Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - «Май сорок пятого года...»

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 226

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Четверг, 04 Июнь 2015 22:36

«Май сорок пятого года...»

Автор 
Оцените материал
(1 Голосовать)

ГРИГОРЬИВАНЫЧ

В фанерной будочке один,
Как римский бюст без пьедестала,
Григорьиваныч – господин
Всей драной обуви квартала.

Его под Вязьмой враг крошил,
Его под Брянском «тигр» утюжил,
А он махорочку курил,
Крыл матерком да тем и сдюжил.

Но распроклятые враги
Солдатское терзали тело,
И миной – напрочь две ноги
По самое, по это дело.

Но что повыше, то при нём.
Хирург пришил и всё в порядке:
– А хрен вам, суки! Проживём,
Меха потянем на трёхрядке.

А жить так жить, и – в мастера;
Толкая землю в две толкушки,
Он на каталочке с утра
Торопится в свою избушку.

Там «лапа», гвозди, молоток.
Там дратва, вар, там пахнет кожей.
Вот поколдует он чуток
И горю горькому поможет.

Набьёт набойку на каблук,
Прихватит дратвою подмётку.
Гвоздочки в губы – тук да тук.
На этот стук несут работку.

– Григорий, слышь, невмоготу!
– Григорьиваныч, сделай латку!
И он спасает босоту –
Седую вдовую солдатку.

Ах, Русь! По снегу и в пыли...
А сколько грязи измесила!
Освободила полземли,
Обувку только всю сносила!

А вечером, хватив винца,
Пред тем, как закрываться на ночь,
Американца-подлеца
Григорьиваныч кроет напрочь.

Он говорит, что коли так,
Когда они такие гады,
Так он готов. Он хоть под танк!
За Родину – не за награду.

Когда бы Конев приказал,
Когда бы Сталин дал отмашку,
Он до Парижа б дошагал,
А может, даже до Ла-Манша!

Но тут за ним приходит мать
И тихонько зовёт: – Гришаня,
Поехали, сыночек, спать.
– Давай, вези меня, маманя...

Пришли иные времена,
Фанерной будочки не стало.
В глазах начальственных она
Не украшала вид квартала.

Куда как лучше был плакат:
На нём поверх людей куда-то
Бессонный устремляет взгляд
Генералиссимус усатый.

ПАРИКМАХЕР ШЕРМАН

А парикмахер Шерман точит бритву,
Как будто бы творит свою молитву
На потайном еврейском языке.
Клинок смеётся у него в руке.
Он водит золингеновскую сталь
Вдоль по ремню. А сам всё смотрит вдаль
И бьёт в чеплашке кипенную пену.
О, есть, где разгуляться «Золингену!»
Вот Шерман взял клинок, вот он повёл рукой:
Щетина папина как бы сама собой,
Была и вдруг – представь себе – пропала...
О! Славься, славься дивный Золинген!
Ты с боя взят, ты был захвачен в плен
В разбитой лавочке у старого вокзала
И привезён, как боевой трофей.
И вот теперь владелец твой – еврей,
И вот славянские он папе бреет щёки.
Война закончена в назначенные сроки.
А в дальнем городке у старого вокзала
Немецкий лавочник, припавши на костыль,
Всё смахивает, смахивает пыль
С прилавка старого. Он смыл следы от кала,
Что здесь оставил гордый внук славян
Не потому, что дик он был и пьян,
А потому, что бил из пулемёта,
А тут – приспичило. Кому, скажи, охота
Под пули лезть культуры только для...
Бритьё закончено. – С вас ровно три рубля.
А напоследок – облачко «Тройного».
И парикмахер Шерман точит бритву снова.
Он водит золингеновскую сталь
Вдоль по ремню. А сам всё смотрит вдаль.
А там – под Минском лес. А в том лесочке – ров.
А там во рву и плоть его, и кровь.

ФРОСИНО НАСЛЕДСТВО

Собралась бабуся Фрося
В эту среду помирать.
Правнучку о чём-то просит.
А о чём – не разобрать.

Правнучек нарисовался,
Коль пришёл последний миг.
Слушал, да не разобрался,
Что коснеющий язык

Им, борзым, поведать хочет.
О каких-таких делах:
О наследстве ли бормочет,
О припрятанных деньгах?

Там, где семь слонов рядочком
На комоде встали в ряд,
Ищет тайного замочка,
Где все денежки лежат.

Их, старух, пойми, попробуй:
Накопили – и в потай.
А теперь пред крышкой гроба
Укажи, не жмись, отдай!

А она – всю жизнь и силы –
Ни разжиться, ни гульнуть.
Колотила-молотила,
Ни присесть, ни отдохнуть!

Бабе Фросе гроб срядили –
Не держать же сверх земли –
Свечки в церкви прикупили
И Псалтырь над ней прочли.

А в комоде, в уголочке
Вместе с мылом про запас
Только серые клочочки –
Пустяки для сытых глаз:

В память о пайковом хлебе,
Карточки хранились тут...
А теперь в раю на небе
Хлеба вволю ей дадут.

Ангелок в халате чистом,
Каравай прижав к груди,
Отпластает хлеб душистый:
– Съела? Снова подходи!

Ей и надо-то немножко:
Хлеб дают – чего желать!
И она, привычно, крошки
Будет в горсточку сбирать.

А родня, подпивши малость,
Скажет горько: «Вот дела!
Ни копейки не осталось,
Словно бабка не жила».

Только мальчуган безгрешный
В уголочке, на полу
Рад медали потемневшей
За ударный труд в тылу.

    ПАПИНА ВОЙНА

Папу Война догоняла,
Папу Война стерегла,
Жарко в затылок дышала,
Тихие речи вела.
– Ты не спеши, паренёчек!
Ты не размеривай путь.
Хоть полденька, хоть денёчек
Вместе со мною побудь.
Станем беседовать мирно,
Мне ваш обычай знаком.
Глянь-ко, в суконце мундирном
Фляжечка под лопушком.
Сладко свиданьице наше.
Вот тебе кресло – пенёк.
Пшённой, наваристой кашей
Полон стоит котелок.
Ложкой трудись, не стесняйся,
В каше крупинок не счесть.
Наприпасла я припасов –
Было б желание есть.
Солнце печёт сквозь рубаху,
Горбит погон на плечах.
Плачет трофейная птаха
В стриженых прусских кустах.
Каша вкусна, и в охотку
Ложкой работать не лень.
Сброшена наземь пилотка
И подраспущен ремень.
Тихо. Уже не стреляют...
Ложкой работа легка.
Только вот не убывает
Кашица из котелка.
Сколько ни черпает ложка
Сверху, с серёдки, со дна
Даже на полповарёшки
Не убывает она.
Да и питьё не в убыток!
Сколько из фляжки ни пей,
Снова по горло залита,
Даже не булькает в ней.
Чудо? Ни с богом, ни с чёртом
Вроде, солдат не знаком.
Впрочем, в добрягу – начпрода
Верит он также с трудом.
Что же тогда означает
Сей хлебосольный привал?
– Это – Война отвечает, –
То, что ты завоевал.
То, что, сынок, не убудет.
То, что, браток, навсегда.
То, что не допили люди,
Что не доела беда.
Что от российских приволий,
Что от могильных полей.
Я же тебя не неволю...
Ешь, стригуночек, да пей.
Ешь за того, кто не встанет,
Кто упокоившись, спит.
Только Война не обманет,
Мерою не обделит.
Только со мною взаправду,
Только со мною сполна...
Да не спеши ты, не надо, –
Папе шептала Война.
Май сорок пятого года:
В белых разрывах сады...
Сытые наши походы,
Лёгкие наши труды.

МАМИНА КРОВЬ

В прифронтовой палатке госпитальной,
Что словно храм, стоящий на крови,
Не жалуют слова: «Исход летальный»,
Но молятся: «Живи, боец, живи».

Из-под огня тащила медсестрица.
А далее – скорее, в ближний тыл.
Он весь изранен. Кровь сквозь бинт сочится.
Он умирает. Очи он смежил.

И в забытьи, теряя кровь по капле,
Он видит степь, вкруг озера камыш.
Пролёт по-над водою серой цапли.
А может, и не видит... Слышит лишь

Команды: «Скальпель мне, пинцет, зажимы»,
Да звон осколков, что бросают в таз...
Живи, боец! Но жизнь неудержимо
Уходит. Наступает смертный час...

Но есть любовь и вера, и надежда...
Чтобы боец навеки не ушёл,
Девчоночка, москвичка, белоснежка
Ложится на стоящий рядом стол.

Иголка в вену – чем вам не молитва?
И, смерти неминучей вопреки,
Спасительные каплют миллилитры...
О, вымоленные фронтовики!

Как много вас, воскресших в этом храме
При свете дня, мерцании свечей.
Вам жизнь была возвращена трудами
Бригады фронтовых военврачей.

А мама – что? Ей многого не надо
На День Победы пригубить вино
В кругу семьи – из всех наград награда! –
Да не смотреть про ту войну кино.

ДЫМЫ 46 ГОДА

Ах, какие стояли дымы
Над домами, где выросли мы!
Ах, какими тугими столбами
Среди послевоенной зимы
Небо словно держалось дымами,
Как колоннами портики в храме.
Впрочем, храмы стояли немы.

Но зачем нам во храм? Нам – в сарай.
Дровяной здесь и угольный рай.
Поклонись же лопате железной
Да на руку поленья давай;
Вот берёза – в растопке полезна,
Вот – осиновый комель облезлый...
Скажем грозно огню мы: «Пылай!»

Папа чиркнул и спичку зажёг.
Бересту облизнул огонёк.
Береста от огня заскворчала,
Завязался тягучий дымок...
О, великая тайна начала:
Печь огонь приняла и зачала
Свет. А свет – это жизнь, это Бог.

Впрочем, мы не о Боге, поверь.
Печь истоплена, заперта дверь.
И сияет победное знамя
И низвергнут прожорливый зверь
А Россия своими дымами
Держит тёмное небо над нами,
Чтобы мы подрастали теперь.

ИГРА

Послевоенные дворы:
Игры другой мы знать не знаем:
Он бьёт по нам из-за горы,
А мы в атаке погибаем.
Но Сталин отдаёт приказ,
И командир, сверкнув очами,
В атаку поднимает нас,
Кричит, что Родина за нами.
Вот, за сараем притаясь,
Гранату во врага я кину:
И фриц осядет грузно в грязь,
И вновь свободна Украина!
Пускай кричат, что я убит,
Беда и смерть меня не тронут.
Мой автомат огнём кипит,
И не кончаются патроны.
Враг пятится и мы, смеясь,
Ликуем, празднуя победу...
А с лавочки глядят на нас
Отцы, дядья да наши деды.
Они ни слова про войну,
Они смолят свой «Норд» из пачек,
Они поклонятся вину,
Они о разном посудачат.
Потом они покличут нас
На ужин голосом нестрогим...
А завтра снова в этот час
Нам бить врага в его берлоге.
................................................

Послевоенные дворы.
Мы победили – без сомненья...
Но скоротечен час игры
И бесконечен Час Забвенья!

МУСЕ ДЖАЛИЛЮ

Когда заступников не счесть,
А Родина сильна,
Тогда, мой друг, немало есть,
Кто пить готов до дна.

Допить – и вдребезги стакан,
И песню голосить,
Про то, как сгинет басурман,
А с ним и волчья сыть.

Но если Родина бедна,
И ты один, один,
Тогда какая глубина
У гибельных глубин?

Всё глубже, глубже – и не всплыть,
И не нащупать дна.
И скачет, скачет волчья сыть,
Безжалостно темна.

Пойми, поверь, себя проверь,
Не обманись, мой друг;
Из мрака скачет этот зверь,
Не знающий подпруг.

И где уздечку подобрать,
Чтобы на всём скаку
Свой смертный страх в себе взнуздать,
Чтобы назло врагу

Взглянуть без страха, не таясь,
У жизни на краю:
– Да, эта Родина – моя.
И пусть меня убьют.

                 * * *
Все победители поименованы,
Пронумерованы,
В гроссбухи победные зашнурованы.
Каждому бюстик отлит...
А этот –
Лежит да лежит
В лесочке под станцией Снегири.
Там, где масляточки в соснячке,
Там, где окоп уж и не разглядишь.
Посмотри:
Вот он лежит, и хвоинка на белой щеке,
Словно прочерк анкетный – ни жив, ни убит –
Дурошлёп, пехотинец, малыш.

МОЖАЙСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

«Уже в начале июля... были
сформированы 12 дивизий
народного ополчения. Люди
эти, конечно, не обладали
военными навыками...»
                             Г.К. Жуков

За Можаем поля.
Что ни поле – Бородино.
Тракторёнок худой – тык-тык-тык – неторопко.
А в овражек сбегает чуть видная тропка.
А в овражке шесть душ
В сорок первом снарядами погребено.
Помолчи. Да октябрьский воздух вдохни.
И услышишь моленье:
– Браточек, похорони!

А чуть дальше – дома.
Филиграннейшей кладки забор.
Алабай на цепи – густопсовых замесов законник.
Но сквозь марево времени, видишь, в патронник
Досылает патрон –
По команде – покорный затвор.

Перед пулей немецкою грудь распахни...
– Я пропавший безвестно.
Браточек, похорони!

От московских застав,
Разноцветных трамвайных огней
И очкарики, и нестроевые, и недотёпы
С трёхлинейкой на танки в пустые окопы
На погибель идут
За посмертною славой своей.

– Командир, поскорее рукою махни
Марш в атаку...
Браточек, похорони!

Сколько их? Не сочтёшь.
И зачем, коли списаны были в расход.
У победы своя арифметика хитрого свойства.
Это позже сказанья сплетут о геройстве
Коммунистов, что всюду вперёд.

А пока бесконечная казнь для родни:
Мы безвестны.
Браточек, похорони!

Ополченье московское!
Побатальонно прошествует в рай
Сквозь Можай да пожары – беда, что не в ногу –
И доложат апостолы мудрому Богу:
– Вот Святые. Парад принимай.

А в полях под Можаем лопатою только копни,
Кости наши.
Браточек, похорони!

О, родная страна!
В дальней Африке и крокодил
Будет знать, сколь могучи советские братья.
Но лишь корни травы принимают в объятья
Мертвецов из безвестных могил.
Помолись пред иконой да нас помяни.
Да когда-нибудь, что ли,
Браточек, похорони!

СТАРУХИ С ОРЛЕСА

О немощах старушечьи реченья:
Всё «шу» да «ша» из бабушкиных уст.
Но ни отчаянья, ни удрученья.
А коли смерть – на то сорокоуст.
Тут главное: уйти, но без мученья
Себя и близких. Вот и вся печаль:
Себя не жалко. Тех, кто с нами, жаль
А было время: молоды, речисты,
Задиристы – не дай Бог на язык –
Таскали брёвна, шедшие со сплава,
Да всё на берег, в гору. Не за славу.
А потому, что немец был велик
И пёр к Москве. А мужики фашиста
Ушли на фронте нагибать к земле.
О, как живот тогда болел надсадно
От этих брёвен, будь они неладны!
А вечером в бараке, на столе
Коптилка самодельная чадила,
И пальцы не могли картошку взять,
Усталость руки женские сводила.
Им, нынешним, такое не понять:
Как вынесли? Откуда брали силы?
Какою верой укрепляли дух?
Молитвой тайной? Славословьем вслух?
Отчаянием бабьим? Где могилы
Тех женихов, что увела война?
Но всё-таки закончилась она,
И мужики вернулись из похода.
И пахло потом остро, по-мужски,
И как строгали эти мужики
Для восполненья русского народа!
Теперь они старухи – что с них взять!
Ну, разве – в качестве электората...
И то сомнительно: уж больно левоваты,
Бог знает, могут что наизбирать.
Пускай теперь, они себе бормочут
И крестят на ночь шепелявый рот.
Они помрут не той, так этой ночью.
Да и пора – зажились, между прочим,
Ей богу, несознательный народ.

Прочитано 690 раз Последнее изменение Четверг, 04 Июнь 2015 22:57
Рыков Павел

Павел Георгиевич Рыков родился в Москве в 1945 году. Окончил Московский государственный институт культуры. В Оренбурге – с 1975 года. Работал журналистом на областном радио и телевидении. С 1988-го по декабрь 2012 года руководил Государственной телерадиокомпанией «Оренбург». Ныне – главный редактор газеты «Оренбургская неделя». Поэт, прозаик, драматург. Член Союза писателей России. Лауреат многих международных и российских премий в области радио и телевидения, конкурса «Современная российская пьеса» в номинации «Драматургия добра» (2006), премии имени Валериана Правдухина альманаха «Гостиный Двор» (2010), региональной литературной премии им. П.И. Рычкова (2012), премии альманаха «Образ» (2013), губернаторской премии «Оренбургская лира» (2016).

Сайт: www.pavel-rykov.ru/
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены