыпанного разбросанными по полу делами осуждённых в тощих картонных папках, скомандовал отрывисто:
– Сесть на корточки! Лицом к стене! Руки на затылок! Дёрнешься – пристрелю.
Марципанов присел, как приказали, и упёрся взглядом в стену, выкрашенную тёмно-синей, холодного казарменного оттенка, краской. Голова раскалывалась от боли, хотелось лечь, но по вновь обретённому лагерному опыту он знал, что с конвоем лучше не спорить.
Ему показалось, что просидел он так мучительно долго, хотя вряд ли более получаса, когда в коридоре послышался топот, хруст битого стекла под ногами, и всё тот же знакомый голос Переяславского окликнул на этот раз вполне дружески:
– Эдуард Аркадьевич! Да полноте вам! Что вы, в самом деле, как пленный! – И, укоризненно, бойцу: – Я ведь велел тебе за этим товарищем для обеспечения его же безопасности присмотреть! А ты ведёшь себя, как чилийская хунта!
Марципанов с жалкой улыбкой поднялся неловко на затёкших ногах, обернулся и зажмурил в отчаяньи полные слёз глаза:
– Артур Семёныч… Я так счастлив… Я… я столько перестрадал…
Вице-губернатор дружески обнял его за плечи:
– Ну всё, всё позади, мой друг… А на Большой земле вас, знаете ли, уже схоронили. Да. Заочно, конечно. Коллеги ваши рассказали, как вы из вертолёта… того… Несчастный случай при исполнении гражданского долга! И хоронили вас… в смысле пустой гроб, символически… со всеми подобающими почестями. Я, между прочим, на панихиде выступал с речью. Говорил о ваших заслугах в построении новой, демократической, России. В краеведческом музее экспозицию, посвящённую вашей жизни и деятельности, готовят… Да-с! И вдруг – счастливая встреча! Чудесное воскрешение. Рад, искренне рад!
А Эдуард Аркадьевич рыдал уже в голос. И как же, как же было не плакать, не жалеть себя! Ведь его память вон, в музее увековечили, в назидание потомкам, а здесь… как с собакой… и-и-и… – всхлипывал он.
Переяславский протянул ему плоскую серебряную фляжку:
– Нате-ка, приложитесь как следует. Мигом в себя придёте. Отличный вискарь!
Стукнувшись зубами о горлышко, правозащитник трясущимися руками поднёс фляжку ко рту, выпил в три больших, обжигающих нёбо глотка. И впрямь полегчало. Конфузливо утёр губы рукавом грязного, изодранного в клочья кителя, вернул с благодарностью:
– Ох-х… Забытый, божественный вкус. Будто заново на свет народился. Мне вам, Артур Семёныч, столько всего рассказать надо!
– Непременно расскажете, а я вас послушаю с большим интересом, – пообещал вице-губернатор. – Очень меня, понимаете ли, место это заповедное интересует сейчас.

5.

Через два дня Марципанов окончательно воспрянул духом. За это время он имел несколько длительных встреч с Переяславским, на которых, с дотошностью вспоминая малейшие подробности, посвятил его в историю лагеря, рассказал о роли дедушки в его уникальной сохранности до наших дней, не забыв упомянуть и о собственных заслугах, приведших вначале к гуманизации, а потом и к окончательному краху последнего оплота сталинизма.
– Увы, революция, как известно, пожирает своих детей, – смущённо улыбнулся он в конце повествования и осторожно пощупал огромную, с корочкой присохшей крови, шишку на затылке.
В свою очередь, Эдуард Аркадьевич узнал о последних событиях, произошедших на Большой земле за время его отсутствия и, главное, о мировом финансовом кризисе, всё не кончающемся никак, обрушившем акции, валюту и прочие бумажные ценности и заставившем человечество вспомнить о ценностях вечных, непреходящих. О золоте, например.
Таким образом уникальное месторождение Гиблой пади приобретало особую важность.
Вертолёты теперь прилетали сюда ежедневно, подвозя всё новых чоповцев, каких-то молчаливых специалистов в безликих корпоративных комбинезонах, ящики с оборудованием.
Места на сторожевых вышках по периметру лагеря, откуда никто и не думал выпускать заключённых, заняли хорошо экипированные средствами связи, приборами ночного видения, стрелковым оружием с лазерными прицелами бойцы частного охранного подразделения.
Расторопные техники смонтировали новую электростанцию, протянули по посёлку телефонный кабель, возвели несколько модулей для хранения имущества, одновременно ремонтируя жилые дома и помещения штаба.
Все эти горячие, полные забот, деньки Переяславский находился в Гиблой пади. Привезённые им с собой специалисты горнорудного дела пока не спускались в шахту – там ещё глухо роптали остававшиеся под землёй в неведении о переменах здесь, наверху, зеки и рабсилы. Но, по предварительным оценкам, месторождение золота было богатейшим…
– Даже если эти отвалы промыть, – объяснял вице-губернатору пожилой геолог, указывая на горы породы у штрека, – не одну тонну драгметалла получить можно. Они ж золото варварски добывали. Выбирали, по сути, только самородки, да и то не все. Я здесь час походил – три шархана подобрал. Буквально под ногами валяются, – и, разжав кулак, продемонстрировал бугристые кусочки золота размером с крупную горошину каждый.
А на третий день Эдуард Аркадьевич самолично препроводил Переяславского в святая святых – спецхранилище, в прежние времена бывшее под надёжной охраной вооружённых чекистов, а сейчас торчащее неприметно над поверхностью земли, словно заброшенный, залитый бетоном дот с порыжевшей от ржавчины бронированной дверью при входе.
Здесь, под землёй, в просторном помещении, напоминавшем огромный сейф, на деревянных полках вдоль обшитых металлом стен хранились аккуратно сложенные штабелями килограммовые слитки золота. Быстро сосчитав тяжёлые бруски на одном стеллаже, вице-губернатор присвистнул: тонн пять, не меньше… Вот оно, блин, золото партии…
Марципанов смотрел победителем:
– Это ж, Артур Семёныч, мировая сенсация! Найдут какой-нибудь задрипанный горшок с монетами, и то сколько шума. А здесь, можно сказать, Клондайк. Или копи царя Соломона… Диссертацию напишу! – мечтательно заявил правозащитник. – Докторскую. Пороюсь в здешних архивах, подберу материал, и по  возвращении на Большую землю засяду. Я уже и название придумал: «Национальные традиции российского государственного террора». В смысле, общественно-политический строй меняется, идеология, а методы управления страной остаются всё те же. Здорово?
– Угу… – кажется, не слушая его и обозревая задумчиво представшее перед ним сокровище, буркнул Переяславский.
Эдуард Аркадьевич притих, помолчал, а потом, решившись, приступил к самому главному, окликнул:
– Артур Семёныч, а, Артур Семёныч… Я… э-э… хотел бы с просьбой к вам обратиться.
– Да? – рассеянно взглянул на него тот, зачарованный обилием слитков.
– Э-э… –  мялся правозащитник, – могу ли я, ну, скажем, рассчитывать на некоторую материальную компенсацию за перенесённые здесь… м-м… нравственные и физические страдания в виде какой-то части вот этого? – несмелым жестом показал он на полки.
В глазах Переяславского вспыхнуло что-то, обеспокоившее Марципанова.
– Я, собственно, на много и не рассчитываю, – поспешно добавил он, но вице-губернатор пригасил взгляд, кивнул равнодушно:
– Да без вопросов. Забирай, сколько унесёшь…
Эдуард Аркадьевич как наследник, рассчитывавший процентов на двадцать пять – тридцать хранившегося здесь золотого запаса, сник, но потом спохватился и, сообразив, что другого шанса попасть в эту комнату-сейф у него не будет, а синица в руках всё-таки предпочтительнее журавля в небе, бросился к полкам и принялся рассовывать килограммовые бруски в карманы затрапезной телогрейки, кителя, галифе, которые до колен едва не сползли под тяжестью золота. В последний момент успел прихватить ещё два, бросил за пазуху и вздрогнул, почувствовав, как холодный металл заледенил бьющееся отчаянно сердце.
– Закрыть, опечатать, поставить двух часовых, ни одного человека близко сюда не подпускать! – скомандовал вице-губернатор сопровождавшему их чоповцу и обернулся к Марципанову, бросил, нетерпеливо поморщившись: – Ну хватит, а то надорвётесь…
Не удержавшись, уже на выходе, правозащитник цапнул ещё брусок, спрятал в рукаве и поспешил вслед за покинувшим хранилище Переяславским. Однако чоповец бесцеремонно схватил его за руку:
– Сказали хватит – значит, ­хватит!
И отобрал слиток, швырнув золото обратно на полку.
К удивлению Эдуарда Аркадьевича, вице-губернатор живо заинтересовался и секретной лабораторией, а также всем, что было связано с происхождением и воспроизводством рабсилов.
В сопровождении правозащитника и настороженных телохранителей он долго ходил по спецблоку, рассматривал в местном музее жуткие экспонаты в натуральную величину – в банках  и в стеклянных витринах, дотошно расспрашивал о сути научных исследований ведущих сотрудников – завлаба Матвея Ульяновича и шуструю старушку Изольду Валерьевну, а в конце экскурсии даже угостил конфетами очаровательных в своей непосредственности детёнышей-рабсилов.
– Прикроем к чёртовой матери эту фашистскую шарашку! – негодовал Марципанов. – Судить надо всех причастных к этим бесчеловечным экспериментам в международном трибунале в Гааге! А я выступлю там главным свидетелем обвинения.
Переяславский слушал  рассеянно, пребывая в глубокой задумчивости, кивал неопределённо:
– Разберёмся…
А ещё несколько дней спустя состоялось знаменательное событие – встреча вице-губернатора с обитателями лагеря, обозначенная протокольно как сход жителей таёжного посёлка.
Накануне зеков и пленённых вохровцев хорошо покормили невиданными здесь ранее деликатесами – колбасой, сыром, мягким и белым, как вата, хлебом, раздали каждому по пачке индийского чая, блоку сигарет «Прима», по банке мясных и рыбных консервов, а также – и это стало главным символом другой жизни, наступающей отныне в посёлке, – по чекушке водки.
Целый день в жилзоне дымила баня, куда пускали всех желающих, выдавая при этом каждому кусок душистого мыла, вафельное полотенце и смену белья. В столовой кипели котлы со щами и кашей, щедро сдобренные говядиной и свининой, а из репродуктора неслись песни, неслыханные здесь ранее, – Пугачёвой, Киркорова, ещё каких-то исполнителей, сопровождаемые дикими музыкальными ритмами.
Переяславский улыбался удовлетворённо, поучая ходившую за ним хвостом свиту, в которой состоял теперь и бывший правоза­щитник:
– Путь к сердцу народа лежит через желудок!
По причине ясной, хотя и с лёгким морозцем, погоды всех обитателей лагеря построили на плацу. При этом они стихийно размежевались на две колонны. В одной оказались исконные зеки и зечки, в другой, гораздо меньшей, – бывшие вохровцы с домочадцами. Дети хныкали, бабы ругались, чекисты в изодранных мундирах глухо роптали. А вот зековская колонна стояла молча, привычно и монолитно.
Переяславский предстал перед ними в цивильной одежде – простой, без изысков, куртке на меху, вязаной шапочке на голове и в собачьих унтах. Теперь он походил не на главнокомандующего небольшого, но чрезвычайно боеспособного войска, а на усталого, умудрённого жизнью начальника геологической партии, например. В руках вице-губернатор сжимал ярко-красный мегафон японского производства. Поднеся его к губам, он обратился к собравшимся:
– Дорогие друзья, безвинные узники и те, кто долгие годы был вынужден охранять вас. К вам обращаюсь я, друзья мои. И прежде всего объявляю, что отныне вы все – равноправные граждане свободной России!
Он  прервался, ожидая аплодисментов, свита подобострастно захлопала, но плац молчал настороженно. Переяславский продолжил: – В том, что случилось с вами, ничьей вины нет. Вернее, виновные есть, но они давно на том свете. А мы с вами, друзья, на этом. И нам надо жить дальше, не делясь на красных и белых, своих и чужих, растить детей и внуков, обустраивать нашу Родину – и большую, и малую, как социально ответственное, демократическое государство…
– Домой-то когда отпустите? – прервал его вдруг кто-то из колонны вохровцев. – А то закрыли нас вместе с поганой зечнёй, а теперь тары-бары разводите!
– Я понимаю ваше нетерпение, друзья, – развернул  в ту сторону мегафон вице-губернатор. – Но попрошу для начала исключить из лексикона эти отвратительные слова – зеки, вохра, чекисты… Повторяю: теперь вы равны и свободны… Что касается дома… К сожалению, он есть далеко не у каждого, стоящего здесь сейчас. Как нет у вас и документов, удостоверяющих личность, которые действуют на территории современной России. Мы не можем просто раскрыть ворота и отправить на все четыре стороны бывших заключённых. Куда вы пойдёте в зимнюю стужу? В тайгу? Эвакуировать вас на Большую землю одномоментно, всем скопом, тоже пока невозможно. Где вы будете там жить? Без документов, без денег… Бичевать по вокзалам и подъездам? Как представитель государственной власти, я не могу пока допустить этого. Так что не всё так просто, друзья. Со дня на день ударят свирепые морозы, заметут метели. Нам надо срочно обустроить свой быт, создать запасы продовольствия. И без вашей помощи нам, конечно, не обойтись. Поэтому с каждым из вас будет заключён трудовой договор, в соответствии с которым вы получите свой участок работы, вам будет выплачиваться денежное вознаграждение. Всё по закону. На заработанные деньги вы сможете приобретать продукты питания, арендовать жильё, оплачивать коммунальные услуги…
– Эт… эт чё, ещё и за барак придётся платить? – удивился кто-то из бывших зеков.
– А как же! – воскликнул Переяславский. – Вы – свободные граждане, получающие за свой труд зарплату. И в состоянии оплачивать, как это делается во всём цивилизованном мире, своё пропитание и жильё. А государство возьмёт на себя обеспечение посёлка продовольствием, создаст рабочие места для вас. И конечно,  на этот переходный период мы вынуждены будем особое внимание уделять охране общественного порядка, чтобы вы могли спокойно жить и трудиться.  А потому наши сотрудники продолжат патрулирование территории лагеря, часовых с вышек мы тоже до поры до времени не будем снимать. Ещё раз, друзья мои, поздравляю всех с долгожданной свободой. Можете пока разойтись по баракам…

6.

Уром следующего дня Богомолова, спавшего на своём привычном месте в бараке, разбудил шнырь-дневальный:
– Эй, Гоголь, хорош дрыхнуть! Поднимайся, тебя на вахту кличут!
Иван Михайлович, истомившийся в тюремных застенках, собрался быстро. Заправил постель на нарах – теперь у него, как и у других обитателей барака, были выданные новыми властями поролоновый матрац с простынёй, толстое суконное одеяло, синтепоновая подушка с чистой наволочкой.  Ополоснув под умывальником лицо, накинул старую зековскую одежонку и помчался на вахту, где его ожидали, он был в этом уверен, хорошие известия.
«Как только освободят, – думал он на бегу лихорадочно, – оклемаюсь чуть-чуть, и за работу. Роман уже написан почти в уме, прямо свербит, прорываясь наружу. Надо только сесть за компьютер и настучать на клавиатуре то, что произошло за последние месяцы. И мировой бестселлер готов!»
Часовой в чёрной униформе, с помповым ружьём на плече, указал Богомолову на кабинет, где раньше принимали кумовья, а нынче красовалась табличка «Отдел кадров». За дверью Иван Михайлович увидел обшарпанный стол, за которым восседал улыбчивый молодой человек.
Писатель, шагнув за порог, потянулся было привычно к шапке, но, вспомнив о том, что теперь этот лагерный кошмар кончился и он опять вольный человек, полноправный член общества, сел без приглашения ближе к столу, произнёс приветливо:
– Богомолова вызывали?
Молодой человек, явно нездешний, наверняка доставленный сюда вертолётом, в строгом тёмно-синем костюме-тройке, при галстуке, растянул губы в ответ:
– Не вызывали…э-э… – покосился в бумаги перед собой, – Иван Михайлович, а приглашали.
– Точно! – радостно согласился писатель. – Приходится, знаете ли, выдавливать из себя по капле раба… Когда я могу отправиться на Большую землю? У меня обширные творческие планы. Хотелось бы поскорее.
Кадровик улыбнулся ещё шире, демонстрируя, казалось, все тридцать два зуба – ровные, белоснежные, ухоженные.
– С этим, Иван Михайлович, не всё так просто. Вы знаете, сколько стоит аренда вертолёта? Тридцать тысяч долларов, и это только в один конец. А посадочных мест в нём двадцать три. Таким образом, стоимость билета до краевого центра из Гиблой пади составляет… – он опять заглянул в бумажку, – тысяча пятьсот долларов или, по нынешнему курсу, сорок пять тысяч рублей. У вас есть эти деньги?
– Здесь нет, – пожал плечами писатель, – но вы меня только до дома доставьте. Там я перезайму и сразу же рассчитаюсь.
– Нисколько в этом не сомневаюсь, – согласился кадровик. – Но и вы нас  поймите правильно. В условиях мирового финансового кризиса стоимость кредитов резко возросла. Мы могли бы ссудить вам эту сумму через наш Переяслав-банк… э-э… – опять взгляд в шпаргалку, – под сорок процентов годовых. Таким образом… – пробежал он холёными пальцами по микрокалькулятору, – вы будете должны нашей компании, по грубым подсчётам, сто тысяч рублей. Естественно,  без залога такую сумму мы выдать не можем.
Богомолов замороченно потряс головой:
– Что же мне делать?
– Подписать типовой контракт с нашей компанией, – проникновенно предложил молодой человек. – В соответствии с ним  мы трудоустраиваем вас здесь, в Гиблой пади, на оговорённый соглашением срок, со сдельно-премиальной оплатой труда, предоставляем вам место в общежитии. И вы зарабатываете себе средства на билет до Большой земли.  Всё чётко, цивилизованно, согласно трудовому кодексу.
Иван Михайлович, которому вовсе не хотелось торчать в этой опостылевшей таёжной глуши, поморщился недовольно:
– И на какой срок вы предлагаете заключить мне с вами контракт?
– На три года.
– Что?! – с негодованием вскочил Богомолов.
– Но вы можете его продлить. Скажем, ещё на пять лет, – будто не поняв причин возмущения собеседника, попытался успокоить его кадровик. И протянул писателю лист бумаги. – Вот бланк типового договора. Подпишите там, где галочка, вот и всё.
– Всё? Всё?! – в ярости схватился за край стола с явным намерением опрокинуть его Иван Михайлович. – Да ты… Ты знаешь, чернильная твоя душа, что значит прожить здесь день, месяц… Три года?! На, выкуси! – и он ткнул в улыбчивую физиономию клерка трудовой кукиш с грязным, обгрызанным за неимением ножниц, ногтём на большом пальце.
Кадровик отшатнулся, торопливо нажал на кнопку селекторной связи:
– Охрана! У нас проблемы!
Через минуту дверь в кабинет распахнулась. На пороге возникли два чоповца, разительно, впрочем, отличавшиеся от виденных Богомоловым ранее. Те были молодые да рослые, а эти – на удивление маленькие, старые. Чёрные мундиры сидели на них мешковато, рукава были засучены до локтей. А лица – подозрительно, до головоломной боли знакомые…
– Энтот? – указал пальцем на писателя один из них.
Кадровик утвердительно склонил голову.
– Берём его, Акимыч! – скомандовал престарелый охранник и ловко завернул Ивану Михайловичу руку за спину.
– Давай, Трофимыч! – подскочил второй и, саданув кулаком поддых Богомолову, схватил его за вторую руку.
Вдвоём они выволокли беззвучно ловящего губами воздух литератора в коридор, завели в соседний кабинет. Там за столом восседал крупный красномордый чоповец.
– Вот, товарищ подполковник, ещё один отказчик от работы. Права качать вздумал.
Красномордый взорвался:
– Тамбовский волк тебе товарищ подполковник! Сколько раз, Акимыч, можно говорить? Никаких товарищей! Никаких подполковников! Мы – сотрудники частного охранного предприятия!
– Слушаюсь, тов… тьфу! – сбился опять старик. И в сердцах саданул кулаком по печени Богомолова. – А с этим-то что делать?
– Как что? – оскалился краснорожий. – Ввалите ему хорошенько, пока контракт не подпишет. В первый раз, что ли?
Через четверть часа Иван Михайлович, хлюпая разбитым в кровь носом, подписал все бумаги, которые подсунул ему вновь ставший улыбчивым кадровик.
А на следующий день отправился знакомой тропой на тот же глиняный карьер, где и начинал свою трудовую деятельность в лагере.
Конвоя не было. Мужики тащились, поскрипывая снегом, засыпавшим землю до колен.
На краю котлована их встретил старый знакомый писателя – бригадир.
– Здорово, орлы! Чё грустные? Радоваться надо. У нас не жисть нынче, а разлюли-малина! Жрачки от пуза, по ночам по видику в бараке порнуху крутят. Эт вам не при коммуняках на голодном подсосе вкалывать. И транспортёр гляньте какой смонтировали. Теперь никаких тачек не надо. Бери лопату, кидай глину на ленту. А пока летит – отдыхай. Но кто будет сачковать, получит от меня в морду. Айда, вперёд, ударники капиталистического труда! Родине ваш кирпич позарез нужен!
…Студейкину повезло больше. Ещё до вызова на вахту, до подписания контракта, он встретил невзначай Старуху Извергиль. После кражи дискеты из лаборатории он не появлялся там – совесть не позволяла. Однако по реакции Изольды Валерьевны, вполне дружеской, он понял, что его никто ни в чём не подозревает. А о том, что их разработки уплыли за океан ни Извергиль, ни Мудяков конечно же ничего и не знают.
– Александр Яковлевич, голубчик! – как родного приветствовала его энтузиастка науки. – Куда вы запропастились? Я уж хотела за вами послать. У нас столько новостей! А главное – непочатый край работы…
– Что, не прикрыли вашу шарашку новые хозяева? – не слишком приветливо буркнул бывший уфолог.
– Да вы что! – всплеснула руками Изольда Валерьевна.  – Совсем наоборот! Перед нами такие горизонты открылись! И теперь наши исследования выходят на совершенно другой уровень. Если б вы видели, какое суперсовременное оборудование нам завезли! Электронные микроскопы, компьютерные томографы, а какие реактивы! И главное, литература научная, самая передовая. Новейшие переводы с английского, немецкого, французского, японского и китайского. Я ночи напролёт читаю. Это… это такое наслаждение! Такое счастье! – И, склонившись к уху Александра Яковлевича, зашептала ему страстно: – Переяславский – просто душка! Теперь мы будем заниматься трансплантологией. Органы рабсилов идеально подходят для пересадки человеку. Более того, взяв образцы генов больного, нуждающегося, например, в донорском сердце, почке, лёгких, печени… да практически любом органе, мы можем в короткий срок – скажем, за полгода, вырастить рабсила, то есть донора, идеально совместимого с реципиентом! Перед нами открываются безграничные возможности. Артур Семёнович собирается развернуть на базе нашей лаборатории целую клинику! Пойдёмте к нам. Вакансии пока есть. А я похлопочу за вас перед Мудяковым… Ну не на лесоповале же, в самом деле, вам вкалывать!
Студейкин согласился. Распрощавшись со Старухой Извергиль, он зашёл в открытый недавно на территории жилзоны магазинчик, под запись, в долг, приобрёл там бутылку водки и впервые в жизни в одиночку напился.
…А в это время в бараке, поудобнее устроившись на покрашенных заново в весёленький цвет нарах, писатель достал из-под подушки купленный всё в том же магазинчике блокнот, шариковую ручку. Открыл и решительно вывел на первой странице: «Иван Богомолов. Пуд соли. Роман».
И начал в который раз: «Человек шёл по тайге напрямки, не разбирая дороги…» На этом месте споткнулся привычно. Но через мгновение продолжил уверенно: «… Он стороной обходил редкие здесь автострады и железнодорожные магистрали, пёр напролом, спрямляя извилистые цивилизованные и комфортные для длительного путешествия пути…»
Иван Михайлович писал и писал, скользил авторучкой по страницам блокнота, выводил строчку за строчкой, не обращая внимания ни на шум от включенного на полную мощь видеомагнитофона, ни на драку, разгорающуюся между соседями по бараку.
Потому что теперь он точно знал, куда и зачем шёл человек…

7.

Выпал снег, завалил сугробами тропы в тайге, замёл в посёлке дома по самые крыши, прикрыл болота, а лютые морозы сковали трясину.
В эти дни Марципанов затосковал отчаянно и засобирался домой.
Дождавшись очередного приезда Переяславского, который частенько наведывался в Гиблую падь, жил здесь по два-три дня, лично следя, как разворачивается промышленная добыча золота, Эдуард Аркадьевич прорвался к нему сквозь кольцо телохранителей и специалистов горного дела, взмолился приниженно:
– Артур Семёныч! Драгоценный наш избавитель! Помогите. Совсем одичал я в этой тайге. Распорядитесь, пожалуйста,  чтобы меня на Большую землю отправили!
Вице-губернатор недоумённо воззрился на просителя, а потом, признав не без труда в заросшем клочкастой бородой, обряженном в старый тулуп и линялую шапку до  бровей правозащитника, усмехнулся:
– Что ж это вы…э-э… Эдуард Аркадьевич, в самый ответственный момент бросать нас надумали? Мы здесь такие дела разворачиваем…
– Устал. По дому соскучился, – потупив взор, признался Марципанов.
– Жаль, – потеряв к нему интерес, отвернулся Переяславский и бросил кому-то из свиты: – Завтра возьмите его на борт.
Подобострастно кивая, Эдуард Аркадьевич отошёл в сторону, загребая снег солдатскими валенками, жёсткими и негнущимися, словно фанерные.
Он по-прежнему обитал в низенькой, такой, что ходить там было можно лишь согнувшись в три погибели, баньке, с маленьким, подёрнутым толстым слоем изморози, оконцем, печуркой и лежаком в парилке, который служил ему кроватью.
В посёлке наладили электричество, но в кособокую баньку провода перекинуть не удосужились, и правозащитник жёг стеариновую свечу, а когда топил печь, пламени из открытой дверцы хватало для скудного освещения его убогого и тесного, как собачья конура, жилища.
Теперь, когда до вожделенной свободы оставалась, по сути, лишь одна ночь, такое существование показалось Марципанову совершенно невыносимым.
Не радовала его даже становящаяся всё более цивилизованной жизнь в посёлке. Здесь всё чаще можно было встретить приезжих с Большой земли – рабочих, специалистов. Тесного общения с ними, правда, не получалось. Чужаки были неразговорчивы, замкнуты. Видел он их разве что в столовой для персонала, питаться в которой ему разрешили по особому распоряжению вице-губернатора, снабдив талонами на завтраки, обеды и ужины. Лагерников – ни бывших зеков, ни вохровцев – сюда не пускали. Кормили их в жилзоне, где они продолжали обитать в бараках,  переименованных в общежития, и откуда уже без конвоя не строем, а гурьбой, расходились утром по рабочим объектам.
Из разговоров посетителей за столиками Эдуард Аркадьевич, хлебая столовский суп и ковыряя вилкой чуть тёплые котлеты,  прислушиваясь внимательно, уразумел, что Переяславский обосновался здесь всерьёз и надолго. Он откупил у государства якобы для организации торфодобычи и лесоразработок этот участок тайги, сохранив в тайне существование здесь лагеря и, главное, золотоносного месторождения. Со всех привлекаемых специалистов корпорация, получившая право на работу в Гиблой пади, брала подписку о неразглашении сведений о месте и характере их деятельности, мотивируя этот запрет коммерческой тайной и оплачивая щедро молчание. По той же причине почтовые отправления из Гиблой пади были воспрещены, телефонная и иная связь с Большой землёй тоже отсутствовала.
Эдуард Аркадьевич прихватил однажды со столика оставленный кем-то свежий номер краевой газеты «Сибирский рабочий», где наткнулся на крайне заинтересовавшую его заметку с  фотографией Переяславского.
Озаглавлена она была без затей: «Вторая жизнь лесного посёлка». В ней в восторженных тонах рассказывалось о приходе инвесторов в лице нефтедобывающей корпорации «Бурсиб» в дебри тайги, где располагался забытый богом и властями края посёлок, в котором прозябали много лет лишённые работы и смысла существования люди. А теперь здесь не только разворачивается мощное и современное  торфодобывающее и деревообрабатывающее производство, но и развивается социальная инфраструктура – открыты магазины, столовая, парикмахерская, школа, медпункт, в ближайших планах – строительство детского сада, библиотеки.
Таким образом, сообразил Марципанов, хитрый вице-губернатор, являющийся фактическим владельцем корпорации, легализовал посёлок, вывел его из подполья, сделавшись, по сути, единственным и полноправным хозяином Гиблой пади, с учётом её отдалённости и труднодоступности.
В этой связи Эдуарда Аркадьевича немного беспокоила реакция Переяславского на грядущие сообщения правозащитника об истории лагеря и (без этого, конечно, не обойтись) о существовании в Гиблой пади богатейшего месторождения золота. Но что ему, Марципанову, по большому счёту, за дело до какого-то мелкого вице-губернатора, провинциального богатея, когда речь идёт о сенсации планетарного масштаба?! Как только эта новость распространится в мировых средствах массовой информации, Эдуард Аркадьевич мгновенно поднимется на такую космическую высоту, до которой Переяславскому ни в жизнь будет не дотянуться. Более того, этот дремучий сибирский предприниматель, которого в приличных домах Европы и принимать-то откажутся, почтёт за честь, если он, широкоизвестный во всех странах мира, герой правозащитного движения Эдуард Марципанов, соизволит обратить на него хоть какое-то внимание! Только выбраться бы сейчас из этого проклятого места…
К отъезду Марципанов начал готовиться загодя, хотя и собирать-то в дорогу ему было особо нечего. Самое ценное хранилось в укромном уголке баньки, под топчаном. Туда, отодрав две подгнившие от сырости половицы, он сунул брезентовый вещмешок. В нём звякнули глухо слитки.
Вытащив мешок и не без удовлетворённого напряжения водрузив его на топчан, Эдуард Аркадьевич развязал тесёмку на горловине и пересчитал (в который уже раз!) тяжёлые, приятно холодящие руку бруски. Десять штук. Стало быть, десять килограммов чистейшего золота. А ещё – массивный золотой портсигар, украшенный крупными изумрудами и бриллиантом в центре крышки. Марципанов не знал, на сколько каратов потянет камень. На много, наверное. Бриллиант был величиною с ноготь на мизинце.
Правозащитник нашёл эту дорогую вещицу в дедушкином сейфе. Завёрнут портсигар был в пожелтевший номер газеты «Правда» за 1937 год. На внутренней стороне крышки было выгравировано: «С революционной любовью эту буржуйскую цацку Бене от Эсфирь. 1918 год.». Эдуард Аркадьевич усмехнулся с чувством превосходства, подумав, что сгинул наверняка этот Беня в здешних болотах, а вслед за ним, вполне вероятно, и Эсфирь по этапу пошла. А вот он, Марципанов, выжил. И завтра отправится домой.
Он бросил портсигар, предварительно завернув старательно всё в ту же, ломкую от старости, страницу «Правды», в мешок и надёжно завязал тесёмку. Жаль, что не удалось прихватить другие безделушки из дедушкиного кабинета. Все эти дурацкие пепельницы, чернильницы, макеты пушек и танков не имели никакой художественной ценности. Зато обладали несомненной ценностью материальной, ибо были выплавлены, кованы и склёпаны лагерными умельцами из чистого золота.
Но и того, что перекатывается глухо в его мешке, хватит с лихвой на безбедную жизнь!
Всю ночь перед отлётом он глаз не смыкал. Опять развязал  мешок, переложив слитки, чтоб не гремели, грязным бельём, носками, портянками, предвкушая, как с омерзением выбросит это шмотьё, оказавшись дома, в мусоросборник.
Сверху прикрыл драгоценное содержимое вещмешка чистым и новым комплектом полосатой зековской робы, прихваченной на складе загодя, ещё при жизни деда. Представил, как продемонстрирует этот зловещий костюмчик зарубежным журналистам, а возможно, и сфотографируется в полосатой зековской униформе, увековечив себя – последнюю жертву сталинского режима. Солженицын, и тот отдыхает!
Затем Эдуард Аркадьевич принялся мечтать о том, как войдёт в осиротевшую без него квартиру, где уже много лет проживал в одиночестве. Ключей, конечно, ни от входной двери, ни от подъезда у него не сохранилось – изъяли, черти такие, в первый день пребывания в лагере, а потом он забыл о них, не до того было, но это ерунда. У соседки есть дубликат, а в подъезд и вовсе попасть не проблема – кто только в их девятиэтажку в течение дня не шастает! Видок у него, конечно, тот ещё, сейчас и бомжи с помоек одеваются лучше, пожалуй, но это мелочи. Попасть в квартиру, помыться, переодеться – и он в полном порядке, нормальный, так сказать, член общества…
Интересно, а холодильник всё так же молотит на кухне? А в шкафчике, надо полагать,  сохранилась бутылка коллекционного коньяка, прихваченная им со стола на одном из банкетов два года назад. Непременно откупорит и выпьет. За счастливое возвращение, за подвернувшуюся наконец удачу…
Ещё не рассвело, когда Марципанов, с натугой волоча вещмешок, отправился на вертолётную площадку. Ночью мороз ударил под тридцать градусов, слезу вышибал, снег на расчищенной дорожке визжал под ногами, и Эдуард Аркадьевич шагал, шустро перебирая нелепыми валенками, словно на ходулях, а увидев освещённый вертолёт, почти побежал, пыхтя и рискуя застудить горло.
Полчаса проторчав на морозе в одиночестве, он с облегчением увидел наконец, что к площадке приближается большая группа людей. Среди них выделялся ростом Переяславский.
– Я здесь! – еле шевеля озябшими губами, прошептал Марципанов и двинулся на негнущихся в коленях ногах им навстречу, но на него не обратили внимания.
Через несколько минут невидимый в тёмной кабине лётчик врубил двигатель, и лопасти вертолёта ожили, завертелись со свистом, вздувая вихрь снега, обдавая ледяным потоком воздуха онемевшие щёки.
Прикрывая лица меховыми воротниками, вице-губернатор со свитой принялись взбираться по выдвинутой заботливо бортмехаником лесенке в тёплое нутро вертолёта.
Эдуарду Аркадьевичу почудилось с ужасом, что про него забыли, что его не возьмут. Ковыляя с трудом в своих деревянных валенках, он занял место в хвосте очереди на трап, и когда настала его пора, полез, цепляясь руками, едва ли не зубами, за обжигающую холодом лесенку, с надсадным хрипом волоча за собой ставший вдруг неподъёмным мешок, кое-как, на коленях, вполз в вертолёт, плохо видя в полумраке, нашёл свободное место, сел на него неловко, пихнув под ноги громыхнувшую-таки предательски слитками тяжёлую кладь.
Дрожа от холода и возбуждения, Марципанов сжался в комок, опасаясь, что его прогонят в последний момент, его место понадобится внезапно для кого-то более важного и значимого, а он останется в этой постылой, промороженной, заваленной сугробами, погружённой в вечный сумрак тайге…
Двигатель винтокрылой машины завизжал пронзительнее, она дрогнула ощутимо и, оторвавшись от земли, взмыла вверх, разорвав лопастями ненастные, грозящие снегопадом тучи.
Через четверть часа полёта Эдуард Аркадьевич ожил, расслабился, согрелся, расстегнул зипун, поудобнее уселся на жёстком откидном кресле и огляделся вокруг. Переяславский в окружении свиты расположился ближе к кабине пилотов, за столом, на мягком диване. Один из его помощников расстегнул объёмистую сумку, извлёк из неё пузатый термос литра на три, несколько бутылок виски, коньяка, водки, нарезку ветчины, колбасы, красной рыбы, пластиковую посуду и принялся сервировать стол. По салону поплыл запах кофе, копчёностей, коньяка. Правозащитник сглотнул голодную слюну.
К столу его не позвали. Свита вице-губернатора пила, закусывала, хохотала над плохо слышными Эдуарду Аркадьевичу из-за грохота двигателя шутками.
Не участвовали в общем веселье, кроме Марципанова, лишь трое телохранителей Переяславского. Они сидели рядом с правозащитником и глядели отрешённо в пространство перед собой.
Эдуард Аркадьевич скривил губы в горькой усмешке. Вот так всегда и бывает. Его, главного героя, можно сказать, последних событий, развернувшихся в Гиблой пади, проигнорировали, приравняли к тупым безмозглым быкам! Да если бы не он, Марципанов, Переяславский с целой армией своих чоповцев не одолел бы лагерных вохровцев. Чекисты бы до последнего патрона бились, себя гранатами подрывали, как герои-панфиловцы, вместе с врагом, но не уступили бы ни пяди болотной земли! А эти… Припёрлись на всё готовенькое, на все богатства, по праву принадлежащие ему, Марципанову, лапы наложили… Олигархи проклятые!
«Ну ничего, – мстительно думал он, придерживая между ног нагруженный слитками вещмешок, – дайте мне только до краевого центра добраться. Там я такой тарарам подниму! Всех наших подключу – профессора Соколовского, краеведа Семагина… Они, кстати, меня погибшим считают. А тут я – вот он! Да ещё с такой информацией. Не для того мы, истинные поборники демократических ценностей, с тоталитарными режимами воевали, чтобы всякое хамло наши победы на пользу свою оборачивало!»
Будто услыхав его мысли, раскрасневшийся от спиртного и хорошей еды Переяславский окликнул вдруг:
– Эй, как тебя… Эдик! Ну-ка, иди ко мне!
«Ишь, как собаку зовёт! – возмутился витавший в мстительных мыслях Марципанов. – Не знает, быдло, с кем разговаривает!»
И отвернулся гордо, будто не слыша. Его тут же лапнули за ­плечо.
– Ты чё, в натуре, офонарел совсем? – грубо рявкнул, нависнув над ним с пластиковым стаканом в руке, громила из вице-губернаторской свиты. – На, пей, пока дают, на халяву!
Эдуард Аркадьевич вскинулся гордо, заявил дрожащим от негодования голосом.
– Из чужой посуды не пью. И в подачках ничьих не нуждаюсь.
– Ни хрена себе… Ты слышь, Семёныч, чё эта шелупонь щас вякнула? – в растерянности обернулся громила к Переяславскому. – Ему, вишь, после нормального пацана из стопарика пить западло! Тока што у параши валялся, а щас, бля, права качает.
– Это у него от воли рамсы попутались и голос прорезался, – авторитетно заключил сидевший рядом с вице-губернатором огромный и жирный, словно борец сумо, парняга. – Я, дело прошлое, когда по первой ходке срок отмотал, откинулся, тоже плохо соображал. У меня на воле сразу башню заклинило. Но старшим, пацаны, не грубил. Не-ет, не грубил. Не отталкивал, гадом буду, руку дающую!
Переяславский привстал и смотрел на Марципанова хмельными, шалыми глазами.
– Может быть, тебе, Эдик, с нами компанию водить западло? Одним с нами воздухом дышать противно? –сказал он вдруг не сулящим ничего доброго тоном.
Правозащитник, трезвея и отходя от куража, сыгравшего с ним злую шутку в мечтах, вдруг с ужасом понял, что совершил только что самую страшную, самую непоправимую в своей жизни ошибку.
– Точно! – хохотнул нависший над Марципановым крепыш и вылил на голову правозащитника отвергнутую тем стопку водки. – Пущай, в натуре, без нас полетает!
Все захохотали, тряся животами, а Переяславский, щёлкнув пальцами, подозвал одного из телохранителей и что-то сказал ему в ухо.
Эдуарда Аркадьевича подхватили под руки, подтащили на негнущихся, окостеневших ногах к выходу, распахнули настежь люк вертолёта.
Внутрь салона ворвался ужасающий грохот винтов, ледяной ветер и колкий, как иглы, снег.
Марципанов и охнуть не успел, как его вытолкнули, преодолевая упругое сопротивление воздуха, наружу, в чёрную бездну…
Он умер практически мгновенно, от несовместимого с жизнью страха и холода, от ясного осознания того, что ждёт его внизу, в конце полёта сквозь морозную заиндевелую мглу.


ЭПИЛОГ

Из романа Ивана Богомолова «Пуд соли», номинированного на литературную премию «Национальный бестселлер».
Человек шёл по тайге напрямки, не разбирая дороги. Он стороной обходил редкие здесь автотрассы и железнодорожные магистрали, города и посёлки, пёр напролом, спрямляя извилистые, цивилизованные и комфортные для дальних странствий пути.
Его давно не чищенные, порыжевшие от пыли и грязи, стоптанные вкривь и вкось кирзовые сапоги набухали от росы утром и просыхали, покрываясь паутиной трещин, к жаркому полудню, волглые от пота портянки хорошо провеивались в короткие минуты привала на вольном ветерке, телогрейка, в которой он спал, выгорела до пепельной белизны от летнего солнца, молескиновые штаны прохудились на обоих коленях, и всё-таки он чувствовал себя легко, шагая бездумно, не уставая почти и упиваясь свободой.
В первые день-два он ещё прислушивался тревожно, не раздастся ли за спиной яростный лай конвойных собак, оглядывался часто, боясь обнаружить погоню, но вокруг него стояла тишина, которая наступает лишь там, где нет ни одного человека на многие километры вокруг.
Вскоре он успокоился и начал жить просто, как птица, не озабочиваясь ничем, сливаясь с природой. Пил речную и родниковую воду, а то, случалось, и озёрную, да и просто из лужи, и никакая холера его не брала. Питался тем, что под руки и под ноги попадалось – ягодами, грибами, не успевшей вовремя увернуться от него живностью – белками, сусликами, бурундуками, так что голод его не мучил. Присутствовало лишь непривычное ощущение безграничной свободы, полёта, и временами казалось, что он парит, не касаясь земли…
Так продолжалось неделю. Потом небо заволокли тяжёлые, дымные тучи, зарядили затяжные дожди, которые вымочили худую одёжонку до нитки, опустили на землю стылые, до костей пробирающие холодом туманы. Злобным крысёнышем зашебуршился голодный желудок. Сапоги, пропитавшись влагой, стали неподъёмными, чавкали при ходьбе, сырые портянки сбивались в комок, тёрли нещадно, до крови, ноги. Мокрая телогрейка воняла прокисшей ватой, давила камнем на плечи, но подсушиться ему было негде.
Он едва шёл уже, тащился из последних сил, с трудом преодолевая буреломы, скользя и падая на раскисшей глине овражных склонов.
Неожиданно, когда казалось, что конца не будет этому нелёгкому, на удачу, без надёжных ориентиров, пути, он увидел перед собой высокий дощатый забор с рядами колючей проволоки поверху, трёхногую сторожевую вышку, караульное помещение вахты с обитой железом дверью.
Сперва он испугался, поняв, что кривая дорожка привела его туда же, откуда он недавно ушёл. Но потом, поразмыслив чуток, шагнул к двери и замолотил в неё кулаком.
Щёлкнул замок, дверь распахнулась, и на пороге возник охранник. Он хмуро оглядел беглеца, спросил равнодушно:
– Ну что, нагулялся?
– Виноват, гражданин начальник, – смиренно потупился человек.
– Айда заходи, – охранник отступил в сторону, – будь как дома…
Его побили, конечно, – без этого нельзя, порядок есть порядок, но без остервенения, не слишком сильно. Потом водворили в карцер – пусть холодный и тёмный, но всё-таки надёжно защищающий от дождей и ветров.
Баландёр из хозобслуги, гремя бачками, набуробил ему черпаком полную, до краёв, миску тёплой похлёбки, всучил изрядный ломоть ржаного, пахучего до головокружения хлеба, кружку горячего чая и предупредил вежливо:
– На второе – перловка на свином сале.
А когда добряк надзиратель отомкнул от стены и опустил нары в камере, человек, постанывая от сытости и удовольствия, растянулся на досках.
– Хорошо-то как, господи! – пробормотал он вслух, проваливаясь в сладкий сон.
Но до того, как уснуть, успел подумать умиротворённо: где ещё найдёт он такую бездумную, не отягощённую заботами благодать, когда от тебя требуется лишь самая малость – подчиняться кем-то установленному порядку, – как не здесь, в тюрьме? Да нигде, –  решил человек и задышал глубоко, безмятежно и счастливо.

Прочитано 1317 раз
Филиппов Александр

Александр Геннадьевич Филиппов родился в 1954 году в г. Ворошиловграде (ныне Луганск) на Украине. Окончил Оренбургский государственный медицинский институт, Академию государственной службы при Президенте РФ. Работал терапевтом, служил в армии, органах внутренних дел, консультантом в информационно-аналитическом отделе аппарата Законодательного собрания Оренбургской области, заместителем главного редактора газеты «Южный Урал». Майор внутренней службы запаса.
Прозаик, печатался в журнале «Москва», альманахах «Каменный пояс», «Гостиный Двор», коллективных сборниках. Автор нескольких книг прозы, член Союза писателей России, председатель правления Оренбургской областной писательской организации в 2010-2011 годах. Лауреат губернаторской премии «Оренбургская лира» (2004), региональной литературной премии им. П.И. Рычкова (2007).
Живёт в Оренбурге.

Другие материалы в этой категории: « Украiньска мова По зёрнышку »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены