Пятница, 10 Август 2012 12:57

Яик, Строфилус-птица, самозванцы и «Сказка о рыбаке и рыбке»

Автор 
Оцените материал
(1 Голосовать)

О поездке А.С. Пушкина на Урал (Уральск) писалось многократно. Есть книги, очерки, статьи. Однако до сих пор в уральской пушкиниане существуют спорные вопросы, ответы на которые найти трудно, а порой и невозможно. Незначительные, на первый взгляд, детали, факты, связанные с пребыванием великого поэта в Уральске, порой таят в себе много тайн и загадок. Постижение их помогает лучше понять созданные о нашем крае или навеянные им произведения.

Прежде всего вызывает удивление тот факт, что пребывание поэта в Уральске не нашло отражения в воспоминаниях уральцев того времени. А ведь Пушкин, находясь в нашем городе с 21 по 23 сентября, встречался здесь с атаманом В.О. Покатиловым, полковником Ф.Г. Бизияновым, войсковым архитектором А.А. Гопиусом, священником В.И.Червяковым и многими другими образованными людьми, отлично понимавшими значимость поэта. Его принимали как знатного путешественника, знаменитого поэта, стихи которого уже стали к тому времени неотъемлемой частью умственного обихода русских людей. Многие уральцы радовались возможности посмотреть на поэта, приходили познакомиться, в доме атамана давали обеды, говорили речи, помогали ему находить главных свидетелей казачьего бунта.
Существуют ли какие-то записи этих людей о Пушкине? Если да, то где они? Загадки, загадки… Во-первых, почему Пушкин, собиравшийся путешествовать не далее Оренбурга и не намеревавшийся заезжать в Уральск, сюда приехал? 23 сентября поэт покинул город, где прожил почти трое суток, и направился через Самару в Болдино. Впереди была тяжёлая, многовёрстная дорога в родовую вотчину предков… «Я и в коляске сочиняю», – сообщал он в письме к жене. Наступила вторая болдинская осень поэта.
В голове роились замыслы: сказки «О рыбаке и рыбке», «О мёртвой царевне и о семи богатырях», поэмы «Медный всадник» и «Анджело», повесть «Пиковая дама»… Без сомнения, какие-то строки этих произведений родились на уральской земле. Справедливо утверждение уральского поэта Г.Ф. Могутнова:

Он тороплив и озабочен:
Скорей засесть, уединясь,
Поэта болдинская осень
Ещё в Уральске началась.

В созданных в этот период произведениях есть немалая доля впечатлений от поездки по местам, когда-то охваченным пугачёвским движением. Многое он почерпнул из красочных рассказов В.И. Даля, с которым встретился в Оренбурге. В.И. Даль хорошо знал быт уральских казаков, незадолго до этого он только что вернулся из длительной поездки по землям казачьего войска. Даль не мог не поделиться с поэтом своими впечатлениями о «здешнем крае», который «представляет смесь необыкновенного, странного, многообразного, хотя ещё и дикого…»
А.С. Пушкина в ярких рассказах В.И. Даля могли привлечь сведения об истории Яицкого войска, о «частых смутах, несколько раз здесь возникавших», о казачьих рыболовных промыслах, учуге, останавливающем красную рыбу, и о «наёмке». Наконец, о самих уральцах, «непреклонных, безусловных читателях старины», сохранивших «дониконовский быт, со всеми странностями своими, радушием и закоренелыми предрассудками».
У поэта сложилось мнение об Урале как о месте по-настоящему своеобразном, может быть, экзотическом, достойном художественного отображения, краем важных исторических событий, интересных социальных, культурных явлений и национальных взаимоотношений разных народов. Примечательно, что, вспоминая о пребывании А.С. Пушкина в Оренбургском крае, дочь В.И.Даля подчёркивала, что поэт «был поражён тем же, что поразило и отца по приезде в Оренбург: строем жизни на Урале. Пушкину показалось, что Урал – непочатый край, которым сочинитель может заняться. Он почувствовал, что Урал мог бы многое вызвать у него».1 Самое пристальное внимание в осенние болдинские дни 1833 года было, по всей видимости, сосредоточено на основном труде – «Истории Пугачёва». Но всё-таки вначале – в первые две недели (1 – 14 октября) после приезда в Болдино – А.С. Пушкин создаёт «Сказку о рыбаке и рыбке».
Поводом обращения поэта именно к этому сюжету послужил рассказ В.И. Даля о волшебной рыбке, жадной старухе и её безропотном муже, слышанный им, по-видимому, ещё в детстве от своих родителей. В Оренбурге по сути произошёл своеобразный обмен сюжетами–«подарками», Даль пересказал поэту свой вариант бродячего германского сюжета, а Пушкин поделился с ним сюжетом легенды о Георгии Храбром. Устный рассказ Даля был блестяще воплощён поэтом в «Сказке о рыбаке и рыбке». Он способствовал созданию самой лучшей сказки Пушкина. «Твоя от твоих! Казаку Луганскому сказочник Александр Пушкин», – написал поэт на рукописи «Сказки о рыбаке и рыбке», подаренной Далю. В словах этих и благодарность за подаренный сюжет и весьма высокая оценка далевских сказок. В свою очередь, легенду, рассказанную Пушкиным, Даль воплотил в интересную и занимательную «Сказку о Георгии Храбром и о волке». Наличие в ней тюркских слов и выражений говорит о том, что Пушкин мог слышать её где-то по пути  следования своего восточного путешествия. Это могло быть или в Казанской или в Оренбургской губернии. «Сказка  эта, – сообщил Даль в примечании, – рассказана мне А.С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бёрдскую станицу, место пребывания Пугачёва во время осады Оренбурга».
В.И. Даль, передавая Пушкину устный народный вариант сказки о волшебной рыбке, мог указать и первоначальный её источник – сборник сказок братьев Гримм, в котором была помещена померанская сказка «О рыбаке и его жене».
В черновых рукописях поэта, относящихся к 1833 году, пушкиновед Т.Г. Цявловская расшифровала рисунок двух мужских голов как изображение Якоба и Вильгельма Гримм. Сборник сказок был издан братьями Гримм в 1812 году. А.С. Пушкин мог познакомиться с этой книгой в переводе на французский язык. Сказка из сборника братьев Гримм дала поэту сюжетную основу, которую он самостоятельно развил. В тексте  Гримм отсутствует мотив корыта (первое требование у Гримм – новый дом), по-разному именуется рыбка, у Гримм – Камбала, причём у Пушкина опущено указание, что рыбка – заколдованный принц. Наконец, Пушкин значительно усилил мотив покорности мужа. В сказке Гримм старик – только покорный муж, не смеющий ослушаться приказов жены и пользующийся вместе с ней дарами чудесной рыбы; у Пушкина – судьба старика отделена от судьбы старухи; он так и остаётся простым рыбаком. В померанской сказке «Рыбак и его жена» старуха получает маленький домик, затем становится владелицей замка (т.е. дворянкой), затем королём, императором, папой и возвращается в прежнее состояние, пожелав стать богом.
Пушкин постоянно подчёркивал славянское происхождение «Сказки о рыбаке и рыбке». Так, он полагал, что сказка сложилась среди древних писателей Померании – славян-«поморян». По первоначальному замыслу Пушкин собирался включить её в состав «Песен западных славян». Сохранилась приписка в рукописи: «18-я песня сербская».
Глубинный смысл пушкинского текста совершенно иной, отличный от немецкой сказки. И он тесно связан с русским фольклором, в частности с традициями народного стиха. Исследователи давно почувствовали секреты «Сказки о рыбаке и рыбке». Так, В.М. Жирмунский установил сходство ритмики пушкинского стиха с тоникой народной песни: «В ритмике своих народных стихов Пушкин следует за образами русской народной (преимущественно эпической) поэзии».2 Ф.Я. Прийма нашёл схождения «Сказки о рыбаке и рыбке» с духовным стихом о Голубиной книге, в которой упоминается птица Строфилус.3
На связь через образ «Строфилус-птицы пушкинской сказки со стихом о Голубиной книге указал М. Мурьянов».4
В русских духовных стихах о Голубиной книге, то есть глубинной, древней и мудрой, Строфилус – «всем птицам мать». Живёт среди «моря-океана», подобно Алконосту. Поутру, после того, как Строфилус «вострепенётся», на всей земле начинают петь петухи. Прийма полагает, что Пушкин знал стихи о Голубиной книге. Сведения о них он мог получить от собирателя фольклора П.В. Киреевского. Не исключает он и вероятности непосредственного слушания поэтом «калик перехожих» – знатоков духовных стихов.
Мифический Строфилус упоминается поэтом в эпизоде сказки о старухе, ставшей «римским папой» (или, в простонародной передаче, «римской папой». Этот эпизод Пушкин исключил из окончательной редакции своего текста. В нём золотая рыбка удовлетворила желание старухи. Старик, возвратившись с моря, видит «монастырь латынский»:

Перед ним вавилонская башня,
На самой на верхней
на макушке
Сидит его старая старуха,
На старухе сарачинская
шапка,
На шапке венец латынский,
На венце тонкая спица,
На спице Строфилус-птица.

В «Стихе о Голубиной книге» о Строфилусе говорится:

Живёт та птица посреди моря,
Она есть и пьёт повеленное,
После полуночи во втором часу
Стрефел-птица встрепехнётся,
Осветится в ту пору вся земля,
Запоют петухи по всей земли.

Нам удалось обнаружить упоминание Строфилуса и в духовном стихе «Егорий Храбрый», текст которого записан В.И.Далем на Урале. В нём есть подробности описания таинственной птицы, отсутствующие в «Стихе о Голубиной книге»:

И ещё Егорий наезжаючи
На те ворота кесарийския,
иерусалимския, –
На воротах сидит
Острафил-птица,
В когтях держит осетра-рыбу,
Не добре Егорию льзя
проехати.
Святой Егорий глаголует:
«Ох ты гой еси, матушка
Острафил–птица!
Ты не веруй сатане–врагу,
Сатане–врагу со диаволом;
А ты веруй самому Христу,
Самому Христу, царю
небесному.
Полети ж ты, птица, на сини
моря,
Пей и ешь повеленное,
Повеленное, благословенное
И детей води на синё море».5

В другом варианте этого же стиха:

А святый Егорий
проглаголует:
«О ты, матушка,
Стратим-птица!
Возвейся под небеса,
Полети на Океан-море,
Ты и пей и ешь в Океане-море».
По Божьему повелению,
По Егорову молению,
Подымалась Стратим-птица
под небеса,
Полетела она на Океан-море,
Она пьёт и есть
на Океан-море,
И детей выводит
на Океан-море.6

Образ Георгия Храброго, без сомнения, интересовал А.С. Пушкина, о чём свидетельствует записанная им на Урале «Сказка о Георгии Храбром и о волке», о которой говорилось выше. И сказка, и духовный стих о Георгии Храбром во многом тождественны. И если суждения Приймы о знакомстве А.С.Пушкина со «Стихом о Голубиной книге» может подвергнуться сомнению, то вероятность сведений о Строфилусе, почерпнутых в духовном стихе «Егорий Храбрый», несомненна.
Эпизод о старухе-папессе поэт вычеркнул из основного текста, почувствовав, вероятно, его чужеродность, несоответствие русскому строю жизни и исторической реальности. Можно также предположить, что это было связано с другими творческими замыслами Пушкина, в частности с созданием «Сказки о золотом петушке», в которой наблюдается перекличка с текстом вычеркнутого отрывка.
Особенно заметно это на лексическом уровне. И в том, и в другом случае неизменны две детали: «сарачинская шапка» и «тонкая спица». В тесте чернового отрывка читаем:

На старухе сарачинская шапка,
На шапке венец латынский,
На венце тонкая спица,
На спице Страфолус птица.

В «Сказке о золотом петушке»:

Вот мудрец перед Дадоном
Стал и вынул из мешка
Золотого петушка.
«Посади ты эту птицу, –
Молвил он царю, – на спицу…»
– – – – – – – – – – – – – –
Вдруг в толпе увидел он,
В сарачинской шапке белой,
Весь как лебедь поседелый,
Старый друг его, скопец…
– – – – – – – – – – – – – –

И в глазах у всей столицы
Петушок спорхнул со спицы,
К колеснице полетел,
И царю на темя сел…

Сарачинский от слова «сарацин» – значит мусульманин, неверный.7
Сарачинская шапка на мудреце-звездочёте говорит о его принадлежности к мусульманскому миру, Востоку. Сарачинская шапка на старухе – указание на то, что она, став Папой, изменила веру на латинскую, то есть католическую, в народном понимании – в басурманскую. В духовном стихе «Егорий Храбрый и царище Демьянище» стойкий святой Егорий Храбрый на принуждение царём принять латинскую веру неизменно отвечает:

«Я умру за веру христианскую,
Не покину веру христианскую,
Не буду веровать во латынскую,
Латынскую, басурманскую!»

Итак, единым общим источником наших представлений о золотой рыбке и золотом петушке являются не столько немецкая сказка «Рыбак и его жена» и повесть Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочёте», сколько русский духовный стих. Что за чудесная, магическая, роковая «золотая» рыбка и «золотой» петушок? Откуда они пришли? Почему всё дарят и вдруг всё отнимают у неразумных, жадных, зарвавшихся старухи и Дадона, которых безмерно одарили? «Чего тебе надобно, старче?» – какой-то вечный библейский вопрос, типа «Камо грядеши» или «Что есть истина?»
Не является ли мифический Строфилус, птица великая и «страховитая», как она характеризуется в духовном стихе, прообразом и золотой рыбки, и золотого петушка? Строфилусу приписывается управление судьбой не только отдельного существа, но и всего мира. Ему отводится роль предвестника конца мира, «светопреставления». Он олицетворяет свободную стихию моря. Он её повелитель. В духовном стихе Строфилус неразрывно связан с темой синего моря – («океана-моря»), как и золотая рыбка в сказке. Да и в «Сказке о золотом петушке»  образ моря возникает, хотя он совершенно, казалось бы, не мотивирован: «лихие гости идут от моря…»
Нарастание напряжённости в описании  моря («Море слегка разыгралось», «Помутилось синее море», «Не спокойно синее море») может быть воспринято в качестве реминисценции тех эпизодов духовного стиха, где Строфилус выступает как повелитель разбушевавшейся стихии, сотрясатель моря. Указателем крайнего возбуждения и гнева волшебной птицы является её состояние, которое духовный стих определяет словом «вострепенулась»:

Страфиль-птица востряпех
нитца,
Всё синё море восколыхнитца,
Тады будя время опоследняя.8

В «Сказке о золотом петушке» слово «встрепенуться», упоминаемое поэтом трижды, выступает как знак судьбы царя Дадона.

Петушок спорхнул со спицы,
К колеснице полетел
И царю на темя сел,
Встрепенулся, клюнул в темя
И взвился… и в то же время
С колесницы пал Дадон –
Охнул раз, – и умер он.

Отчего ломаются и летят в бездну судьбы старухи и Дадона? Старуха посягает на самое святое, то, что вершит её судьбу: «Чтоб служила мне рыбка золотая и была у меня на посылках!» Дадон, находясь в гневе, убивает звездочёта, подарившего золотого петушка. Не есть ли в поведении самоназванной царицы и утратившего способность править царя нечто оскорбительное для неведомой власти судьбы? В «Сказке о рыбаке и рыбке», создававшейся одновременно с «Историей Пугачёва», в какой-то степени нашли отражение некоторые проблемы исторического характера, волновавшие поэта в то время, в частности вопрос о самозванстве, столь характерном и актуальном для русской истории XVII и XVIII веков. Не есть ли мудрая «Сказка о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкина своеобразной реминисценцией на неудавшиеся притязания Е.И. Пугачёва на царское имя?
Мысль о комически-драматическом обыгрывании самозванства: царствование волею случая, таинственной, «золотой» судьбы, которая то вознесёт, то вновь повергнет в бездну, вниз, к «разбитому корыту», в сказке, без сомнения, есть и она созвучна пугачёвской истории.
Возможно, некоторые трагикомические эпизоды, связанные с Пугачёвым – царём Петром III, натолкнули А.С. Пушкина на создание сцен сказки, где старуха предстаёт в облике царицы. Так, в своих воспоминаниях В.И. Даль привёл интересный рассказ о реакции поэта на событие, происшедшее в церкви Бёрдинской станицы: «Пугач, ворвавшись в Бёрды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошёл также в церковь. Народ расступился в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошёл прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: «Как я давно не сидел на престоле!» В мужицком невежестве своём он вообразил, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньёй и много хохотал…». Ситуации, подобные «сидению на престоле», есть в «Капитанской дочке». «Царские знаки» на груди и спине Пугачёва, которые он показывает казакам в бане: по наивности они думают, что цари отмечены особой татуировкой.
Явление старухи-царицы в сказке напоминает «царские» выходы Пугачёва во время присяги.
Пушкину со слов старой казачки И.А. Бунтовой было известно, что у Пугачёва в Бёрде был так называемый «золотой» дворец, на крыльце которого он принимал присягу. В записи Пушкина читаем: «К Пугачёву приводили ребят. Он сидел между двумя казаками, из коих один держал серебряный топорик, а другой булаву. У Пугачёва рука лежала на пелене – подходящий кланялся в землю, а потом, перекрестясь, целовал его руку» («История Пугачёва»).
Этот же рассказ от Бунтовой записала мемуаристка Е.З. Воронина:
«Как же! Хорошо знала его (Пугачёва – Н.Щ.) и присягала ему вместе с другими. Бывало, он сидит, на колени положил платок, на платок руку; по сторонам сидят его генералы, один держит серебряный топор, того и гляди, что срубит, другой серебряный меч, супротив виселица, а около мы на коленях присягаем; присягаем, да по очереди, перекрестившись, руку у него поцелуем…»9
Пушкинист Н.В. Измайлов отмечал ценность записей Ворониной, отличающихся точностью, с большими подробностями, чем у Пушкина, и по ним можно судить о том, что и как – в живых словах – говорила Бунтова Пушкину.10 Эти сведения, без сомнения, повлияли на описание Пушкиным дворца и окружения старухи-самозванки:

Старичок к старухе воротился.
Что ж? Перед ним царские
палаты
– – – – – – – – – – – – – –
Вкруг её стоит грозная стража,
На плечах топорики держат.
– – – – – – – – – – – – – –
А в дверях-то стража
подбежала,
Топорами чуть не изрубила.

В народном ключе изображается в сказке и сама старуха-царица:

В палатах видит свою старуху.
За столом сидит она царицей,
Служат ей бояре да дворяне,
Наливают ей заморские вина;
Заедает она пряником
печатным…

Царственность старухи здесь чисто внешняя и показная, как и у Пугачёва.
Из многочисленных притязаний жадной старухи бессловесного и покорного старика особенно возмущает её желание стать царицей. И главный аргумент здесь следующий: старуха не может быть царицей, так как она невежественна и необразованна:

«Что ты, баба, белены
объелась?
Ни ступить, ни молвить
не умеешь.
Насмешишь ты целое
царство».

Старуха посягает на царское достоинство. Её требование стать царицей незаконно и поэтому истолковывается стариком как бунт. «Моя старуха бунтует, – говорит он золотой рыбке. («Пугачёв-бунтовщик» – Екатерина II). До этого и после реакция старика на требования старухи была несколько снисходительной, что подчёркивается разговорно-бытовой лексикой:

Разбранила меня старуха;
Ещё пуще старуха бранится;
Пуще прежнего старуха
вздурилась;
Опять моя старуха бунтует;
Что мне делать с проклятою
бабой?

В черновой рукописи, в эпизоде «Старуха – римский папа» образ  старухи чрезвычайно снижен и соответствует бытовой реальности:

Поклонился старик старухе,
Закричал он голосом громким:

«Здравствуй, ты, старая
баба,
Я чай, твоя душенька
довольна?»
Отвечает глупая старуха:
«Врёшь ты, пустое городишь,
Совсем душенька моя
не довольна,
Не хочу быть римскою папой,
А хочу быть владычицей
морскою…

Примечательны и другие детали в сказочном тексте. Так, например, бояре и дворяне выполняют не свойственную им по рангу функцию:

Побежали бояре и дворяне,
Старика взашеи затолкали…

Известно, что приближённые к Пугачёву соратники также носили различные высокие титулы князей, фельдмаршалов и часто выступали простыми подручными во время многочисленных «царских» расправ и казней. Так, Чумаков Ф.Ф., яицкий казак, носил титул графа Орлова; Зарубин-Чика называл себя графом Чернышёвым и т.д. В романе «Капитанская дочка» Пугачёв называет своих соратников «Господа енаралы».
История самозванства тесно вплетена в историю Уральска. Причём самозванство как явление стало здесь в какой-то степени не столько историко-общественным, сколько бытовым и даже обыденным, привычным.
У Даля, сопровождавшего в июне 1837 года наследника престола, будущего Александра II в поездке из Оренбурга в Уральск, есть очень интересный рассказ: «Мы выехали в 4 часа пополудни в Мухрановскую станицу, на этом пути первую станицу Уральского войска. Все казаки собрались у станичного, в избах оставались одни бабы и дети. Тощий, не только голодный, я бросился в первую избу и просил старуху подать каймака, топлёного молока – сырого здесь не держат – и  хлеба…
– Ну что,– сказал я, – чай, рады дорогому гостю, государю-наследнику?
– Помилуй, как не рады, – отвечала та, – ведь мы тута – легко ли дело, царского племени не видывали от самого государя Петра Фёдоровича». (То есть, от Пугачёва – Н.Щ.).11
Позднее В.Г. Короленко, проживший целое лето 1900 года в Уральске, также указывал на широкую распространённость этого явления на Урале. В работе «Современная самозванщина» он привёл известный эпизод из времён пугачёвщины:
«Знаешь ли ты, матушка, кому ты подаёшь напиться? – спросил Пугачёв. – Я император Пётр Фёдорович.
– Как, и ты тоже! – ответила крестьянка. – Ноне уж трое были, все-то Пётры Фёдорочи. – …Испей, батюшка, испей себе на здоровье…»
На Урале Пушкин и сам слышал подобные рассказы. Об этой фанатичной вере уральских «престарелых очевидцев» в то, что Пугачёв был не простой казак, а император Пётр III, так поразившей поэта, он говорил своим друзьям и знакомым как о самом сильном своём впечатлении от поездки на Урал. Общение с уральцами позволило Пушкину разглядеть характер Пугачёва-мятежника значительно полнее и достовернее, во всей его необычайной сложности и противоречивости: жестокость сталкивается с желанием добра и любви, простота – с явной хитростью, надежда на победу – с гнетущим душу предчувствием трагического конца.
А.С. Пушкину была известна и драматическая судьба казачьей лже-царицы Устиньи Кузнецовой, второй жены Пугачёва, фантастическое царствование которой продолжалось всего три месяца. О казачьей «царице» Пушкин услышал ещё в Бёрде от Бунтовой: «Устинью Кузнецову взял он насильно, отец и мать не хотели её выдать, она-де простая казачка, не королевна, как ей быть за государем».
Вся история фантастического царствования Устиньи полна тайн. Были чётко соблюдены все атрибуты своеобразной игры, всё было направлено на доказательство законности царского достоинства простой казачки. Состоялась пышная свадьба, венчание происходило в церкви Петра и Павла, где было объявлено и велено именовать Устинью «государынею всероссийскою».
Пугачёв регулярно посылал Устинье письма, на которые, вероятно, получал ответ. Так как «царица» была неграмотной, как и большинство казачьих девушек того времени, Пугачёв оставил ей специальную форму с подписью «царица и государыня Устинья», которую заполнял под диктовку «царицы» кто-то из близких ей людей.
Писем Устиньи не сохранилось. Осталось несколько писем Пугачёва к ней. Вот начало одного из них: «Всеавгустейшей, державнейшей великой государыне императрице Устинье Петровне, любезнейшей супруге моей радоватися желаю на несчётныя Леты. О здешнем состоянии, ни о чём другом сведению вашему донести не нахожу: по сие течение со всею армией всё благополучно, напротиву того я от вас всегда известного получения ежедневно слышать и видеть писанием желаю…»12  
Уезжая в Бёрду, Пугачёв просил атамана Никиту Каргина служить ему верою и правдою, почитать и слушаться «государиню». Был выбран лучший в городе дом старшины Андрея Бородина, в котором Пугачёв поместил свою молодую жену со всем её «придворным штатом» и приказал, чтоб у ворот её дома был постоянный караул из яицких казаков. «При дворце у ней оставались Толкачёв с женою, две фрейлины и ещё множество разных служителей.13 Семнадцатилетняя «царица» с первой встречи с Пугачёвым попала в сказочную ситуацию: необыкновенная обстановка, пышная свадьба, дворец, придворный штат, преклонение окружающих, наконец, титул императрицы.
Ежедневно поутру к ней приходил атаман Каргин вместе со старшинами и рапортовал ей о состоянии дел в Яицком городке. По праздничным дням она принимала от представителей власти поздравления, поклоны, целование руки.
Когда атаман Каргин или его помощники спрашивали приказаний Устиньи, она всегда уклонялась от всякого вмешательства в военные дела: «Мне до ваших дел никакой нужды нет, что хотите, то и делайте».
Царствование Устиньи было чисто внешним, декоративным, как и царствование старухи в «Сказке о рыбаке и рыбке».
В «Истории Пугачёва» А.С. Пушкин из отдельных кратких, разрозненных сведений высветил образ простой казачки из уральских Куреней, вознесённой судьбой в ранг царицы и низвергнутой рабыней-наложницей в тёмные казематы далёкой Кексгольмской крепости.
Разумеется, образы старухи-царицы из  «Сказки о рыбаке и рыбке» и казачьей «царицы» из «Истории Пугачёва» совершенно не сопоставимы. Но общий итог «царствования» обеих одинаков – сказочные превращения закончились крахом – «разбитым корытом».
Для обозначения волшебства чудесной рыбки в сказке А.С. Пушкина используется эпитет золотой. В уральском фольклоре этот эпитет символизирует богатство и изобилие. Так, в казачьей песне образ реки олицетворяет вольность и неисчерпаемость природных даров:

Яик ты наш, Яикушка,
Яик, сын Горынович!
Про тебя ли, про Яикушку,
Идёт слава добрая,
Про тебя ли, про Горыныча,
Идёт речь хорошая,
Золочёно у Яикушки
Его было донышко,
Серебряны у Горыныча
Его круты бережки…

То же и в пословицах: «Яик – золотое дно», «Не житьё, а Яик».
Возможно, подобные песни и устные речения, услышанные поэтом на Урале в сентябре 1833 года, повлияли каким-то образом на обозначение сказочной рыбки. Но одно несомненно: древняя казачья река была сказочно богата. «По словам стариков, – подчёркивал поэт в примечании к описанию учуга (решётки, перегораживающей Урал),– прежде так бывало много в Урале рыбы, что от напору оной учуг ломался, и её прогоняли назад пушечными выстрелами с берега».
И ещё. По некоторым данным, попутчиком А.С.Пушкина в поездке из Оренбурга в Уральск был известный путешественник и натуралист Г.С. Карелин – картограф восточного побережья Каспийского моря.
На весну 1834 года он готовил новую экспедицию на Каспий. Не исключено, что эта экспедиция была одной из тем разговора во время довольно продолжительного пути. Влюблённый в Прикаспий Г.С. Карелин, возможно, мог обратить внимание поэта, что в древнерусских памятниках Каспийское море именовалось Синим. Не отсюда ли через всю сказку рефреном проходят слова «синее море»? В начале сказки подчёркивается:

Жил старик со старухой
У самого синего моря.

О важности и ценности уральских впечатлений для поэта говорят  и строки его письма к жене из Болдина 2 октября 1833 года: «Последнее письмо моё должна ты была получить из Оренбурга. Оттуда поехал я в Уральск – тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за моё здоровье, наперерыв давали мне известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной»…

Примечания:
1 «Русский архив». М., 1899, № 5.
2 В.М. Жирмунский. Русский народный стих в «Сказке о рыбаке и рыбке»//Проблематика современной филологии. М., 1965. С. 131.
3 Ф.Я. Прийма. Из истории создания «Песен западных славян»//Из истории русско-славянских литературных связей. М.,– Л., 1963. С. 116-117).
4 М. Мурьянов. К тексту «Сказки о рыбаке и рыбке»// Временник Пушкинской комиссии, 1969. Л. 1971.
5 П. Бессонов. Калики перехожие. Казань, 1863.Т. I, С.103-111
6 Народные духовные стихи. М., 2004. С. 155.
7 М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка. Том III. М., 1987. С. 561.
8 П. Бессонов. Калики перехожие. Т.II. М., 1861. С. 370.
9 «Русский архив». М., 1902. № 8. С. 643-660.
10 Н.В. Измайлов. Очерки творчества А.С. Пушкина. Л., 1975. С. 294.
11 В.И. Даль, «Воспоминания о Пушкине».
12 Пугачёвщина. М.-Л., 1926-1931. Т. II.
13 Пугачёвщина. Т. II.

Прочитано 4553 раз
Щербанов Николай

Николай Михайлович Щербанов родился в 1942 г. в с. Васильевка Курманаевского района. Окончил филологический факультет Уральского педагогического института и аспирантуру при кафедре русского народного творчества МГУ. Работал в сельских школах Приуралья и Оренбуржья. Доцент кафедры русского языка и литературы Западно-Казахстанского гуманитарного университета.
Член Союза писателей России. Автор нескольких книг по литературному краеведению. Лауреат премии альманаха «Гостиный Двор» имени Валериана Правдухина (2010).

Другие материалы в этой категории: « Театр Иоффе Светописцы Оренбурга »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены