Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Край России

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Воскресенье, 19 Август 2012 07:52

Край России

Автор 
Оцените материал
(1 Голосовать)

СКВОРЕЦ И АГАСФЕР
Судьба являла мне уроки,
Чтоб, эксцентричный «жизневед»,
Я рифмовал такие строки,
Когда мне было тридцать лет:
«Когда и радости, и беды
Зовутся именем – Вчера,
А за провалы и победы

Пришла ответствовать пора,
Ты побредёшь толпою праздной
Через поток немолчный тот,
Где улиц шум однообразный
Тебя от мыслей не спасёт.
Где в толчее любовь и вера
Близки с расчётом и гульбой.
И мрачный образ Агасфера
В толпе мелькнёт перед тобой…»

Но вот прошло десятилетье,
Уравновешивая шаг,
Чтобы успел запечатлеть я
Игру судьбы примерно так:
«Стать чёрствым в жизни –
это милость –
Ты говорил, черстветь спеша,
Чтобы к невзгодам становилась
Невосприимчивой душа.
Чтобы корою, как у клёна,
Покрылась раз и навсегда,
Чтоб стала твёрдо закалёна,
И не страшна тогда беда…
Но вот живая, огневая,
Закованная до поры,
Душа рванётся, разрывая
Рубцы черствеющей коры,
И задрожит, как листья клёна,
Освобождаясь до конца.
И ты затихнешь изумлённо,
Сражённый пением скворца…»

И снова десять лет слетели,
Как листья поздние с ольхи.
Кто б мог подумать, в самом
деле, –
но я ещё пишу стихи,
В которых зрелость, иль старенье
С переоценкой вер и мер…
Вот так в одном стихотворенье
Сошлись Скворец и Агасфер.

           * * *
За оградой нашей
Осень с летом билась.
Над листвой опавшей
Ветка надломилась
И со скрипом, круто
На ветру качалась…
Показалось, будто
Жизнь моя промчалась.

             * * *
Обычная осень. Так, кажется, было
всегда:
И ветер, и тучи, и птицы…
 Но всё же, но всё же
На чей-то вопрос ты откликнешься:
«нет» или «да» –
В него не вникая и не понимая,
похоже.
И будто впервые так ново увидишь
вокруг
И ветер, и тучи. И вздрогнешь
от птичьего крика.
И кисти, и краски со стоном
отброшены вдруг,
И книга открыта, и тут же
захлопнута книга.
Обычная осень. Но что в ней не так
и не то?
И ты, настигая загадку внезапную
эту,
Помчишься вдогонку и тучам,
и листьям, и лету,
Надев окрылённое будничным
ветром пальто…

                 КРАЙ РОССИИ
Здесь край России. Пост её земли.
Её граница по реке Уралу.
Опять кричат над Орью журавли
О том, что время осени настало.
И так, перекликаясь на лету,
Степные были понесут по свету…
Я полюбил, Урал, тебя за эту
Суровую земную красоту.
За горький вкус полыни на губах,
За буйный вихрь – о не спеши,
не надо!
Пусть долго-долго гений листопада
В твоих садах играет, словно Бах.
Пусть наполняя золотом листву,
Перегорает красною калиной,
И поднебесный голос журавлиный
Мне говорит о том, что я живу!

             СОСНА И ВОРОНА
Занятно картина природная видится
мне:
Среди налетевшего ветра и птичьего
грая
Горланит ворона и крыльями бьёт
по сосне.
И кажется, будто расшатанный
ствол выдирая,
С ним хочет взлететь к облакам,
Но бессильна она,
И тяжко, и злобно кричит
от досады и муки.
И длинно стенает в когтях у вороны
сосна,
Чьи крепкие корни гудят
под землёй от натуги…
Но вот и сосна, и ворона уже
вдалеке.
И я, оглянувшись, смотрю,
не скрывая улыбки,
Как, преображая сердитую птицу
в руке,
Сосновый маэстро играет на ней,
как на скрипке.

          СОБРАТЬЯ ПО ПЕРУ
Однажды, в незапамятные годы,
В погоне за мечтою голубой,
Поэзия, удача и невзгоды
Шли по земле нестройною гурьбой.
И хоть стихов в пути слагалось много,
Поэзия, однако ж, в нищете.
Виной тому – неверная дорога
Иль, может быть, попутчики не те?
«Не те, не те!» – как эхо, ей на ухо
Вдруг кто-то прошуршал
из темноты
И, подождав, ещё добавил глухо:
«Пойдём вдвоём. Лишь только я
и ты.»
Они пошли, и блага появились,
Хоть на заказ и наспех, так и сяк,
Попутчики стихи творили, жилясь,
Но в них мотив чарующий иссяк…

Я отступлю в стихотворенье этом
Туда, где жили-были брат да брат.
Один из них по жизни был поэтом,
Ну а другой из них – лауреат.
И атмосфера братского союза
Была обоим братьям дорога.
Ведь одному была наградой Муза,
Ну а другому – почесть и деньга.
И слыша: «Нынче с премией
опять я!» –
Поэт кивал: «А я – когда помру…»
Вот так и жили пишущие братья,
А попросту – собратья по перу.
 
                  ПЕРЕЛЁТ
Опять, протяжный и зовущий,
Весь день звучит в природе он
И вновь настраивает души
На свой высокий камертон,
Где столько выраженной муки,
Что не понять: отражена
Печаль души в летящем звуке,
Иль этот звук – сама она.
А ветер движется по кругу
С косматым ворохом листвы…

Вчера приехал в гости к другу
Большой философ из Москвы.
Вот я войду, а он на это,
Со мной затеяв разговор,
Посыплет, как из Интернета:
«Паскаль, Хайдеггер, Кьеркегор…»
Нет, лучше сразу же, со старта,
Я первый с ним заговорю
О том, что элегичность марта
Аналогична октябрю.
И онемеет лев столицы,
И удалится на покой…

А я волнующимся птицам
Машу взволнованно рукой.

             ЧЕРЁМУХА
Под черёмухой белой в тени
Я немного один посижу,
Тихо шепчет она: «Отдохни,
Я о многом тебе расскажу…»
И под шелест её о весне
Я прилягу в тени отдохнуть
И усну, а черёмуха мне
Будет сыпать цветами на грудь.
А когда я проснусь, в темноте
Мне увидится образ иной:
Будто девушка в белой фате,
Наклонившись, стоит надо мной.
Я раздвину завесу фаты
И на девушку эту взгляну:
«Может быть, не заметила ты
На моей голове седину?»

                   * * *
Когда сигналят дальние зарницы
О том, что время сумерек пришло,
Так хорошо с друзьями воротиться
В холмами окружённое село,
Где образы из будущих стихов
И проза предначертанного быта;
Где высота созвездьями покрыта,
Звенящими от криков петухов,
И дух жилья…
    И станет веселей
От чуда, обитающего рядом,
Где в ульях песни солнечных полей
И око полнолуния над садом.
И далеко пока что до зимы.
А в жизни ничего ещё не поздно,
И так волшебно-вдохновенны мы!..
И пальцы Бога сыплют на холмы
Земной полынью пахнущие звёзды…

             НОЧНЫЕ СТИХИ
Вы говорите с грустью мне
О том, что в жизни всё нестойко,
Что неуют по всей стране,
Что виновата перестройка
Во всём, что в жизни не сбылось,
Что сокрушило счастья чашу;
Про Вашу грусть и Вашу злость,
И нежность сломленную Вашу.
О том, что нам не повезло…
Я, принимая жизнь такою,
Гляжу на дальнее село,
Что за извилистой рекою,
Гляжу на ворохи листвы,
На туч лиловую дремоту.
И снова говорите Вы
Про не случившееся что-то…

Я б написал для Вас стихи,
Да прежних слов иссякла сила.
Они банальны и глухи,
Всё это было. Это было.
И оттого недвижных фраз
Бессилен строй и несерьёзен…
А по земле, в который раз,
Спешит порывистая осень.
В который раз её листва
Передо мною мчится мимо.
И всякий раз она нова,
И каждый раз – неповторима.
И я гляжу на листьев грусть,
Что ветром гонит дальше, дальше…
И снова над стихами бьюсь,
И не бессилия боюсь,
А повторения и фальши…

Я соберусь и подберу
Слова о нас и о России,
Где звонко рвутся на ветру
Дожди падучие, косые,
Где даже в самый тяжкий час,
В ненастье позднее любое
Ведёт загруженный «КамАЗ»
Водитель, рыцарь дальнобоя.
И героически руля
Сквозь непогоды и невзгоды,
Он видит сёла и поля,
А дальше – фабрики, заводы…
Ещё во тьму погружена,
Непостижимо дорогая,
Встаёт осенняя страна,
Для жизни волю напрягая.
Слагает новые стихи
О возрожденье и рассвете,
Чтоб звонче пели петухи,
Смеялись радостнее дети.
Чтоб утро, с ними заодно,
Слагалось солнечно и ясно.
Чтоб Вы увидели в окно:
Как жизнь огромна!
    Как прекрасна!..
И скажут Вам стихи мои,
Что мне до Вас большое дело.
Что в них от жизни и любви
Бурлила кровь, а не густела!
Что Ваша грусть и Ваша злость –
Всё мимолётно, Всё мгновенно.
А то, что в жизни не сбылось –
Осуществится.
    Непременно!

А за окном ещё темно,
И капли падают незряче,
И спите Вы уже давно,
Утихомирившись от плача.
А там, где видима едва
Реки извилистая лента,
Огни мерцают, как слова,
В созвездья собранные кем-то.

 

                     ЛЕДОХОД
Уже к жилищу крайнему близка,
В неукротимом напряженьи резком
Перед селеньем движется река,
Крутя коряги, льдины, облака,
Протяжным переполненные
треском.
Взрывает реку бурная весна.
В водоворотах ледохода пальцы
Ломают лёд…
    И, чувствами полна,
Хозяйка взгляд отводит от окна,
Задумавшись о хвором постояльце.
Он бурою щетиною зарос,
Неделю привыкая к нездоровью.
Он к ней забрёл негаданно в мороз,
Он застудился, кажется, всерьёз
И вот озноб выкашливает с кровью.
И вот хрипит, что хоть теперь бы
смог
Пуститься в путь, иль в пляс –
мол, всё едино.
Хозяйка крошит травы в чугунок
И думает, что путник одинок,
Как в ледоход заброшенная
льдина…
Ну а пока он лечит табаком
Хрипящее застуженное горло,
Там, за окном, весна спешит
рывком
В распахнутое лето прямиком.
И глотку русла льдинами распёрло.

 

            ПОЗДНИЙ ГОСТЬ
Дом ослеп и оглох, дом закутан
во тьму.
В нём ни света, ни звука: зови,
не зови.
Нынче в гости пришёл я к себе
самому,
Да ладони о двери разбил до крови.
«Эй, подайте огня, пусть же
вынесут свет!
Эй, хозяин, открой! Ты, родимый,
не спи,
Мне так нужно спросить у тебя…»
        Но в ответ
Только ветер прошёл по уральской
степи,
Да прорезался луч неземного
огня.
И увидел в окне я такой разворот:
Мать моя, почему-то моложе меня,
Колыбельную тихо кому-то поёт:
«Спи, малыш, засыпай. Скоро ночь
на дворе.
Ветер кружит листву, непогоду
суля.
Рано входят в наш дом вечера
в октябре
И, грустя за окном, шелестят
тополя.
Пусть отступят от дома беда
с ворожбой,
Пусть кричат журавли, словно
песню поют.
Спи, малыш, засыпай, будут рядом
с тобой
В светлом мире твоём тишина
и уют.
Будет месяц качаться над гребнями
крыш,
Будут звёзды сверкать из ночной
глубины.
Скоро ночь на дворе, спи спокойно,
малыш.
Пусть приходят к тебе безмятежные
сны…»
И не стало луча. Гуще тени легли.
И припал я к окну, заслоняя
стекло.
Мать, вздохнув, посмотрела в окно:
«Журавли.
Вот и вечер настал. Вот и лето
пришло.»

                           ТАЙНА
Придёт октябрь, от луч лохмат
и грозен,
Огонь листвы швыряя на страну.
Старик сосед кивнёт на небо:
«Осень…»,
Зарыв ладонь в густую седину.
Затихнет лес торжественно
и странно,
От мест родных к теплу заморских
стран
Начнёт свой путь, и в глубине
тумана
Исчезнет с криком птичий караван.
Настанет будней серых череда
И многое представится в ней
поздно.
И вдруг поймёшь, что прежде
так серьёзно
О жизни ты не думал никогда.
«Ну вот, должно быть, предстоит
и мне
Опустошенье, иль преображенье…»
Так на воде рождается движенье,
Когда уж что-то канет в глубине.
И, тронув отражение своё,
Поверишь в то, что осень –
это тайна!
Коснись её, казалось бы, случайно,
И станешь сам частицею её.
И над землёй совсем исчезнет
просинь.
Пойдут дожди, настанут холода.
Сосед, вздохнув, кивнёт на тайну:
«Осень…»
И ты, смеясь, ему ответишь: «Да!»
 
                      * * *
Ненастье. Осень. Ночь. За стенкой
кто-то плачет.
Раздумий и проблем запутанная
нить.
А я опять не сплю, пытаясь жизнь
иначе
Представить и понять, и, может,
изменить.
А я опять один и, глядя в мрак
осенний,
Прислушиваюсь вновь
к полуночным шагам.
Часы идут путём вопросов
и сомнений
По медленным своим мучительным
кругам.
И бьют, и бьют, и бьют, надрывны
и упруги,
Дождинки по стеклу при свете
фонаря.
И вспышки, и глаза, и звуки,
звуки, звуки,
И плачут за стеной, о чём-то
говоря…
Потом придёт рассвет.
    Для всех я буду – некто,
Хотя и стану жить с толпою сообща.
И всё в себя вмещу: поэзию
проспекта,
И графику дождя, и музыку плаща…


                      * * *
С улыбкой на лице и в выраженьях
бодрых,
Свой фотоаппарат кантуя так и сяк,
Мне говорил один заслуженный
фотограф:
«А я имел таких подружек
в пятьдесят!
Всего полсотни лет – не возраст
для мужчины,
Не хмурься, улыбнись, примни
седую прядь…»
Мне тоже пятьдесят, и на лице
морщины,
И в смысле красоты мне нечего
терять.
Я верю, ты мастак в озвученном
вопросе,
Фотограф, на меня напрасно
не ворчи.
Я много тяжких зим трудился
на морозе,
И поднимал в жару бетон
и кирпичи.
Должно быть, я держусь,
действительно, картонно.
Все образы мои на фото –
лешаки.
Я в объектив гляжу, как в зеркало
затона,
Где разрезают синь сазаньи
плавники.
И пусть черты мои неярки
и неброски,
И грубы…
Но когда один бываю я,
Мне хочется сказать лирической
берёзке
Иль яблоне в саду: «Любимая
моя!»
Мне хочется сказать: «Жестокая!
Святая!
Стремительная жизнь, ты так мне
дорога!»
А осень на дворе такая золотая!
А за спиной моей уже метёт
пурга…


                    * * *
А я никогда не бываю один,
Открыт вдохновенью мой
внутренний взор.
На тюлевом фоне полночных
гардин
Я ставлю ночник на бессрочный
дозор.
Мой внешний достаток едва
различим,
Но внутренний мне не даёт
унывать,
И я для упадка не вижу причин,
Есть кров у меня и еда,
и кровать,
А стало быть, можно, свободу
любя,
Поэзией вольного чувства дышать,
Ведь тем, кто другим раскрывает
себя,
Раскрыться не в силах никто
помешать.
И я отворяю себя изнутри,
Своих впечатлений и мыслей
музей.
А ну, не зевай, заходи и смотри
И скептик-мудрец,
и простак-ротозей!
А если дела отчего-то плохи,
Невзгодам и бедствиям
наперекор
Я сердце открою, и хлынут стихи
На яблочным духом наполненный
двор.
Дивитесь, как много явлений
благих,
Волшебных созвучий и чудных
картин
Для тех, кто себя распахнул
для других,
А значит, вовеки не будет один!
Осенние элегии
Поэма
Скоро, скоро нагрянет пора,
От которой угоды не жди,
Налетят вихревые ветра,
Наплывут круговые дожди.
И, предчувствуя жёсткий мороз,
Призадумаюсь возле огня
Я впервые, быть может, всерьёз,
Что останется после меня?

Будут с хрипом клубиться грачи,
Покидая родные места.
В потаённых затворах ночи
Будут глухо стучать поезда.
И, ссутулившийся человек,
Я увижу в предутренний час,
Как посыплется медленный снег
На шарады домов и террас…

 

                ***

Станет холод сильнее всего.
Станут виды от снега седы.
Будет всё состоять из него:
И поля, и дома, и сады,
И черты затаившихся рек,
И как будто бы участь сама.
Всё вокруг – это холод и снег:
И поля, и сады, и дома…
И колючая искра огня
В отдалённо былом ноябре,
Где метель заметает меня
На заброшенном в снег пустыре.
Я подняться уже не могу,
Мне зима застилает постель.
Это я на ноябрьском снегу,
И меня заметает метель…

                ***

Но пока наступленьем хвороб
Нам сезон ещё не угрожал,
И пока меховой гардероб
Не вошёл в обиход горожан.
Не встряхнул поднебесную дрожь
Перелётов настойчивый плач,
И ознобно сиреневый дождь
Не ударил в натянутый плащ.

Я ещё никуда не спешу.
Мой товарищ – улыбчивый кот.
Я, задумчиво щурясь, чешу
И загривок его, и живот.
Беспечально ещё на дворе,
И ни гроз, и ни туч не видать.
Все деревья в живом янтаре,
А в душе благодать, благодать…

Я гуляю, спокойно дыша,
С котофеем в горячей руке.
И, светясь, пребывает душа
С безмятежностью накоротке.
Будто косы костлявых реформ
Не хлестали, свистя, по стране.
Будто террористический шторм
Не гремел по Москве и Чечне.

                      ***

Нас прилежно учили молчать,
Не роптать на унылость судьбы,
И посмертно хвалы получать,
И при жизни копить на гробы.
Нам придумывали торжества,
Развлечений бездумную сласть,
Чтоб Иваны, не помня родства,
Перепутали с Родиной власть.

Чтоб валялись Иваны в грязи
Мирового позора и зла,
Чтоб звучали на смутной Руси
Перестрелки и колокола,
Чтоб шаталась косматая тень
Торжествующего Сатаны
От уральских глухих деревень
До зубчатой кремлёвской стены…


                   ***

Это родина. Это Москва.
Это тяжесть Уральской гряды.
Это тихо ложится листва
На дороги, дома и сады.
На крутые людские пути,
Где страдая, скорбя и любя,
Заклинают: «Скорей приходи!»
И клянут: «Ненавижу тебя!»

Это знаки любви и беды,
Где обычны друзья и враги;
И поля, и дома, и сады,
И раздумий ночные шаги,
И бессонницы лисья луна,
И составы надежд в тупиках,
И стихи…
        А потом тишина
До хрустального звона в висках.

 

                ***

О какая рельефная тишь
Под аверсом твоим, суета!
И отчётливо слышится мышь,
Что скребётся в мечтах у кота.
Всё обычным идёт чередом,
Желтизной наполняется лист,
И ещё не спешит за кордон
Мой октябрь – Оранжевый
            Лис.

И грачи не рванулись во тьме
Неизбежности наперерез,
И навстречу российской зиме
Не отправился невский
            экспресс.
Как покойно вокруг и тепло!
И поверится вдруг без труда
В то, что лето ещё не ушло,
А зима не придёт никогда!
Храм за холмами


                      ПОЭМА
Уходит жизнь.
    Осталась, может, треть.
И та бежит в движении ретивом,
Не научив ни в быте натореть,
Ни прочитать стихи речитативом.
Я жил с поспешным временем
не в лад,
И сам с собою половину века.
Но наконец отладит мой уклад
Преклонных лет надёжная опека.
Уходит жизнь.
    Мне прошлого не жаль
И я читаю Пушкина и Блока,
Чтоб на банальность падала вуаль,
Поэзии живая поволока.
Чтобы светила сердцу моему,
Душе моей, как утреннее солнце,
Чтобы хотелось жить и самому
Мечтать, творить, писать о чём
придётся!
Не всё ль равно?
Хотя б о ноябре.
Итак, ноябрь.
Конечный, как омега,
Последний день осенний на дворе
Стоит и грезит ожиданьем снега.
Уже ноябрь.
Тридцатое число,
А в смысле пользы сделано
так мало!
И жизни вдохновение ушло
В сопротивление материала.
Уходит жизнь.
А с ней – любовь и злость,
И сил неисчерпаемость, и вера:
Всё, что в размер стиха
не улеглось,
Не принимая рифмы и размера.
Мелькают люди, числа, города…
Зачем спешить так рьяно и азартно,
Коли, в конце концов, придёшь
туда,
Где размышлений тихая мансарда?
Где ход раздумий каждому знаком:
Дружить с разгулом, или с доброй
книгой,
Быть заводным, азартным игроком,
Иль домовитым скаредой,
сквалыгой;
Быть мастаком по части винных
проб,
Иль в Слове черпать истину живую.
Кто больше прав: молчун
иль мизантроп,
Что запускает сплетни вкруговую;
Расчётливый, прожжённый еретик,
Перекроивший грех многообразно,
Иль тот, кто в тяжких бдениях
постиг
Архитектуру схимы и соблазна?

Но станет всё привычкою для нас,
Что повторялось в жизни
многократно,
Что прежде новым виделось, сейчас
Предстанет вдруг банально,
иль превратно.
Всё, что казалось прочным
навсегда,
Превратности стремительным
капризом
Перевернуло, будто слово: «ДА».
И вот, на стержень случая нанизан,
Пред нами – «АД».
И смысл иной, и вид,
Отображённый знаками одними:
Лишь «А» и «Д».
Хотя, уже – «АИД»,
Коль затесалась буква между ними.
Так уберём скорей её назад,
А перед прежним Адом торопливо
Поставим «С»,
Пусть перед нами «САД»
Сияет чудом белого налива,
Иль, может, рай, где счастье и еда?
Кругом плоды: направо и налево.
И среди рая зреет слово: «ДА»,
А перед ним стоят Адам и Ева…

А если б время повернуло вспять?
Пересмотрев привычки и сноровки,
Прервать игру и запустить опять?..
Преобразиться после рокировки.
Переосмыслить очередь забот,
Стать с угождением запанибрата,
И повторять начальнику, что тот
Умом и лбом походит на Сократа.
Переменить на сущностное взгляд,
Чтоб сделался прагматиком
мечтатель…
Хоть не поэт, зато – лауреат
И всех призов и премий соискатель.

Нам повторяют: «Эта жизнь –
борьба,
В которой счастье требует
усилья!..»
Но вот внесёт затейница судьба
Для гусеницы радужные крылья,
И мы уже не видим червяка
За чудом крыльев, созданных
искусно,
И бабочка, от мести далека,
В нас вызывает благостные
чувства…
Идёт борьба.
И вот уж вся страна
Захвачена азартною игрою.
Меняются сюжеты, имена,
И создаются новые герои.
Они глядят, и цепки их глаза.
Они спешат напористо и гибко.
И если надо, на глазах – слеза;
И коли нужно, на губах – улыбка.
Накачана размером со слона
Интриги оборотистая крыса.
Над ней парит надутая актриса
(Она в себя смертельно влюблена).
Надуто всё, что годно для игры:
Прокладки, исторические даты…
Надутые артисты-депутаты
Пускают слов воздушные шары…

И вдруг узнаешь в новом старый
зуд,
Где прославляют, ахают и хают,
И бабочки красивые порхают.
И гусеницы жадные ползут…
И слышатся банальные слова,
Лишённые особенного смысла.
Над ними недоверие нависло,
Они до нас доносятся едва.
И всё вокруг привычно.
Как всегда
Нас окружают общие идеи,
Мятежники, творцы и чародеи,
И нами загрязнённая среда.
Где так же, рядом, люлька и погост
И где поочерёдно, непрестанно
Всё так же курят трубки капитаны
Задумчивой планеты, Вест и Ост…

И, как всегда, упорная беда
В любом раскладе следует
за счастьем,
Чтоб сделаться привычкою, когда
К добру и злу ты станешь
безучастен,
Как тот старик, что виден за окном
И жизни ускользающею датой,
Он частью – в измерении ином,
А частью – обихода соглядатай.
Он, как былого пламени дымок,
Что ввечеру расплывчато-неясен.
Он есть и – нет.
Но если б только смог,
Как был бы он в разгуле
безобразен!
О, если б смог!..
Или, быть может, нет,
И время жизни выстроено мудро?
И ночь пройдёт.
И двинется рассвет
В густых, морозных искрах
перламутра.
И жизнь пойдёт, от скуки далека,
Являя обновления примеры:
От незамысловатого лубка
До сюрреалистической манеры.
И кто-то ближний вымолвит:
«Ну что ж,
Слагать стихи – не худшая затея,
Но в наше время пишущий похож
Не на поэта, а на лиходея…»
И я смирюсь, от прозы подустав,
От суетного быта – суховея.
А на дворе: ноябрь, ледостав,
И мир живёт, скрипя и индевея.
Там, обновляя сущностную связь,
Проходит жизнь…
    Своя, или чужая,
Она спешит, тоскуя и смеясь,
Где угрожая, где-то ублажая.
Там, как и прежде, призрачно
видны
На горизонте явственные дали,
Преподавая правду кривизны
И будничную ложь горизонтали…

И в глубину души направлен взор,
Отыскивая прошлого излишки
И опасаясь встретить коридор
И свет в конце – уже
не понаслышке,
Где, может быть, откроется душе
Доселе неизвестное.
Такое,
Что без него немыслимо уже
Определенье горя и покоя!
И, заслонив ноябрьский мороз,
Из глубины безмерного,
Оттуда,
Душе моей послышится вопрос:
«А хочешь счастья вечного и чуда?»
Хочу ли я?
Что мне сказать ему?
Что я привычен к будням
и потерям.
Мы, может быть, несчастны потому,
Что в чудеса несбыточные верим.
Уже зима видна в моём окне,
Где жизнь уходит шагом
торопливым.
А если счастья нет сейчас в стране,
Возможно ль быть без этого
счастливым?..

И, отстранясь от внешнего всего,
Я веки созерцательно закрою,
Чтоб обнаружить, может быть,
Того,
Кто управляет жизненной игрою,
И от Кого так ожидаем мы
Земного знака с чудными чертами.
Быть может, Храм прорвётся сквозь
холмы,
Сияя куполами и крестами,
И вознесёт небесные огни
Над, наконец, поверившими
нами?..
Но на холмах кресты видны одни,
А Храм укрылся где-то за холмами.
Лишь явен вид строений и траншей,
Запечатлённый в архаичной прозе;
И быт, где кровь из горла и ушей,
И вечный бой в жару и на морозе.
И всюду: от Урала до Москвы –
И нищета, и суетность, и скверна…
Но без Него «и волос с головы…»
А коли так, всё в жизни было
верно?..
И ночь пройдёт.
    А утром будет снег
Такой живой и пышный, словно
пена!
И будет всё: поэзия и смех,
И вера в жизнь!
И музыка Шопена.

Прочитано 1682 раз
Шадрин Владимир

Владимир Александрович Шадрин родился в 1959 году в Орске, в посёлке Елшанка. Окончил среднюю школу, служил в армии, затем работал на различных предприятиях, сменив множество профессий – каменщика, штукатура, кровельщика, монтёра. Печатался в областной периодике, в еженедельнике «Литературная Россия», участвовал в коллективных сборниках «Радуга в камне», «Отечества родного седые ковыли».
Автор двух поэтических книг: «Поздний гость» (2005) и «Костёр» (2008). Лауреат премии имени Валериана Правдухина альманаха «Гостиный Двор» (2009). Живёт в Орске.

Другие материалы в этой категории: « Личное дело* Сбежавшая с картины Хокусаи »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены