Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - «На лобном месте вся Россия…»

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Четверг, 09 Август 2012 17:02

«На лобном месте вся Россия…»

Автор 
Оцените материал
(2 голосов)

ПАМЯТИ Н.Ф. КОРСУНОВА

Эту статью Николай Фёдорович ждал… После моей публикации о его романе «Высшая мера» и предисловия к юбилейному трёхтомнику стало привычным быть профессиональным читателем Н. Корсунова.

Когда роман был в процессе, много было говорено о нём с автором. «Написать лучше «Высшей меры» не смогу, а хуже не имею права», – сказал мне Николай Фёдорович, сообщая, что дописал очередную главу. И ещё: «Не читай отрывки в газетах и «Гостином Дворе», не слушай чтение по радио, хочу, чтобы прочла всё сразу». Как радовался, что закончил роман к своему юбилею… Только тот, для кого писать – дело жизни, знает, как это приятно – закончить рукопись к поставленному сроку, какое это облегчение – выплеснуть всё, что зреет и растёт в тебе долгое время, на бумагу, перепроверить всё многажды, отдать в редакцию и наконец-то отдохнуть от поиска словесной формы для мыслей, ибо она уже найдена и живёт отдельно от автора. И вот осенью 2008 года роман вышел, в ноябре автором торжественно вручена мне книга с надписью «Дорогая Виктория Юрьевна, дарю сию книгу с самыми добрыми чувствами. Храни тебя и твоих ближних Господь и верность друзей. Твой  Н. Корсунов. 6.XI.08. Оренбург». Издана в Калуге – красиво, добротно. Знать бы как всё обернётся – кинуться скорее в текст, но конец года, семестра, четверти, думалось – потом, потом, когда кончится суета и наступит затишье новогодних каникул. 1 января прошлого года поздравились по телефону: «Начинаю читать» – «Давай, жду». Не дождался…
«Лобное место» – название оригинальное – ещё одна радость (особенно после того, как обнаружились «двойники» ключевых в творческой биографии Н. Корсунова романов «Подснежники» и «Высшая мера»), ведь очень трудно назвать роман о Пугачёве после пушкинской «Истории Пугачёва» и шишковского «Емельяна Пугачёва». Оригинальное и глубоко философское. Вот как определяет это словосочетание словарь Брокгауза и Ефрона:
Лобное место — памятник древнерусской архитектуры, находящийся в Москве, на Красной площади. Представляет собой трибуну, окружённую каменной оградой.
По поводу этимологии названия существуют самые различные версии. Под одним из них, например, утверждается, что название Лобного места возникло оттого, что на этом месте «рубили лбы» или «складывали лбы». В других источниках утверждается, что «Лобное место» является славянским переводом с греческого — «Краниево место» или с еврейского — «Голгофа» (такое название холм Голгофа получил из-за того, что верхняя его часть представляла собой голую скалу, отдалённо напоминавшую человеческий череп). На самом деле слово «лобное» означает всего лишь расположение: Васильевский спуск, в начале которого находится Лобное место, в средние века назывался «лбом» (распространённое название крутых спусков к реке в средневековой России).
Также распространено ошибочное мнение, что Лобное место являлось местом публичной казни в XIV—XIX веках. Однако казни на самом Лобном месте никогда не производились, ибо оно почиталось святым. Это было место для оглашения царских указов и других торжественных публичных мероприятий. Вопреки легендам, Лобное место не являлось обычным местом казни (казнили обычно на Болоте). 11 июля 1682 г. на нём отсекли голову раскольнику Никите Пустосвяту, указом от 5 февраля 1685 г. на Лобном месте было повелено и впредь совершать казни, но свидетелем казней оно стало только в 1698 г. при подавлении стрелецкого бунта. Для казней воздвигался специальный деревянный эшафот рядом с каменным помостом. Тем не менее, в переносном значении словосочетание «лобное место» (с маленькой буквы, так как имеется в виду не имя собственное) всё-таки иногда употребляется как синоним места казни, без географической привязки к какому-либо городу.
В художественном освоении те-мы Пугачёвского восстания давно сложилась определённая традиция, и прежде чем говорить о «Лобном месте», необходим экскурс в прошлое этой темы.
Многие факты нашей культуры свидетельствуют о том, что ряд исторических событий известен русскому человеку прежде всего по литературным произведениям. К таким событиям из истории России относится Пугачёвское восстание, ставшее предметом художественного исследования многих русских писателей ХIХ и ХХ вв. Можно смело утверждать, что об этом событии русские люди скорее знают по «Капитанской дочке» А.С. Пушкина, чем по учебнику истории.
Писатели, обращавшиеся к этой теме, обычно следовали пушкинским традициям,1 и каждая эпоха по-своему прочитывала произведение Пушкина, одновременно усваивая находки «Капитанской дочки» и выдвигая иное понимание романа.
Одним из первых, кто обратился к теме Пугачёвского восстания в ХХ веке, был В.Г. Короленко, задумавший написать роман «Набеглый царь». Как и Пушкин, писатель тщательно изучал архивные документы, для знакомства с которыми он совершил в 1900 году поездку в Уральск. Одинаковой была и цель поездок писателей в Оренбургскую губернию. И Пушкин, и Короленко побывали во многих казачьих станицах, беседовали с казаками, записывали устные предания. Следует отметить, что современные учёные считают Пушкина не только основоположником собирания фольклора о пугачёвщине, но и первым его исследователем.
Судя по рукописям, Короленко в оценке Пугачёва отталкивался от произведений Пушкина, ибо считал, что пушкинский плутоватый и ловкий казак – настоящее живое лицо, полное жизни и художественной правды.
В работе над оренбургскими материалами писателей сближал интерес к определённым географическим местам. Так, и Пушкин и Короленко побывали в Илеке, где Пугачёва впервые признали царём и встретили хлебом-солью. Оба писателя интересовались знаменитым Таловым умётом, откуда началось Пугачёвское восстание. Привлекала Короленко и такая пушкинская традиция, как изображение истории «домашним образом», через частную жизнь человека. По мнению Короленко, Пугачёв так и остался загадкой, а художественная литература после Пушкина сделала даже шаг назад в понимании исторической личности Пугачёва. Свой же замысел исторического романа о Пугачёвском восстании Короленко так и не осуществил, хотя образ Пугачёва волновал его воображение на протяжении более 20 лет. Существуют различные предположения о том, почему Короленко не написал роман «Набеглый царь». Возможно, в данном случае мы имеем дело с традицией как помехой, тормозом: очевидно, гений Пушкина не только помогал Короленко, но и в чём-то сдерживал его.
В первой трети ХХ века к теме Пугачёвского восстания обращались и поэты. В 1910 году в Оренбурге вышла в свет стихотворная повесть «Пугачёвщина» оренбургского поэта Л.В. Исакова, написанная в пушкинских традициях. В произведении, состоящем из 25 главок-стихотворений, представлена биография Пугачёва начиная с детства и кончая его казнью вперемежку с рассказом о ходе Пугачёвского восстания. Исаков, как и Пушкин, выбирает в рассказчики свидетеля событий, выступающего в роли летописца, ведущего своеобразный протокол всего происходящего. Подобно пушкинскому Гринёву, герой Исакова – дворянин, осуждающий пугачёвщину, не принимающий её. Осуждение русского  бунта – «бессмысленного и беспощадного»  – чувствуется  на протяжении всего произведения и как вывод звучит в конце книги:

Окончился бунт, но с позорною
славой
И гибелью буйных казачьих
голов;
Он актом служил той эпохи
кровавой,
Великим уроком для поздних
веков.

Создавая произведения о «буйственной Руси», обратился к теме Пугачёвского восстания и С.А. Есенин – им написана в 1921 году драматическая поэма «Пугачёв». Поэт попытался по-новому нарисовать вождя восстания Пугачёва, его сподвижников и крестьянскую Русь.
Но вернёмся к прозаическому осмыслению темы. В 1946 году Сталинская премия в области литературы присуждается роману-эпопее «Емельян Пугачёв», его автор, Вячеслав Шишков, умер весной 1945-го, и роман этот был последним крупным произведением известного писателя. В романе – два центральных образа, противопоставленных друг другу: Екатерина II и Пугачёв. Оба – умные, талантливые политические деятели, первая обладает «широким государственным зрением», второй – «русским охватистым разумом», но императрица существует в замкнутом пространстве дворцов, Пугачёв же – разомкнутом пространстве природного мира.  Своеобразие романа прежде всего в широком использовании автором фольклорного материала: для передачи отношения народа к восстанию, для создания образов героев, пейзажа и т.д. В русле пушкинских традиций писатель обращается к преданиям, песням, пословицам, поговоркам, даже сказу.
В 1970-х годах в журнале «Октябрь» был опубликован роман ещё одного оренбургского прозаика и драматурга В.И. Пистоленко «Сказание о сотнике Тимофее Подурове», посвящённый одному из сподвижников Пугачёва. В отличие от Шишкова Пистоленко в раскрытии темы пошёл не вширь, а вглубь, взяв один аспект – изображение деятельности исторического лица, казацкого сотника, депутата собранной Екатериной II Уложенной Комиссии, к которому обратились казаки за советом, ибо Подуров видел Петра III и мог определить, истинный ли царь Пугачёв. И этот роман основан на хорошем знании архивных материалов и исторического прошлого Оренбургского края.
Многое найдено, традиции заложены, что же делать вновь прикасающемуся к этой теме художнику? Использовать найденное и отталкиваться от него. В результате найти своё. Примерно так в двух словах можно сказать о «Лобном месте». Теперь подробно.
Главный герой не только Пугачёв, точнее – не столько. Их трое, и два других угла этого отнюдь не любовного треугольника – жёны: «номинальная», «царёва» Екатерина II и реальная, казачья Устинья Кузнецова. Глазами этих реальных людей видим мы события, заглядываем в их души, читаем мысли, видим сны…  Пушкинская традиция показа событий через жизненные коллизии втянутой в колесо истории вымышленной простой семьи автором нарушается: почти все герои романа – персонажи реальные. Противопоставление двух центральных личностей усложняется показом их внутреннего мира, их раздумий о своих действиях, сомнений в правильности выбора. Оба не просто умные политики и исторические персонажи (известные нам по книгам характеристики сложатся позже, показывается не прошлое, а настоящее), а живые люди, которым, в отличие от нас, не дано знать, как сложится их следующий день. Отсюда – и точки соприкосновения и параллели. Даже в таком нюансе, как возраст: «Самозванцу 33 года от роду. Возраст Христа. Спаситель? Екатерина тоже в 33 приняла престол...»
Вот Устинья думает о муже: «Не корону надел на себя её супруг, нет, напялил на себя власяницу, которая, похоже, раздирает ему и тело и душу». И спрашивает: «Плохо тебе, царь мой?» Пугачёв отвечает: «Как в крапиве без порток… Только дурак может считать, что царь – царствует, в меду весь. А ить он завсегда на виду, первому и честь и охулка». И тут же казакам: «Чем быть шесть дней мерином, лучше один день – жеребцом!»
И Екатерина честолюбива, но «она совершенно точно знает: зачастую имена дурные пишутся на граните, а славные – на песке. Наверное, искривлённая временем память и есть тот песок, в который, как вода, бесследно уходит всё лучшее, накопленное человеческой цивилизацией. В духовном развитии почти каждое новое поколение начинает если не с нуля, то и не с десятки». У императрицы тоже важная задача: «Прежде чем одеваться в светлые одежды, хорошенько вымой шею. Екатерина этим и занимается – отмывает Россию». Но симпатии автора романа явно не на её стороне: «Честнейший историк Василий Ключевский обронит кляксу: «Екатерина – заезжая цыганка в Российской империи…» Он же мазнёт сажей по белому: «Чтобы защитить отечество от врагов, Пётр опустошил его больше всякого врага». Опять же и опять, милостивые государи, всё зависит не столько от дел твоих, сколько от того, кто пишет твою биографию: Плутарх или Иуда. Великих людей рождают не женщины, а писатели».
И вот тут становится понятным и вектор романа и то иное, что отклоняется от принятой в русской литературе традиции представления пугачёвской темы, – сочетание объективного описания и субъективного взгляда повествователя. Писатель, историк и публицист объединяются в АВТОРА, чья фигура не устраняется из ткани произведения (как это делается обычно в историческом романе, как это делалось в «Высшей мере»), а, наоборот, всячески проявляет свою точку зрения на историю в виде многочисленных комментариев, органично входящих в текст. Вот думы Пугачёва дополняются авторским мнением: «В цари идти – крови бояться? Конечно, гожей на печи лежать… Заварил кашу, Емеля, так не дрожи теперя. Ладно ежели каша получится, а не блин комом, да ведь всё равно съедят не кашу, а заварившего её. Так было со Степаном Разиным, с Кондратием Булавиным. Надо ль всех перечислять!.. Снявши штаны и присевши, хочешь сходить не надуться? Когда мы тащим из воды человека за волосы, то не для того чтобы ему больно сделать, а для того чтобы спасти, пусть хоть обкричится. Так и с народом, который ты поднял: без крови и без воплей не обойтись. Камень, брошенный в болото, не вызывает кругов. Ты бросил глыбу. В море, солёное от крови и слёз. И круги пошли. Огромными волнами…» И чуть дальше: «Разин, Болотников, Булавин, Некрасов… Казаки. Мы ничего не забываем, но, похоже, ничему не научаемся. Может, Пугачёв научит чему-то разумному?»
И вот уже пошли темы философские, словно те круги от брошенной глыбы, имя коей Пугачёв: «Говорят, в бане все нагишом и все равны. Не-ет, равны раньше, при рождении. Все голенькие и все орущие. Это потом становятся чернью, дворянами, попами, министрами, царями, разбойниками, Разиными, Пугачёвыми. И уж будто не только перед людьми неравны, но и перед Богом». Человек и власть, человек и история, колесо которой подминает под себя судьбы, жизни… Выбор между тихой, спокойной жизнью и быстрым сгоранием у мира на виду… Да и был ли выбор? У Екатерины, Пугачёва, Устиньи… Вот Пугачёв наблюдает результаты своих походов: «…туда, к вогнутой подошве яра, где меж зарослей тальника, на ледяном припае навалены обындивелые трупы людей, в смерти своей не познавших милосердия и равных в бесстыдстве наготы… Раздевали их, по-видимому, не только повстанцы, но и местные жители. Подумалось: у мёртвых нет непристойных поз, хотя некоторые просто ужасны, непристойными их делают живые – стреляющие, рубящие, колющие, вешающие, растерзывающие живые. Недавно видел, как башкирин с жидкой, ручейком, бородкой стащил с какого-то дебелого, связанного помещика сапоги и чулки, обметнул его босые ступни волосяным арканом и привязал к хвосту гнедого жеребчика, с которого, весело скалясь, оглядывался молодой одноплеменник в корсачьем малахае. «Кет! Пошёл!» – крикнул нижний. Конь сразу же рванул в галоп, волоча за собой вопящего помещика, его голова подскакивала и билась о мёрзлую кочковатую землю. Вопль вскоре оборвался, но в ушах у Пугачёва он ещё долго колотился, как не исчезал и обезумевший взгляд помещика, устремлённый на него, царя мужицкого». И тут же – будто себе в оправдание – о помещиках: «на лапу любимой борзой нечаянно наступил шестилетний крестьянский мальчик. Разгневанный помещик повелел раздеть его донага и пустить бежать в поле, после чего натравил вдогон собак. Собаки оказались «человечнее»: догнав, лишь обнюхали ребёнка и вернулись. А потрясённая мать мальчика сошла с ума. Жалеть такого? Таких? Он не щадил, молча взмахивал платком, и казнь совершалась». И авторский комментарий: «А может, и прав этот дерзкий казак, изображающий из себя народного царя, подняв чернь и против своих, и набежавших отовсюду наглых и ненасытных тварей, видящих в русских лишь бессловесное рабочее быдло?»
Три главных персонажа повествования выписаны по-разному, и это ещё одно достоинство романа и доказательство таланта автора. Екатерина дана в романе с большой долей издёвки и сарказма: немолодая женщина, стремящаяся быть одновременно олицетворением власти и объектом любви, а потому опасается придворных и сомневается в любимых, именно о ней сказано: «ум разбегается по дуростям». Пугачёв для неё скорее помеха в дворцовых развлечениях и неприятное напоминание о прошлом, а ведь «однажды безмятежный Гришенька Орлов посоветовал ей: не слишком копайся в себе, а то докопаешься до навоза, противно будет». Пугачёв – это то, что ей противно и потому должно быть уничтожено, а «если нельзя переступить закон (имеется в виду указ Елизаветы Петровны об отмене смертной казни – В.П.), то надо его обойти. Впрочем, Гриша говорит: «Не так страшны законы, как их толкователи». Что ж, она истолкует неудобье так, как за сто лет до её царствования поучал герцог Ришелье: «Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них что-нибудь, за что его можно повесить». И закон благополучно обходится.
Устинья Кузнецова – образ нежный, будто не словом, а акварелью написанный. Грусть и сочувствие вложены в этот образ юной казачки, выданной замуж в 17 лет, два года ждавшей своего «царя» из походов и прожившей остальную жизнь в изгнании вместе с первой семьёй Емельяна. Ярким штрихом представляет нам Устю влюблённый в неё сосед Ванька: «Щёки эвон как пылают, хоть, – Ванька поискал подходящее определение, нашёл обрадованно, – хоть пелёнки суши!»
Но вся любовь автора отдана Пугачёву, не до конца осознающему, во что втянут был да ещё главное место занял… Ему подарены мысли о засилье иностранных названий: «Хочу тебя, француз, ещё вот о чём спросить: какая такая нечистая сила тянет вас, чужеземцев, в Россию? Што вы тут забыли? Кто вас тута ждёт? Я, внук Петра Великого, беззаконно свергнутый с трона подлюкой женой, немкой, вдосталь наскитался по разным чужим странам, однако нигде я не встречал города, который бы назывался Ивановград, Сидоровград, Петровград. Вы же, являясь к нам, врываете свои столбы: Екатеринбург, Оренбург, Петербург… Ни в Пруссии, ни в Туретчине, ни в Египте не встретились мне губернаторы, городские головы Иванов, Сидоров, Петров… Почему вы так несправедливы, почему вы так презираете нас? За то, что добры, гостеприимны, терпимы?»
Пугачёв наделён даром философских обобщений, вот, например, что он, уже пленённый, говорит Суворову по пути в столицу: «Привыкли Бога всуе поминать, всяк к Нему со своим прыщом, словно в лавку с последней полушкой… Когда Господь увидел, каким сотворил мир, Он горько заплакал и убежал далеко-далеко. Поэтому его никто не видит. А Он не слышит никого. Правда, Александр Васильевич, старше Бога, на неё б и молиться. Но она мало кому нужна, с сего её на задворках держат. Я потребовал, отпер ворота, выпустил – она ж, обрадованная, и затоптала меня. – Сказал и опять уставился на огонь, в котором ветки хрустели, словно кости на зубах собаки».
Предательство – ещё одна тема, возникающая в финале романа. О сподвижниках Пугачёва говорится: «Сами выбрали в цари, сами подбросили высоко и – разбежались. А он – задом о землю». Тема вечна и облачается в афоризмы: «Где цезари – там и бруты», «Иудиному роду нет переводу», «Время такое: тузы начинают, а шестёрки выигрывают», «У людей всегда так: сначала берут за душу, за сердце, а потом – за горло».
Казнь Пугачёва в романе отнюдь не натуралистична, она запоминается не отрубанием конечностей и потоками крови, а гениальным обобщением: «Может, дорога в небо рухнула, и Господу не по чему было спуститься к святому грешнику, перенять вскинутый топор?»
Пугачёвская тема в русской литературе отличается особым отношением к языку эпохи. В романе Н. Корсунова использование языковых средств – тема отдельного исследования, которое, думается, не заставит себя ждать. Отметим чрезвычайную образность и мастерское воссоздание казачьей речи. Вот описание толпы: «Толпа стронулась с тишины, вроде как медленно закипать начала: то слева, то справа, то бабье, то мужское, то глухое, из-за воротника или шали, углом рта, то хлёсткое, как кнутом, то – мягкое, как сажей…»
А вот диалог казака и казачки, который с удовольствием перечитываешь раз за разом:

– Кака красава! Почём титьки, гожая? Оптом возьму!
Краснощёкая молодка пудов осьми или более резво выворачивается перед ним, воткнув кулаки в бока:
– Чтоб тебе оптом сто один чиряк на язык вспрыгнул!
– Их он-н-на! – в радостном изумлении мотает головой Дмитрий.– А ежели плетью, чтоб чешуя посыпалась?
– М-ба, прямо вся испужалась. Вот ежель носом каку избу заденешь – завалишь! Нос чёрт семерым нёс, да споткнулся, похоже, тебе одному достался!

В несколько ёмких фраз укладывается объяснение бунту, данное казаком Кузнецовым, отцом Устиньи, на допросе Потёмкину: «Как вздумаешь назад, так вся серёдка заколебатца: вольгота была. Старики сказывали: живи, детки, доколь Москва не прознала. Отжили, стало быть. Узнала. Ну и порешили выбрать себе государя, дескать, на одном обухе сидим, пропадать, дак всем миром… Жизня, ваше превосходительство, сказка, смерть – развязка, гроб – коляска, укатится человек – ни шатко, ни тряско».
По страницам романа рассыпаны самоцветами афоризмы, которые просятся в отдельный список для отдельного чтения:

О Пугачёве: вся его жизнь сну подобна.

Если мужчина хочет возвыситься в глазах женщины, он должен встать перед ней на колени.

Как высоко ни взбирайся, обезьяна, голая задница всё равно видна.

Прежде чем управлять миром, наведи порядок в собственной юрте.

На то и власть, чтобы красть да пожить всласть.

Никто, ничто, никогда не усмирит дух сего народа. Сей народ можно только уничтожить.

Много ль чести – пачкаться кровью своего народа?

О Панине: лень вперёд него родилась.

Не всем же на умных да богатых жениться, кому-то же должны доставаться и красивые.

Чужая жизнь – тьфу, а свою и поганенькую не тронь.

Оскорблённый народ и во сне куёт мечи.

Ложь неутомима, а правда, к сожалению, очень часто присаживается отдохнуть.

Мы, двуногие, удивительные животные: каждое мнит себя Богом раньше, чем становится человеком.

Они не только о том времени и не столько… Да и книга-то не о прошедшем, не случаен ведь постоянный комментарий АВТОРА, проводящий вектор из прошлого в настоящее. И уже не Пугачёв становится загадочной фигурой истории, а Россия. Об этом говорят и многочисленные поэтические эпитеты к главам, один из которых, к соответствующей главе, становится квинтэссенцией всего произведения:

…В Москве казнён не Пугачёв,
На Лобном месте вся Россия
Распята чёрным палачом.
                    Евгений Букин

Романы такого масштаба – труд невероятно тяжёлый. Николаю Фёдоровичу он оказался под силу дважды: и «Высшая мера» и «Лобное место» – достойные произведения Русской Литературы, а их автор – Русский Писатель. Светлая память…

Прочитано 2332 раз Последнее изменение Четверг, 09 Август 2012 17:11
Прокофьева Виктория

Прокофьева Виктория Юрьевна родилась в Оренбурге. Окончила Оренбургский пединститут, аспирантуру и докторантуру в Санкт-Петербурге. Доктор филологических наук, профессор кафедры современного русского языка, риторики и культуры речи, заведующая кафедрой теории и истории культуры Оренбургского государственного педагогического университета.
Член Союза писателей России. Автор многочисленных филологических
и краеведческих публикаций.

Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены