Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - «И жизнь моя ещё не край…»

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Воскресенье, 12 Август 2012 19:27

«И жизнь моя ещё не край…»

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

ВЕРЕН ИДЕАЛАМ ШЕСТИДЕСЯТЫХ

В первые дни нового 1963 года, прогуливаясь по центру  Оренбурга, я стал свидетелем не совсем обычного для нашего города зрелища. В сквере у Дома Советов, взгромоздясь на глыбы льда, окружавшие разнаряженную ёлку, молодой человек вдохновенно декламировал стихотворение А. Блока «Скифы». Откликом  рождественской сказки о каком-то далёком и загадочном мире звучали строки:

Мы помним всё – парижских
улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далёкий аромат,
И Кёльна дымные громады.

Молодым человеком, осмелившимся прочесть почтенной публике не политинформацию, а стихи, был Пётр Правдин, студент нашего пед­института. В студенческой среде он слыл блестящим знатоком поэзии и сам был автором многих стихов, публиковавшихся в институтской печати. Его литературные опыты попадали и на страницы областной молодёжной газеты «Комсомольское племя», потому что он посещал занятия набиравшего тогда силу литобъединения.
С Петром Правдиным у  меня связаны, пожалуй, самые яркие воспоминания студенческой юности. Именно ему я во многом обязан не ослабевающей с годами привязанностью к живому слову. Прошло много лет, позади целая жизнь, но я до сих пор тепло и благодарно вспоминаю наши дружеские встречи, бесконечные разговоры об искусстве, вечера и  студенческие пирушки, где мы, сменяя друг друга, читали стихи, пели под гитару строки любимых поэтов. Читал Пётр великолепно. Он знал на память почти всего Есенина, многое из Блока. Любил И. Бунина, особенно его гениальное стихотворение «Сапсан», названное М. Волошиным поэмой угрюмой зим­ней ночи. Особую любовь мой друг питал к поэтам-символистам. Впервые от него я услышал стихи чародея русской поэзии К. Бальмонта. Его стихотворение «Волна» завораживало своей музыкальностью:

Набегает, уходит и снова,
светясь, возвращается,
Улыбается, манит и плачет
с притворной борьбой,
И украдкой следит, и обманно
с тобою прощается,
И мелькает, как кружево,
пена во мгле голубой...

Мне казалось, что в этих строках заключена вся певучесть  русского языка. Можно бесконечно восхищаться тем, как музыкой, ритмикой стиха поэту удалось вслед за Пушкиным показать «гордую красу свободной стихии», «и блеск, и тень, и говор волн». Открывая одного поэта за другим, мы всё больше убеждались в том, что только в стихах слово обретает свою первоначальную  свежесть, силу, музыкальность.
Летом 1964 года наша исполненная высокой поэзии жизнь сменилась суровой прозой. Пётр, закончив институт, уехал в село  учительствовать, а я с третьего курса «загремел» на три года в армию. Но поэзия не оставляла нас и там, где ей, казалось, не было места. Стараясь как-то приободрить впечатлительного солдата, Пётр изредка писал мне, и в каждом письме я, к своей радости, находил его стихи. Одно прелестное стихотворение, нечто вроде маленького романса, осталось в моей памяти до сих пор:

Печальная ива глядится
в прозрачную воду,
Прекрасней она в синеве
отражённых небес.
Так в полдень бывает
в минуту спокойной погоды,
Когда камышей чуть
колышется сказочный лес.
                                    
Вдруг тучи надвинутся с ветром
прохладным под вечер,
О прежней картине с тоской
зашумят камыши...
Но образ твой нежный
останется, милая, вечно
В глубоком затоне моей
беспокойной души.

Год спустя после армии я получил от друга письмо, начинавшееся строкой Байрона: «Прощай, мой край! И если навсегда, то навсегда прощай!» Лишь через двадцать лет судьба свела нас вновь. Будучи по делам службы в Тюльгане, я наткнулся в местной газете на рассказ со знакомой подписью – П. Правдин. Оказывается, после долгих скитаний Пётр нашёл пристанище в этом маленьком уютном посёлке, где живёт до сих пор. 
При встрече он рассказал мне о своих мытарствах, о том, что ему пришлось сменить много профессий – быть и рабочим на элеваторе, и скотником на ферме, и грузчиком в райпо. Судьба распорядилась так, что его недюжинный интеллект, поистине энциклопедические знания во многом оказались невостребованными. Ведь скольким  юношам, как в своё время мне, он мог бы открыть волшебный мир прекрасного, привить вкус к истинным шедеврам! Кто повинен в этом? Обстоятельства жизни? Время застоя, сменившее «оттепель»? Оставшаяся со времён Гоголя проблема нераскрытости личности в России? Трудно ответить на эти вопросы. Во всяком случае, мой друг, в отличие от некоторых своих сверстников, не на словах, а на деле остался верен идеалам юности, чуждым двойной морали, приспособленчества, сделкам с собственной совестью. Он не сделал карьеры, не добился «славы, денег и чинов», но зато, по  его словам, «сохранил душу живу».  
Впрочем, нельзя утверждать безоглядно, что прожитое было напрасным. Стихи, рассказы, очерки, написанные П. Правдиным в последние годы, как и в молодости, отличаются искренностью и свежестью мысли. Только теперь они пронизаны болью о судьбе  ­Отечества, об утрате духовности в жизни общества. А это значит, что Пётр по-прежнему среди тех, кого поэт Н. Рубцов назвал тревожными жителями Земли. Пока есть такие люди, свеча нашей  надежды и веры не погаснет.

Иван Коннов

                 О СЕБЕ
Нет, не Есенин я, не Блок,
Но не лишён ведь дара.
Местами разве не глубок,
Как мать моя Сакмара?
 
В июне на её ярах
Цветёт шиповник алый.
Пробила путь она в горах,
А это – труд немалый.
 
Я двадцать лет мешки таскал,
Но не растратил сил.
И под мешками не упал,
И душу сохранил.
 
От частых болей и утрат
Бывает в ней отлив.
В те дни, как пенный перекат,
Я мелок и шумлив.
Порой пряма, порой, как крюк.
Что, не такой я разве?
Бежит река моя на юг,
К границе с жёлтой Азией.
 
Там брали предки-казаки
Скуластеньких девчонок.
Характер матери-реки
В крови моей с пелёнок.


       ЖАВОРОНОК    
                            И. Коннову
Бывают и в апреле холода,
Но места нет в моей душе унынью.
Хотя суровы облака тогда,
Зато просветы взгляд ласкают синью.
В те дни уныл и дик степной
простор,
Холодный ветер воет что есть мочи.
А в вышине всему наперекор
Поёт о солнце трепетный комочек.
 
Люблю я с детства жаворонка звон,
А с ним весну, разливы русских рек.
Отважно стужу переносит он,
Чего ж порой ты хнычешь, человек?
 
                 * * *
Я не люблю земли нагой
В холодном сером ноябре.
Я снег люблю топтать ногой
И видеть ивы в серебре.
В садах не слышен птиц содом,
Как будто не было их век.
О новом, чистом, молодом
Тоскует вечно человек.  
                 * * *
Небывалый холод лютый,
Но словно в сушь – на солнце
мгла.
Смотришь ты на столбик ртутный –
Вздыхаешь: нет в избе тепла.
 
Забыв дела, присядешь рядом,
Вмиг обовьёшь меня косой,
И пахнут золотые пряди
И первым снегом, и весной.
 
                    * * *
На улице скрипит морозно верба,
Плиту нагрела мама докрасна.
Сквозь дым метельный, ёжась,
светит в небе,
В кругу игольчатом озябшая луна.  
 
Под шум пурги
печально-монотонный
Мне мудрости открылась глубина:
Когда зима лютует в злобе тёмной,
То голубей и солнечней весна.

                      ПТИЧКИ
Мы с мамой полем грядку лука,  
На липе птички: «Чьи-чьи-вы!»
Был край земли тогда за лугом,  
За тёмной зеленью травы.
 
Я вырос, повидал полсвета,
Всё испытал – и ад, и рай.
Но верю: песнь моя не спета,
И жизнь моя ещё не край.
 
Весной на родину нагряну,
Добро б со славой, но, увы…
Там пахнут липы сладко, пряно,
Там спросят птички: «Чьи-чьи-вы?»
 
Я вспомню маму, грядку лука,  
Забав ребячьих ералаш.
Проговорю сквозь слёзы глухо:
«Да ваш, родимые, я, ваш…»

           ИЮЛЬСКИМ ДНЁМ
Наш старый сад охвачен крепкой
дрожью,
И комната, как в сумерки, темна.  
Сверкнул, дробясь о листья,
крупный дождик,  
Качнулся мак в испуге у окна.  
 
Через минуту он пошёл навесом,
В потоках скрылась дальняя гора.
Умытый вяз стал, как  мальчишка,
весел,
Качался мак, сквозь зелени горя.
 
И долго сад шумел, не уставая.
Под вечер тучи вылились до дна.
Зажглась зари полоска огневая
Мазком последним на закате дня.


    ПОД РАЗНЫМИ ЗВЁЗДАМИ
Святочная, но не святая,
По зодиаку – Козерог.  
Знать, участь у меня такая:  
С тобою дружбу дал мне Бог.
 
А я родился в пору ливней,
Мой знак небесный, водяной.  
И где мне взять мех соболиный,  
Чтобы любимым быть тобой?

 
             МАЛЬВЫ
(из казачьей старины)

Поход объявили, ещё бушевали
метели,  
Тосклив их, протяжен был ночью
под окнами свист.
Но в мае опять зазвенели
соловушек трели,
И мальвы оделись опять
в малахитовый лист.
 
Урядник когда-то сам землю
с любовью готовил,
И сам он с любовью цветы посадил
у окна.
И мальвы тянулись до самой
соломенной кровли.
Теперь этим чудом она умилялась
одна.
Казачка вздыхала: «Они
стосковались по Грише,
Ведь знают, нет дома, не смотрит
в оконный проём».
А мальвы тянулись на цыпочках
выше и выше –  
Им так захотелось взглянуть
за степной окаём.  

                ПРОСЬБА КАЗАКА
Прочь, смертная тоска, с души моей
схлынь!
На меже, возле стенки усатого
хлеба,
Пусть степная меня баюкает
полынь,
А я буду глядеть мальчишкою
в небо.
 
Будет время лететь, как в раю,
без печали,
У меня одна просьба к Тебе,
Творец:
В этих вольных степях моей жизни
начало,
И хочу, чтоб здесь был её и конец.

         ТЮЛЬГАНСКАЯ ОСЕНЬ
Дождь сегодня холодный
и тёмный,
На душе – словно в чём виноват.
Тополя светят в рощице скромно,
А берёзы багряно горят.

У рябины кровавая крона,
Возле корня как хищникам корм.
Каркнет мрачно, бездомно ворона,
И кто ведает, где её кров?
 
Дождь притихнет, но небо темнее,
Одиноко, тоскливо, хоть плачь…
Зато лес полыхает сильнее
За цепочкою сереньких дач.
Галки шумными стаями мчатся.
Вдруг зарделась зари полоса,
Но в награду мне ночью приснятся
Злато-карие милой глаза.


         КРАСНАЯ ЗВЕЗДА
Под утро мне сон не сон,
И, как в лихорадке, не раз
Я выхожу на балкон
Увидеть огненный Марс.
 
Там солнечный свет небогатый,
И холод царит там, не зной.
Вот так со звезды красноватой
Взглянуть бы на шарик земной.
 
Не верю астрологам древним,
Что Марс – это кровь, это меч,
Но верю, что в близкое время
Там будет звучать наша речь.
 
Сиять до рассвета планете,
А мне не уйти от тоски:
Там нет Аэлиты, нет лета,
Там красные блещут пески.


                          МАРТ
Опять судьбы нелепый каприз…
А когда она меня баловала?
Сосульки с карниза, растущие
вниз, –
Как зубы рогатого дьявола.
И надпись на ящиках серых –
«пропан»,
Читаю: пропал, ты пропал…
 
И вдруг по плечу меня кто-то:
«тук!»
Как друг дорогой и нечаянный.
С надеждой оглядываюсь
вокруг:
Один у стены неприкаянный.
Сосулькой плеча так коснулся
март –
Весна на дворе: выше голову, брат!


           ДВЕ ТРОЙКИ
До небес курится вьюга,
И мороз крещенский лют.
Три ребёнка из прислуги
Бочку полную везут.
 
Она будет с сотню ведер,
То подъём, а то уклон.
Им навстречу злобный ветер,
Одежонку треплет он.
 
Вспомнил я, друзья, Перова,
Как увидел: на базар
Мать, по виду нездорова,
С дочками везла товар.
 
На салазках по сугробам,
Упираясь со всех сил,
И, не зная их, до гроба
Всех троих я возлюбил.

 
                ПАМЯТИ ПОЭТА
Роберт Казачков в Израиле умер,
В местечке с названием Цфат.
Значит, всегда по-еврейски он
думал,
А писал, как русский наш брат.
 
Помню, стих свой прочёл он поэтам
Про дождь, до утра что лил,
А деревья жёлтого цвета
Со знамёнами Роберт сравнил.
 
Струи с неба – солдаты в шинелях
За ночь маршем вошли в Оренбург,
Тополя у домов зажелтели,
Словно флаги врагов, как-то вдруг.
Все согласно ему закивали,
Хоть и осень совсем нам не враг.
Нет, поэты ему не врали,
Не умели тогда они врать.

                        У МОРЯ
Столкнулись лбами в те январские
дни
Лютый Север и бредовый Юг.
Возле причала с тобой мы одни,
И руки сплелись в горячечный круг.
 
Страшно море грохочет, но нам –
не беда,
Моё сердце к твоему навеки
пришито,
Потому не забуду я никогда
Белый снег на зелёном самшите.

Прочитано 1323 раз
Правдин Пётр

Пётр Иванович Правдин родился в 1940 году в селе Дворики Сакмарского района. После школы уехал по комсомольской путёвке в Новотроицк на строительство Орско-Халиловского металлургического комбината. Окончил историко-филологический факультет Оренбургского педагогического института, работал в сельских школах и районных газетах.
Живёт в Тюльгане.

Другие материалы в этой категории: « И звезда и беда Побеждающий ответ »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены