Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - «Фрески»

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Вторник, 21 Август 2012 13:13

«Фрески»

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

НАБЛЮДЕНИЯ И РАЗМЫШЛЕНИЯ

Пример отношения к своим людям «власти на местах». Торговля на Черкизовском рынке в Москве закрыта. Сотням людей, в основном – китайцам, из тех, что торговали без виз, разрешений на работу и медкарт, – предложено убыть на родину. Товар контрабандный и опасный для здоровья арестован. И вот тотчас же выезжает китайский посол вести переговоры на самом высоком уровне – с президентом России. Как это показательно в сравнении с трагедией пропавшего сухогруза «Арктик Си» с пятнадцатью моряками на борту, который два месяца числился в бесследно пропавших и при этом никому не был интересен, пока не забили тревогу близкие и родные пропавших без вести русских моряков. Результаты несопоставимы.

Следом за тем – трагедия на Саяно-Шушенской ГЭС. Да что там, чернобыльцам, единицам из тех, что едва уцелели, защищая своими жизнями Союз, – отказали в доплатах. И примеров по России не счесть. «Кто там, наверху? ­Манекены, что ли, эти низкорослые, вылощенные, у флага «триколор» фотографирующиеся?» – спрашивает меня мой отец, бывший моряк. Почему-то спрашивает именно меня.

* * *

Ехал по Москве, среди щитов-реклам пива, канализации «моя канализация» и сигарет, вдруг – фотография Гюстава Флобера и Чехова, два щита друг против друга. У Флобера: «Нет подлинной деятельности без идеи». У Чехова: «Не может быть национальной науки, как не может быть национальной таблицы умножения». Как это характерно для нынешних «умов». Они даже и не видят, что вывесили противоречащие друг другу плакаты. Но разве не национальная наука защитила и до сих пор защищает нас от ядерной войны? Разве «Тополь» – не национальный щит и до сих пор? А калашников? А истребитель Су? Да разве и сам Чехов – не национальный писатель?

* * *

Как это непонятно, страшно: бесконечна жизнь души человеческой! Видоизменяясь, «текучая» душа живёт в теле, затем и вне тела. И возможна эта жизнь только вне времени, вне пространства. Это ощущение такой молчаливой жизни души – тишайшей, сокровенной – чрезвычайно точно передаёт икона «Троицы» Андрея Рублёва. Она погружает душу верующего с углубленного взгляда на эту икону – в такую тишину и покой, в такую любовь и гармонию, что забываешь о течении времени… Взгляд на неё подобен воспоминанию души о первом причастии. Не случайно именно эта икона так широко живёт в православии, в храмах (да и не только в православных, а и в католических)… Казалось бы, противоречиво, странно, необоснованно. Но и здесь сбываются слова Тертуллиана, что душа человеческая по природе своей – христианка. Значит, и католик не может не чувствовать «своё поле», пусть и отдалённо. Подлинная жизнь духа – именно тишина. В храмах, особенно после литургии, когда так тихо и догорают свечи, необыкновенно остро чувствуешь: тут Бог. И уже не пугает бесконечность этой тишины.

* * *

…Широко, бурно закупается, вытаскивается нефть, никель, газ, уголь из бедной России. Когда едешь по Транссибирской магистрали, поражают объёмы вывозимого из Сибири леса. Наверное, скоро повезут на экспорт и байкальскую воду. Как щедро выплёскивают всё за рубежи эти нынешние временщики, дорвавшиеся до власти. Они так торопятся продать всё от титана и никеля до алюминия и алмазов, будто твёрдо и отчётливо готовятся к бегству, готовятся сжечь мосты, наворовав, нахапав любыми путями. И так отчётливо всё это видно, до изумления. Поставлены эти «смотрящие» давно, смотрят и следят они десятки лет, чтобы не прекращалось разграбление, спаивание, уничтожение России. И никто будто бы не может изменить этот порядок вещей. Подождите, да как же так, почему?
Целые поколения обтёсывались каменщиками и укладывались в стены храма Соломона, но тайно, через Баффетов и Ротшильдов. Он возводится и теперь уже явно, не сокровенно. Выкладывают душами людей огромные нефы. Всё лишнее отсекается: любовь, сострадание, сочувствие, покаяние – всё, всё – это лишнее. Бездушный камень, гранёный, который «ни холоден, ни горяч», – вот единственное, что потребно на стены храма Мошиаха. Камень-человека кладут, куда укажет «мастер».
И когда храм будет закончен – притекут к подножью его все нищие и ограбленные народы и нации, у которых отняли, вытянули всё, что можно и нельзя, нации, которые выхолостили, – выхолостили даже и сами души их…
Всё кладут к ногам властителя мира, от природных богатств России, ещё удерживающей мир на грани, – до человека, нового человека – стяжателя, потребителя, которому ничего не жаль и ничто не мило, кроме «иметь» и «владеть». Всё готово к приходу Мошиаха. И как долго готовятся! А ведь известно, что власти его и всего-то два с небольшим года…
Господа «смотрящие», «мастера» и «гроссмейстеры», даже если вы очень постараетесь – будет всего два года полной и безраздельной власти. Стоит ли?
 

* * *

На цветной лужайке так внезапно, при травме и боли, в несчастье вдруг открылось в одно мгновение: «Так вот он каков этот цветной радостный мир!» – и осенило ужасом, повеяло таким ледяным холодом, так и запомнился навсегда этот миг и это чувство «вот он каков, этот мир Божий, он чёрно-белый!». И это чувство так неожиданно и трагично ударило, подобно удару в трагические минуты ранений, когда ты уже вне тела, в одно мгновение, в один миг ставший не тем, что был прежде. Нечто подобное бывает и при внезапном очень сильном впечатлении: испуге, страхе, страсти – душа как бы отлетает на миг…
Душа не чувствует прочности жилища в теле, легко и скоро может оставить его… Каждый знает это, испытывал не единожды. Впервые я испытал это чувство, нечто подобное ему, в детстве, лет в семь-восемь, прыгнув с огромной высоты в песок глубокой траншеи. Я хотел оказаться героем перед девочками. Но, когда прыгнул, уже на лету, так испугался глубины траншеи и высоты и долготы полёта, что обмер, и как бы увидел себя со стороны. Впоследствии я не раз вспоминал это, когда случалось нечто подобное. «Ушла душа в пятки» – говорит пословица. На деле же и того круче, даже и в пятках не остаётся души. Это иная, не телесная субстанция, и её невозможно погубить механической элементарной болью, ужасом, сразить смертью, она, душа, уходит из бренного тела, как вода сквозь ­пальцы…
И жизнь человеческая тотчас обретает совсем иной, не элементарный оттенок. И ужасается, обрадованная обетованным бессмертием. «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца бренного таит неизъяснимы наслажденья…»

* * *

Сама одежда накладывает на характер человека свой «отпечаток». Через внешнее – к внутреннему. Рассказывают: Станиславский искал характер, подвёл случайным изгибом свою бровь – и вдруг открылся характер. То же и Михаил Чехов, талантливейший актёр, брат А.П. Чехова, уехавший во Францию. И вот – по одеванию – церковные облачения, подрясники, стихари, мантии тоже несут свой смысл. Иные по образу подобны сложенным крыльям ангела.
Церковные обряды, облачения, оплечья и обручи – тоже духовно обоснованны, и смысл их целостно открыт и понятен только благодатным, святым. Общий же смысл одежд может растолковать едва ли не каждый иерей. Что означает ширина одежд священника и пояс сверх подризника и епитрахили, которым как бы опоясывается человек, идущий в дальнюю дорогу. Дорога эта – служение Богу. Четырёхугольный набедренник – меч духовной войны, укреплённый всепобеждающей силой Божией.
Меч и опояска священника… А нам сегодня твердят: «Молитесь и всё устроится…» Сдаётся, что духовная война предполагает не только символы одежд.
Искусство предполагает не только точность и выразительность: главный смысл – поиск правды: «Бог – в правде». Во имя свершения правды на Божьих путях и творится жизнь человека, во имя этой правды мы и ведомы.
Да, ищем правды, каждый своей, и не зря проживём… Но вот – набедренник-меч у священника и пояс опоясывающий – вот что оставляет вопросы нам, поставленным на колени «непротивленцам».
  

* * *

Перечитывал Эпиктета, древнего (второй век) философа (Эпиктет был любимым автором знаменитого Блез Паскаля). Читая Эпиктета, понимаешь, за что и почему так ценил его гениальный Паскаль: этот маленький ростом, изувеченный телохранителем Нерона философ, родом из Малой Азии, весь пронизан подлинно православными догадками, – он во многом предваряет Новый Завет, хоть сам всё ещё плотяной, как он сам говорит – «состоящий из искусно замешанной глины», слишком человеческий, «стоик».
Вот как, к примеру, он, Эпиктет, растолковывает богатому, увлёкшемуся философией школы стоиков, что он да, богат, но есть ли чем ему гордиться… Для этого записывают за Эпиктетом (сам он не писал свои мысли). Эпиктет: «Вот показываю – я сведу тебе силлогизмы к схемам. Это измеряющее, рабское ты существо, а не измеряемое. Поэтому ты теперь несёшь наказание за всё то, чем пренебрёг в философии. Вернувшись из бани, ты стал кричать: «Никто не несёт поесть!» Потом: «Убери со стола, вытри!» Ты боишься того, что не сможешь жить жизнью нездорового человека. И в самом деле, что касается жизни здоровых людей – узнай как живут рабы, как работники, как подлинно занимающиеся философией, как Сократ прожил, и притом с женой и детьми, как Диоген, как Клеант, который и учился, и носил воду. А почему ты сделал себя таким неуклюжим и бесполезным, чтобы никто о тебе не хотел позаботиться, чтобы тебя никто не хотел в дом принять? Но какую-нибудь выброшенную неповреждённую и полезную вещь всякий, найдя её, подберёт и сочтёт её выгодной для себя, а тебя никто не подберёт, но всякий сочтёт тебя ущербом для себя».*
И ведь как точно. Даже ветхая тряпка грязная бывает так необходима. Но эта обуза «золотого миллиарда» для мира хуже, зловоннее дерьма, а всё без изменений: который век тащит люд честной это дерьмо на себе; фьючерсы, ренты, ссуды, банкетки и банки, кредиты и депозиты – всё выдерживает от них простой человек, и плевки в лицо.
И вот везут, пыжатся «простолюдины» снять с места, перетащить этот воз, а он и поныне там. Ни Эпиктет, ни Сократ ничему не научили этот мир.
Да что там, сам Христос медлит, терпит. Сказано Им для них: «Придя, найду ли хоть одного верующего».

* * *

Это было в Ташкенте, в гостинице «Дустлик», что означает в переводе с таджикского «Звезда».
В те советские ещё времена – год 86 – 87-й…, я брал номер и вдруг узнал в лица циркачей вчерашнего представления. Они были невысоки ростом, смугло загорелы. Это была влюблённая пара, ошибки быть не могло: именно на их представлении был я вчера. Я сидел в партере. Невозможно было представить того, что вытворяли они, эти воздушные акробаты в воздухе. Это был риск. Полёт. И всё без страховки. И вот теперь я встретил и узнал их тотчас в холле гостиницы. Взять номер в этой гостинице было непросто, и не только потому, что она считалась центральной и благоустроенной, но и потому, что она помещалась в ста метрах от центрального «Алайского» рынка. Торгаши оккупировали каждый номер, каждый метр. И вот по этажам этой и без того не простой гостиницы ходила эта влюблённая пара, выбирая себе вид из окна и кровать в номере «с видом». Они заглядывали едва ли не во всякий номер каждого этажа. Искали. Иногда смеялись, шутили, подтрунивали над чем-то – не то над порядком, не то над уборкой, обстановкой убогой, а больше – над кроватями в номерах. Ожидая своего поселения, я вынужден был сопровождать их и администратора. «Они, вероятно, съехали недавно, но забыли что-то, вернулись и теперь ищут», – думал я с раздражением. И только исподволь понял, что это просто влюблённая пара, и что они так придирчиво выбирают антураж для своего пребывания, для любви.
Ни один номер решительно не годился: то кровать сломана или хромая, то вид угрюм, на какую-нибудь лагманную с разрешённым потреблением спиртного и на широкую автостраду. Им не важен был стол, они могли есть с ножа, без всяких сервизов, а вот кровать – это да! Они отыскивали её как отыскивает голодный кусок мяса.
Лишь потом, много лет спустя, я понял, что жили они одним днём, мгновением до своего трагического выступления и любви под небом, под этим небом. И каждая минута под этим небом могла кончиться внезапно. Они выбрали самый дорогой номер: за стеной администрации, вечно в прохладной тени, на втором этаже, над беседкой с повивкой плюща и дикого винограда. Всякий раз, когда они заходили в номер – они точно прощались друг с другом: глазами, руками, губами. И никогда, быть может, я и сам не ощущал так остро на их примере непоправимую экзистенцию этого мира. Они были красивы, ловки, удачливы, знамениты: афиши с самыми невероятными трюками пестрели на фасадах и заборах Ташкента… Где они теперь и что с ними…
И теперь, вспоминая временами эту пару, я думаю невольно: «А что такое и сама жизнь, как не затяжной прыжок из-под купола в могилу?» Думаю, что они верно жили, так и надо. Что это и есть счастье. Не в пример мне…

* * *

Бродя по Берлину среди сияющих и благополучных «хаусов» и скучая по родине, я вдруг вспомнил неизвестно откуда пришедшую пословицу: «Любит нищий своё хламовище».
А и в самом деле, чего не хватает? Сыт, обут-одет. Прохожу по мытому с шампунью асфальту. Аккуратность и чистота такие, что любая из стран позавидовать может. А какие музеи! Порой целое зданье строится под одну-единственную картину какого-нибудь модерниста. А театры! Зоосад-«Цоо»! Скульптурные группы-памятники! И всё-то в высшей мере отменно, а вот что-то вечно растревожено сердце русской тоской. Тоской по родине. Заноет сердце, ищет о чём позаботиться, о ком – не о ком, и ничто не мило. Или это только у нас так, у русских? Русская черта? Ну приедет канадец в Америку, тоскует он по Канаде, «ностальгирует»? Или китаец? Да или нет? Ведь нет. Он отстраивает там, в Америке, целые кварталы-стрит. Оттого и по численности там, в бескорневой Америке, русских меньше всего, на жизненном пространстве, на всех этих выселках лазоревого мира космополитов, перекати-поле…
И вот, бредя через Александр-плац, стал я вспоминать русские пословицы вот об этом остром чувстве тоски по родине. Те пословицы, которые помню. И удивился, сколько их вдруг пришло на память: «Мила та сторона (родина), где пупок резан», «О том кукушка и кукует, что своего гнезда нет», «На чужой сторонушке рад своей воронушке», «Свой дым глаз не ест», «Чужбина против шерсти гладит», «Сторона не дальна, а печальна», «Русский – ни снегом, ни калачом не шутит»… А напротив: «Дальше солнца не угонят, носом в землю не воткнут», «Где спать лёг, там и родина». «И как неубедительно, впрочем, – думалось мне тогда, изнывающему по России уже с полгода, – как если бы заранее Бог мне место определил грешному, пределы мои, и определил их в бедной России – а я взял и умыкнул в чистую и сытенькую Германию… Глупое бегство…». Пословицы «за-Россию» казались мне выстраданными и прямо-таки обо мне. И ещё думалось: «А что, быть может, русская грязь с кровью и впрямь под покровом Богородицы, если меня так тянет в эту голодную и нищую (был 92-й год), кровью праведников залитую страну». Тянуло не случайно. Тянуло, словно в храм Божий. А и впрямь, вся Русь стоит на живом антиминсе. И я заметил в неметчине: эмиграцию легко переносили только те из нас, которые лишены были какой-то тайны. Тайны познания Мира Божьего, поиска его. И заметил я: не было в них какого-то органа от природы, органа явного и определённого, сущего для меня, – как, скажем, глаза или ухо. Но внутри они обычно были проще и грубее, хотя и устремлённее на идею-«фикшн» (бокал немецкого пива восхищал их гораздо ярче солнца).
«На чужой сторонушке рад своей воронушке», – как это, пожалуй, непонятно им, даже смешно, скажи я этак вслух. Они рады были собирать огрызки, брошенные западными «звёздами», рады были сотворить из этих огрызков свой уголок «фредди-меркури», «элвиса» или «чиконе» – наподобие ленинского уголка в русском захудалом общежитии. Так: татуированные голые задницы, крашеные губы, похожие на половые, а половые – на оральные, или вернее – непохожие ни на что…
Я вспомнил сегодня в рязанской деревне эти раскрашенные физиономии русских эмигрантов. С цветными петушиными гребнями, выражение их глаз, поведение. И понял, что было в этой моей тоске что-то определённо похожее и на покаяние, и на исповедь одновременно. Нет, я не смог бы уехать совсем, как нельзя заставить искреннего причастника честно постившегося, исповедовавшегося, вычитавшего правила, припавшего с благоговением к чаше-потиру – выплюнуть причастие… Я причастник бедной, осквернённой бесчинными бесами, но и святой моей родины… Родины, по которой прошли и латышские стрелки, и хасидские коммисары. Родины, по которой топчутся сегодня их потомки, сжёгшие свои партбилеты и тем обманувшие опять эту землю и народ её, землю, устланную мощами праведников.

* * *

В «Дневниках» Ф.М. Достоевского весьма категорично, опытно сказано, что если еврей примет христианство, то от этого одним христианином не станет больше, хотя есть редкие подлинные «выкресты» из иудаизма, душой вошедшие в православие. Есть также и случаи убийства их иудеями в месть за измену. Иудей это не просто принадлежность иной православию религии, это особое душевное мироустройство. Это – иной человек, вот почему сам Христос плакал о них, о безнадёжности их судеб, неисправимости. Невозможности выправить стези этого племени, даже ценой земной видимой смерти Его, Бога-Христа примером. У Луки, гл. 19, 37 – 48, читаем «А когда Он приблизился к спуску горы Елеонской, всё множество учеников начало в радости всегласно славить Бога за все чудеса, какие видели они, говоря: благословен Царь, грядущий во имя Господне! Мир на небесах и слава в вышних». «И некоторые фарисеи из среды народа сказали Ему: Учитель! Запрети ученикам Твоим. Он сказал им в ответ, что если они умолкнут, то камни возопиют. И когда приблизился к городу, то, смотря на Него, заплакал о Нём… И сказал: о, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз Твоих…» И далее… и здесь – везде в Евангелие сквозит неверие в судьбу благую этого народа. Даже попытка изгнания их из храма – не просто попытка изгнать. Это попытка изменить коренную черту, присущую этому племени. Но и сам Бог не смог изменить этой черты меновщиков и торговцев. Не смог, даже и плача о них, «о судьбах Иерусалима». Вот почему провидец и пророк русского духа Достоевский сказал: «Не станет христианином больше». Безнадёжно…

* * *

Как странно: как легко, один за другим, уходят люди, те, которых хорошо знал. Скольких уже нет, они ушли в мир иной, драгоценные мне люди. И с каждым уходит как бы частица моего собственного существа. Они словно уносят по частице меня самого. И сколько теперь осталось меня самого в этом мире? А сколько было связано с каждым из них, из ушедших… Вот недавно ушёл Николай. Помню, как однажды в августе ночью лунной бабушка послала нас с Николаем, моим одноклассником, набрать «медовок» – яблок, дала два пустых ведра для компота. Помню, как бросали мы их, каждое яблоко отыскивая ощупью, под луной, метко – в гремящее ведро. Яблоки были так зрелы, что если смотреть сквозь некоторые на луну – семечки видны. Эти опадыши, налитые жёлтой спелостью – в мёд цветом – светились в траве как восковые, словно сами по себе фосфорицировали изнутри. Проходя мимо бани через овраг с полными вёдрами, увидели мы топящуюся баню и ярко в полной тьме светящееся небольшое, с ладонь, окошко. Прильнули. Там мылись, ополаскиваясь из тазов, наши сверстницы – Людка и Варя (обеих уж нет на этом свете). А тогда ( нам было лет по двенадцать) – боже мой, как затрепетало сердце от тайного созерцания их наивной наготы, их девичьих щёлочек, едва тронутых пушком, с красными отблесками тел в свете и полутьме керосиновой лампы под пузырём… Их целомудренные, едва наметившиеся груди трепетали.
…А вкус тех собранных яблок был так неестественно сочен и сладок, так и растекался по губам и подбородку; сводило скулы от кислой сладости. Хотелось откусывать и откусывать. Прямо с семечками, с сердцевиной. Мы откусывали от яблок и посматривали в баньку. Так и запомнило сердце: чёрный овраг с запахом топящейся летом печи, вёдра яблок, девчонки, так и не увидевшие нас, страшные чёрные дубы под огромной, чёрной – казалось, в белых пятнах, луной.
И всё никак не хочет примириться сердце с тем, что жизнь так безжалостна, а смерть для каждого – неизбежность… И чувствует сердце: всё не так… Всё не так просто… И не для ямы земляной всё пережито…

* * *

– Знаешь, что такое свобода и демократия? Это когда скупили или закрыли завод, послали тебя в … или на … А ты можешь идти куда хочешь.
– Да, но что при всём при этом кушать?
– А кушать просишь – опять на цепь, в ошейник…

* * *

– Скоро с ума сойду, – жаловался художник Х… – Вчера пили, беседовали на Ханук об искусстве, о биенале, в Сахаровском центре, в винзаводе – об искусстве, о религии. Ты же знаешь, среди моих друзей много евреев.
– Что-то здесь глубоко символическое: искусство на Ханук в Сахаровском центре и особенно – в винзаводе. В недавние времена об искусстве можно было побеседовать в музее Пушкина, на худой конец – в Политехническом… Нет, без шуток.
– Ну и что? А я-то всю ночь после этих бесед метался. Снилась какая-то дребедень, и эта дребедень, пока она снилась, казалась вполне явной и ясной, заслуживающей внимания, и вполне воплотимой. Бесценной казалась мысль: открыть в славянском центре новое, ещё одно биенале. И исполнить это так, как снилось: свинья в ярмолке, на унитазе. Сидит в ярмолке. Стена Плача не вверх, а горизонтально. И будто бы я таскаю и кормлю её на этом унитазе только кошерным. Чего ты хохочешь? Я даже детали продумывал тогда во сне, как это будет… Билеты – бесплатно.
– Да-а, вот она, демократия, и свобода творческого процесса. Вот они, нынешние «художники». «Свинья в ярмолке»…
Мой визави обиделся. Я шёл один, всё ещё внутренне хохоча над его фантазией. Нет, они не со зла, – думал я, – просто у них такой дым в голове и сердце, что они сами задохнулись и нас душат… Такие путаники…

* * *

Удивительное «качество» человека. С возрастом, как и с несчастьем, хочется одиночества. Хочется быть одному. С возрастом – всё больше. К морю. В горы или в лес к костру. И чтоб никого – ни единой души. И когда это возможно, достижимо – обозреваешь горизонты духа. Сверху видишь бытие, или слышишь мысли волн… Или треск в костре белых поленьев, снедаемых пламенем. В свете костра, раздвигающем темень и тленье леса, чувствуешь себя уже не так безотрадно и непоправимо несчастным. Сам Бог настраивает человека на тон одиночества, с возрастом всё более сужая и сужая круг его общений, добавляя невзгод и испытаний… Чтобы не так больно было отрываться от этого мира, уже насовсем. Так стоял и думал я один на набережной над океаном в городе Владивостоке… Я спустился к воде, к волнам и окунул руку. Мокрая твёрдая галька обозначила грань: всё, дальше России нет.
Корабль-ресторан едва двигался под высоким отрогом побережья в светлых столпах света над океаном, параллельно лежащих друг возле друга. Корабль шёл с музыкой, в хаосе белых огней и колючих мачт, точно вот-вот отвалил он от берега. Куда? Зачем? А за тем же, за чем, в сущности, и я здесь: укрыться от ненастья и одиночества. Только, быть может, иным способом… Вряд ли более оригинальным: принуждённым весельем… С рестораном, выпивкой, плясками и криком. Скоро я вновь остался с тишиной. Под звёздами и над океаном.

* * *

Эти тёмные, страшные мартовские рассветы над Москвой. Что-то в них необычайное, роковое, чужое и страшное. В этих рассветах, когда темно и глубоко синеет небо там, вверху, вплоть до Престола, а здесь – мельтешат, шныряют огнями машины в утреннем городе, – всё кажется милостыней – и связи судеб, и людские отношения. Если смотреть на мир не забывая о Боге – всё в радость, всё становится молитвой, любая мысль и взгляд. Предлоги и предметики – не по пустякам, да и сам мир уже не кажется ни случайным, ни обманным. Нужно только помнить, помнить Бога.
В небе неумолимо темно, и вот всё синее, и как-то совсем уже неуютно: жиже, строже и алей… Смотришь вверх, в эту вечную стужу, в эту недостижимую высь – и замерзает душа. Кажется, будто бы вот-вот, в то же мгновение случится что-то трагическое, непоправимое. Наверное, про такие мгновения сказал Иисус ученикам: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию» (Лука, гл. 10, ст. 18). Есть в этом, в словах Его – какая-то неотразимая правда Божья, правда сверхвидения, видения духов, живущих вокруг нас, невидимых нам, нашим плотским очам. Но даже и такое грозное присутствие сатаны, «молнией спадшего», не страшит, когда вспоминаешь о Христе воскресшем…
Март. Вторая неделя Великого поста.

* * *

Выставка картин, галерея известных старых западных голландских художников в Севастополе, в белом музее над морем. Очень старая живопись, и вот удивительно и ясно, как заметно это: каждый персонаж обособлен. Не индивидуален, а именно – обособлен. У младенцев – лица взрослых, лица не детей, а мужиков. И от этого все, включая детей, кажутся одинокими, как звезда среди звёзд. Странно и как-то мистически, на перспективу написаны эти картины. Тяжёлые своей тяжёлой позолотой рамки трескаются. Трещинами, паутиной трещин покрыт и толстый масляный слой, и грунт под ним. Такова, верно, плотяная участь и душ человеческих после этого земного существования. Сеть трещин за паутиной порчи и подлинные лица действительного, а не телесного и изменённого и оттого – зашоренного бытия. А подлинного, иного – в духе – не миновать никому. Лишь «там», вне этой выставки этих картин – свет и радость подлинной ­действительности. Не преходящей.
Мёртвая телесность искусства, «искуса».

* * *

Откуда эта мода в прошлом на дебелых младенцев. Микельанджело писал уже не само дебелое тело, но – страсти. Во многом и многих. Быть может, художникам хотелось видеть, воплотить в тело сытое детство своё и простолюдинов, сытость, о которой мечталось, и которой не было. Найти её хотя бы в картине. Тоже своего рода модерн. Глядя на эти картины и сам антураж, кажется, что художники и в зрелости своей были вечно голодны… Если не в пище, то в неутолимых страстях. Или это намёк не на дебелого младенца, а на страстную и сытую глину божью?.. глину, из которой все мы сотворены в день шестой. И какая тоска за этой дебелостью, сытостью, какая острая тоска по той доброте, которой нет (и не хватило, надо полагать, материала на всех), но рано или поздно открывающейся. Нет, материала подлинного, не мясного, а духовного. Ходишь по залам и удивляешься: как были плотяны люди, таковы и остались. И останутся ещё надолго. Едва ли не каждый – до смерти. И как подлинное открытие, был для меня вход в православный храм, здесь же, на Большой Морской, в храм, что напротив музея. Какое величие бесстрастной русской иконы в полутьме!

* * *

Богато одетая, в перстнях поверх перчаток, с охранником в провожатых мещанка, верно недавно вскочившая верхом на Золотого Тельца,  ходила по залу-экспозиции, увешанному картинами, делая вид, что рассматривает, а на деле – подкрадываясь незаметно – давила привспухший паркет и слушала: как он скрипит. Прислушиваясь, она исподволь разглядывала своё отражение в стёклах картин чёрного фона; считала тайно года жизни художников, применяя их к своей молодости, эффектности. Я наблюдал за ней, изучал её (охранник показался мне неинтересен). Потом сиделка-смотритель заснула под её мерный шаг на скрипучем паркете, – а больше никого и не было, и я подумал: а ведь это тоже – отношение, философия жизни по отношению к бытию – такое поведение… И очень большое число, девять десятых, живущих на этом свете, не живут вовсе, а просто скрипят паркетом и рассматривают себя в стёклах витрин, – пусть и в стёклах-зеркалах великих художников, но себя, свои отражения… А ещё они ходят на кухню и в клозет, и ждут ночных ласк, скандалов и страстных соитий. Или она кого-то ждала, а тот не пришёл? И тут уже трагедия по-мопассановски безнадёжная.
И холодная постель с холодным смертельно одиночеством… Повисшим дымком бабьих сигарет и равнодушными или настороженными расспросами мужа, которому, в сущности, нет до неё никакого дела.

* * *

Там же, в музее, в Севастополе на Большой Морской. Посетители:
– Хороший сервизик?
– Да. Приличный, приличный. В нашу бы гостиную…
– В особнячок?
Вышел на улицу, на избитое многими тысячами ног крыльцо музея, с таким чувством, будто вырвался из склепа. Мой грех: не могу заставить себя беззаветно любить людей. Почти бегом вниз, к морю. Вздохнул морем, забродившей уже осенней листвой, и, размышляя, поражался: как жалки потуги, труды самоотвержения одних людей для других, – труды преподнести себя, своё творчество, этот мир божий в искусстве, музыке, литературе. Отчего же, почему этот бесценный дар меньшинства большинству остаётся не оценённым, не принятым. Даже и попросту не понятым наконец? Ответ: «хромосома»? Или – «всех ли входящих в мир просвещает Свет?» Девять десятых на этой земле бродят и трудятся единственно ради пропитания. И все их деяния, труды, порой даже и неимоверные труды по выдвижению во власть, кропотливым отстройкам особнячков – всё это вид одного и того же: добывание подножного корма. И – никуда от этого не деться, – имея вид внешне от Бога, «по образу и подобию» – девять десятых по сути остаются скотом. Это – иная информация на хромосоме, на геноме. Даже если скоту вызолотить рога, навалить под копыта сервизов и картин фламандцев, даже если не выключать на пастбищах Баха, Шопена и Чайковского, всё остаётся по-прежнему, и от этого грустно. От этого грустно, так спокойно-грустно и одиноко на старой скамье в парке у моря…
А в центре Севастополя, из-за магазина, из-за жёлтой квасной бочки вдруг вышел мне навстречу телёнок. Он шёл мне навстречу, глупо тряс ушами и ставил копытца вкось. И стало смешно, словно укорял меня Всевышний: не осуждай, на себя посмотри…

* * *

Притчи царя Соломона, гл. 30: «Двух вещей я прошу у Тебя, не откажи мне, прежде нежели я умру: суету и ложь удали от меня, нищеты и богатства не давай мне, питай меня насущным хлебом; дабы, пресытившись, я не отрёкся (Тебя) и не сказал: «Кто Господь?», и чтобы, обеднев, не стал красть и употреблять имя Бога моего всуе».
И ещё, там же: «От трёх трясётся земля, четырёх она не может носить: раба, когда он делается царём; глупого, когда он досыта ест хлеб; позорную женщину, когда она выходит замуж, и служанку, когда она занимает место госпожи своей».

* * *

Два метода знаменитых романистов: у Бальзака – от частного случая – к общему, к обобщению, к великим идеям и мыслям. Весь Бальзак – великолепный опыт обобщать. У Льва Толстого наоборот: от общего предположения или положения – к частному. Подобный «типический» пример – начало Анны Карениной. Этот метод он применил во многих, особенно поздних вещах. Подобный приём и в «Кавказском пленнике», и в «Хаджи-Мурате». Толстой мыслил и писал, чтобы «не угодить», а удивить, поразить общество, «обличить», показать жизнь уважаемых сословий с самой глупой и позорной стороны… То, что позднее Шкловский обозвал «остранённостью». На деле – у Толстого сплошь и рядом, за исключением, пожалуй, детских рассказов, идея стоит на нелюбви, ненависти к человеку, и это – поразительно…

* * *

С какой насмешкой описаны типы «жидов» в прозе и поэзии Пушкина, Гоголя, Тургенева, Мельникова-Печерского, Достоевского, это – как если бы мы ныне описывали сегодняшних таджиков или прочую народность на приработках в России. Известно и то, что дворниками в городах русских, Москве и прочих – были почти сплошь татары. Ныне – это едва ли не самая преуспевающая нация, дружная, сплочённая. А уж в смысле достатка – и говорить не приходится. «Ну а что вы скажете о типажах перечисленных классиков?» – спросил бы я. Но дело даже и не в этом, а в том, что русский человек позволяет делать с собой, оставаясь вроде бы русским… Но русских – всё меньше и меньше. Десятилетие от «перестройки» сочинённой и двинутой ими, – и вот уже все недра России не в русских руках. Ещё десять лет – и вот уже на заборах Москвы «режь русских» с грамматическими ошибками, но по существу. Русский человек выбит войнами, репрессиями, голодом, палёным спиртом «шинкарей-откупорщиков» из тех же дружных наций – добивают сегодня последних, духовным мором.
Столько вытерпел, отвоевал русский за последний век, особенно во славу ближних, что на себя, на своё освобождение сил не хватило…

* * *

Есть в Евангелии важное место*, где говорится о том, что когда бесы, изгнанные Иисусом из бесноватого, просят его, Иисуса, чтобы Он не повелел им идти в бездну. Тут же, на горе, паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней. И «бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло». Бесы – и те не хотят «домой», в бездну. Каково же там? Отдают даже и бесы предпочтение, пусть мучительной, но – деятельности здесь, на земле, в воздухе. Им – хоть в свиней, только не в бездну (значит, и для них бытие там не безмятежно?). Избежать бездны, где скрежет зубовный, пепел и сера, стоит постараться, и уж тем более человеку.
Ушёл из жизни Георгий Жжёнов, достойнейший актёр. Умер на девяносто первом году жизни (сломал шейку бедра, не выдержало сердце). Были в его жизни голодное детство, высылки с шестнадцатью годами лагерей. Несколько лет шла к нему посылка от сестры в лагеря, которая и спасла ему жизнь, голодному, обессиленному. Затем – Ленинград, Москва, слава.
К умершему съехались, обложили цветами благополучнейшие чиновники: пустое жмётся к полному. Гроб стоял в театре Моссовета. Сорок лет жизни Жжёнова отданы были съёмкам, театру. А как понимал момент нынешней жизни, какие он писал стихи! Никогда не забуду, как читал он их. Но найдите на полках нынешних магазинов его книги, воспоминания, стихотворения. Не найдёте. Они поспешили обложить цветами Жжёнова. И, захлопав его голос, скорее спихнуть в могилу. Величина же его, быть может, по нынешнему положению, не меньше Ф.И. Тютчева последнего периода его жизни.

* От Луки, гл. 8, ст. 31-32.

* * *

Ехал через ночную Москву, мимо собора Василия Блаженного. И собор и Кремль – совершенно пряничные, расписные. Собор Христа Спасителя в новых подсветках кажется гигантской сахарной головкой. Игрушечный Кремль с освещёнными стенами и тоже подсвеченными у стен высоко задранными водосточными трубами (почему-то обрезанными на два метра от земли), – та же нелепая задумка дизайнеров из «новейших»… Пушкин работы Опекушина кажется совершенно алебастровым в ночи от освещения тоже совершенно нелепого. Кто поставил его попирать погосты Страстного женского монастыря, разграбленного и снесённого большевичками? – А престольная икона монастыря жива и здравствует в иконостасе церквушки на Сивцеве Вражке, справа от алтарных врат… Так весь русский тысячелетний характер, о котором сказано: «И один в поле воин, коли ладно скроен», – превратили в декоративный, кукольный «мастера-имиджмейкеры».
Памятник Пушкину, будь он без подсветок – казался бы ещё темней, укоризненней, с той безутешной грустью о России, Москве, которая так трогала его, Пушкина, при жизни. Крутятся и мягко постреливают сегодня вокруг него светящиеся пьезо-экраны с бесконечной рекламой, раззеркаленной потоком чёрных окон машин. И всё это дико вспыхивает самым дерзким и вызывающим образом, ярко, с неоновым и компьютерным управлением, с лучами прожекторов, направленными куда-то вверх, к самому подножью сатаны, в безвоздушное холодное пространство. «Нокиа», «Филипс» с «Макдоналдсом», и ещё чёрт знает что и с чем вокруг… И он, прославленный русский поэт, кажется сегодня таким униженным и опозоренным нашим проклятым веком и таким одиноким, каким не был и при жизни среди всех этих Нессельроде и Бенкендорфов. И какой «индивидуал», какой атом читает его теперь, – разве вот, проезжая под хмельком мимо, любуется у Кремля на пряничные избушки. Это уже не наш Пушкин – и мы не его? Да и Кремль, и площади, и собор, и страна – наши ли? Так и величайшие духовные вещи могут быть «переработаны» в продукты цивилизации…
И стоит, всё стоит мавзолей Бланк-Ульянову Ленину, борцу с великорусским шовинизмом, – стоит на том месте, которое приметил Николай Второй-мученик спасителю России, мученику же и свидетелю во Христе патриарху Гермогену.
Мерзость запустения… Она бывает и сияющей… Внешне.

* * *

Откуда это, сон или явь? – откуда это представление, свидетельствование мне о том, будто бы перед плотским рождением в этот мир, перед вхождением в «ризы кожаные» видел я яркий сияющий свет Божественной любви – Солнца радости и мира, и свет этот наставлял и ободрял душу. И душа моя жаждала воплотиться и молила Солнце-Любовь о воплощении. И ясно чувствовала, понимала, что это воплощение в тело и странствия на земле – необходимо ей для спасения и прощения. Воплощение же во спасение не всем даётся, но его надо вымолить. Быть может, всё это – некая «прапамять»? И эта память осталась не замученной и теперь, спустя полвека от моего рождения, и мало того – с каждым годом, что-то опять приоткрывается мне, «припоминается».
Это сейчас, сегодня я готов догадываться, напряжённо додумывать все те знаки, что были явлены мне, а тогда ей, душе, всё так ясно и понятно было, до донышка, и она готова была на любые муки с радостью в предстоящей жизни, лишь бы вытерпеть и снести все опасности и страдания, всей предстоящей жизни в теле, лишь бы быть с этим духовным Светом, заслужить близость и родство с Ним. И условия от Света, условия на непростую жизнь, всё – она принимала легко и радостно, и она, душа моя человеческая, не думала тогда и не желала думать о тех трудах, боли, болезнях и бедах, что непременно постигнут её воплощённую на земле. Заранее соглащалась на самый тяжкий путь крестный, потому что знала, что если положишь тело по Божьему промыслу – лишь тогда обретёшь тот милейший покой и блаженство, за мгновение которого миллион лет и миллион мук на земле – ничто.
Солнце-Любовь «оговаривает» заранее – «словом-мыслью», всё, что встретит душа. Спрос был и с существа души моей, представшей перед Ним: согласна ли она. И со слезами восторга и благодарности за дарованную возможность послужить Ему душа соглашалась, что да, да, согласна, конечно согласна… Согласна на всё… И тогда душе человеческой открывался доступ в этот мир, земной – прямо от Него, вседобрейшего и всеодушевляющего Светила-Солнца Правды. «Но как, как же я попаду туда, на землю? Я не знаю дороги. Я не знаю опыта: «как войти»… «Ты получишь ангела-хранителя, следуй ему… Следуй ему всё земное твоё поприще…».    
И вот – первое мгновение – душа, уже войдя в этот мир, ещё носит с собой опыт этого земного «до-рождения». Душа сердечно всё видит. Видит сверхчувственным зрением, и с ангелом, приведшим её в этот мир, разговаривает. Ангел же с ней из мира сверхтелесного сообщается. И собеседование это слышно душе от самого крещения души.
И я, ребёнком, кричал от боли рождения, ещё зная и помня отчётливо это «до-рождение» и то, что есть главное условие: то, что если я вытерплю эту земную боль до самого конца, до смерти телесной, я возвращусь к Богу-Солнцу, и тогда только и наступит то подлинное рождение в жизнь, тот полный Свет, в котором только и можно найти Успокоение и Радость. Стать частью Его и обрести то великое счастье, которому тщетно искать замену на бренной земле. Земле труда и испытаний…
А условие этой жизни одно: не жалеть ни души, ни тела и умереть для пользы ближнего…
Так легко и ясно это «там», перед Светом при Боге, и так тяжело, неудобоносимо здесь, в тесном, телесном и напряжённом мире. Плотский, испытанный и тяжкий. Порой он заставляет полностью забыть то обетование, что дано было душе. И так благодатно знать и вспоминать на молитве обетование несомненное «Бог поможет»…
«Имя твоё есть в книге жизни… Трудись и не ропщи…». Всё помню!

Прочитано 1172 раз
Киляков Василий

Василий Васильевич Киляков родился в 1960 году в Кирове. После окончания Московского политехникума работал мастером на заводе, служил в армии. Окончил Литературный институт имени А.М. Горького. Публиковался в журналах «Новый мир», «Наш современник», «Юность», «Октябрь», «Литературная учёба», «Подъём» и других изданиях. Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийской литературной премии «Традиция», литературной премии им. Б. Полевого, премии «Умное сердце» им. А. Платонова, премии «Дойче Велле» (Берлин) и др. Живёт в городе Электросталь Московской области.

Последнее от Киляков Василий

Другие материалы в этой категории: « Петухивна Из яснополянского дневника »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены