Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Путешествия уральских казаков вокруг света

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 226

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Воскресенье, 05 Август 2012 14:12

Путешествия уральских казаков вокруг света

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

В неделю о Блудном Сыне нынешнего года собрались в Кирсановском посёлке около двухсот человек старообрядцев с разных станиц и единогласно решили, назначив депутацию, которая, путешествуя, исследовала бы права державшихся апостольских соборных и всех святых отец преданий священства. В число депутации назначены: Анисим Варсонофьевич Барышников, Григорий Терентьевич Хохлов и я – Вонифатий Данилович Максимычев, автор печатаемых описаний.

22 мая мы направились из Уральска железной дорогой на Одессу; нас провожало много народу и все желали нам всякого благополучия и давали посильную помощь. Мы благодарили их за щедрость и просили помолиться о нас Богу. При плаче родных, при вопле жён, при сильных рыданиях детей паровоз дал свисток, поезд тронулся и мы отправились. Путь от Уральска до Покровской слободы ничем особенным не выделялся, только часто поезд замедлял ход. Это происходило оттого, что от Уральска до ст. Ершово одновременно во всех пунктах шла поправка мостов. Близ Безымянной поезд на несколько минут приостановился и неожиданно сделал «прыжок» вперёд, от чего в вагонах ощущался сильный толчок и поранило одного кондуктора. Вследствие этого на Безымянной машиниста требовал ревизор, но в чём заключалась их беседа, неизвестно.

Через Волгу переправились на пароходе, на пристани ждал нас, пассажиров, поезд, он и доставил нас на саратовский вокзал. С Саратова на Козлов мы ехали, как я замечал, гораздо быстрее и веселее.
Кругом раскидывались прекрасные панорамы природы, горы и холмы, казалось, гордились друг перед другом своим видом, всё было покрыто зеленью и густой листвой. Тут рассеялись несколько наши мрачные думы, и мы вздохнули свободней… При этом вспомнилось писание «блажено-плачущии, яко тии утешаться». Нас ли Господь не утешит. Аще и пострадаем – ничтоже мало!
На вокзале города Козлова подходит к нам мальчик лет 7-ми и по росту и по голосу и просит помощи. Лицо его показалось нам чрезвычайно странным, и мы спросили его о летах. Он нам отвечает, что ему 65 лет, чему мы немало подивились.
Из Козлова на Воронеж встречались замечательные леса – дуб, берёза, осина, сосны мало – её и величиною и стройностью заменяет дуб.
Из Воронежа к Новочеркасску. На станции Лиски в вагон наш является молодой человек лет 17-ти и говорит:
– Господа казачки! Нельзя ли мне быть между вами зайчиком?
– Как между нами зайчиком, разве мы собаки?
– Нет, не вы. А пусть будут собаками кондуктора. Я свернусь, под лавочку забьюсь, а то меня так поймают…
– Тогда нам дела никакого. Предупреждаем только, чтоб под лавочкой нашей из зайчика не сделался ты волком!
На другой день, однако, поймали нашего зайчика и сняли с него кожу, хотя и не всю.
После этого встречались нам хохлацкие жительства, где были замечательные постройки: дома сделаны как будто по одному и тому же образцу, одним и тем же мастером. Снаружи хаты покрыты белой глиной, крыша – соломой под расчёску, плетнёвые трубы огромных размеров, цвет окраски одинаков со стенами.
В Новочеркасск мы прибыли 25 мая, в день рождения государыни императрицы Александры Феодоровны. Город был разукрашен разного цвета флагами. Богатые постройки, панели по обеим сторонам улиц, всё это было живо и весело.
С Новочеркасска отправились на Ростов и Таганрог. Таганрог стоит на прибрежьи Азовского моря. В центре города мы не были и построек не видели, однако вокзал был грязный.
Далее ехали на Екатеринослав. Город расположен на Днепре, через который построен замечательный железнодорожный мост. Ехал я и по волжскому мосту, но, по-моему, они не сравнятся один с другим: как помнится, волжский мост построен на четырнадцати столбах, а днепровский на семнадцати. По обоим берегам реки понастроено много фабрик и заводов, но какие – не знаю.
В Екатеринослав мы прибыли 27 утром, по случаю пересадки пришлось ждать до 5 час. пополудни. Конечно, сидеть на одном месте без дела было скучно, и мы пошли на базар, – не за надобностью, а от скуки. Только отходим от вокзала – видим конножелезнодорожный вагон, но лошадей нет. Подходим и спрашиваем:
– Скоро будете впрягать лошадей? Нам нужно съездить до базару.
Кондуктор приглашает садиться:
– Сейчас впряжём!
Не подозревая ничего, мы сели. Человек, стоящий на площадке вагона, поворачивает рукоятку и даёт звонок. Вагон так быстро тронулся, что в тихое даже время начинает от ветра шапка с головы падать. Глядим один на другого и молча сидим. Придя в себя, спрашиваем немного погодя кондуктора:
– А что, господин кондуктор, разве парами работает? Что же дыму не видно?
– Никак нет-с, – отвечает кондуктор, – это работает электричество.
Я хотел было бы передать все подробности, но та беда, что не могу. Однако скажу, что видел. Внизу вагона, так же как и во всех железных дорогах, расположены рельсы, по которым катятся колёса вагона, а с одной стороны расставлены столбы, как и телеграфные, но по столбам проведена проволока, несравненно толще телеграфной. На крыше вагона устроено твёрдое удилище – одним концом к крыше вагона, другим вверх. На верхнем конце пристроен блок, касающийся выемом своим проволоки. Посредством электричества вагон движется очень быстро. На нём довелось по Екатерининскому проспекту прокатиться через весь город: от вокзала до Потёмкина сада. Город очень хорош, весь засажен лесом. Сзади самой улицы лежат два пути железной дороги, по бокам две усыпанные песком аллеи, по которым прогуливается публика, сбоку аллеи две шоссейные дороги, по которым проезжают на лошадях с самой разнообразной упряжью. Возле самых стен панели выстланы плитами и отгорожены одна от другой как бы посадками леса. Мы направились к Екатерининской роще, где стоит памятник Екатерине Великой. Обойдя памятник, направились обратно на вокзал.
С Екатеринослава мы направились на Елизаветград, куда прибыли 28 мая. Здесь тоже с 7 час. утра и до трёх пополудни ждали поезда. От нечего делать мы пошли полюбоваться городом. Город тоже очень красивый, но улицы много уже, такие же ходят электрические поезда по всему городу. Нам хотелось видеть памятник царице Елизавете, но мы его не нашли. Спросили жителей, и они нам объяснили, что памятника в городе нет, и мы отправились обратно на вокзал. Отсюда уже отправились мы на Одессу, куда и прибыли 29 мая, в семь часов утра. Остановились в гостинице «Националь» и стали хлопотать о скорейшей выправке заграничных паспортов. Хотя и с трудом, но добились, и вдоволь нагляделись на этот город. И могу сказать: это нечто иное – Одесса! Богатые строения, чудные магазины с зеркальными окнами и дверями, повсюду деревья, сильная торговля всеми товарами и множество разно-образной публики – турок, греков и других, но более всего – в два или три раза – евреев.
30 мая мы получили заграничные паспорта, и 31-го отправились за границу, в Константинополь, на пароходе «Царь Одесса». На этом же пароходе отправлялись три роты солдат Людневского и Любенского полков на службу, на остров Крит. Их провожали два полка солдат, восемь генералов, градоначальник полк., граф П.П. Шувалов, множество штаб- и обер-офицеров, два полковых оркестра и несметное количество разнообразной публики. Музыка всё время играла что-то грустное. Хотя я в свою жизнь всего этого много видел, но почему-то невольно на душе вызывалась грусть и из глаз катились горячие слёзы.
Наконец команда:
– Смирно!
Мгновенно последовала тишина. Подъехала коляска, из коей вышел командующий войсками Одесского военного округа генерал-адъютант князь Мусин-Пушкин. При выходе князь поздоровался с окружающими и прошёл на пароход, где уже священник с причтом в полном облачении готовились начать молебен, по окончании коего командующий войсками поздравил уезжающих с отбытием и пожелал благополучного плавания. Слова князя были покрыты несмолкаемым ура. Ударил звонок, заревел пароход, послышалось в последний раз «Боже, царя храни!» и мы тронулись. Тут всё слилось в одно: два хора музыки, ура солдат, крики и вопли жён, прощанье публики и сильный рёв и шум колёс парохода. Через час или два нам не стало видно города Одессы ниоткуда, значит, мы в море… И если бы к тому Божье попущение, мы могли бы погибнуть в море, без ведома родины и родных. Однако возверзли печаль свою на Господа и той нас утешит и той нас спасёт.
Проходя Чёрное море, видели в нём чудовищ наподобие рыбы, весом до одного пуда, называющихся «морскими свиньями». Проходя же Константинопольским проливом, видели также много чудовищ, пудов до двести весом, называющихся дельфинами.
В Константинополь прибыли мы 1 июня в 3 часа дня. Высадясь на берег и проходя таможню, мы вынуждены были отдать наши револьверы, которые от нас отобрали и оставили до возвращения нашего обратно. Остановились мы в Русско-Андреевском подворье. Монахи приняли нас радушно и потчевали чаем, хлебом и солью. Но имея всё это из дому, мы отказались и воспользовались только водой. 2 июня в сопровождении одного монаха на пароходе по заливу Золотой Рог мы направились во дворец царьградского патриарха с целью получить сведения относительно бывшего митрополита Амвросия, основателя так называемой австрийской или белокриницкой иерархии.
По приходе в канцелярию нас провели к секретарю патриарха. Секретарь – хорошо учёный на русском языке – спросил нас о цели приезда в Царьград. Мы ему разъяснили и задали несколько вопросов относительно митрополита Амвросия. Он давал нам ответы из сохранившихся черновых бумаг – копий с протоколов, данных старообрядцам по поводу Амвросия… Мы просили дать ответа нам не устно, а письменно, за подписью патриарха, и секретарь посоветовал нам, чтобы вопросы мы изложили официально, на бумаге, на которой и выдадутся нам ответы. 3-го июня мы написали просьбу следующего содержания:
«Ваше Святейшество! Нижеподписавшиеся представители старообрядцев уральского края в России, повергая вашему святейшеству и святейшему синоду патриаршему на обсуждение ниже-следующие шесть вопросов, имеем честь покорнейше просить Ваше Святейшество не отказать выдать нам письменно ответы на них.
Вопрос 1-й. По какой вине был отозван с кафедры митрополит Амвросий Басносараевский в 1840 году?
Вопрос 2-й. Был ли произведён суд Амвросию от синодального начальства по отозвании с кафедры Боснийской?
Вопрос 3-й. Остался ли Амвросий при своём сане митрополита после суда, ежели был над ним суд?
Вопрос 4-й. Литургиевал ли он в облачении на сопрестоле в какой-либо церкви по отозвании с кафедры в Боснии после 1830 года?
Вопрос 5-й. Какие сведения имеются в патриархии о смерти Амвросия: умер ли он в соединении с православною греческою церковью или до конца остался соединённым со старообрядцами в Австрии?
Вопрос 6-й. Какое значение имеет фраза: «биафиан» в пятом пункте данного из патриархии в 1876 году старообрядцам ответа об Амвросии? Значит ли она, что Амвросий был под запрещением, или что он жил в Константинополе без места?
Константинополь, 3-го июня 1898 года. Вашего Святейшества покорнейшие слуги, Уральского войска казаки: Григорий Хохлов,              Вонифатий Максимычев и Анисим Барышников».
4-го июня наша просьба была принята и в приёме её выдана квитанция (тоже сохраняющаяся), но ответа мы не получили, потому что патриаршая комиссия заседает один раз в неделю и по предложенным вопросам пришлось бы много работать в архиве. Поэтому нам приказали ожидать в своём месте.
5-го июня пришлось в пятницу, праздничный у магометан день. В этот день у турецкого султана установился обычай в 1 час дня выезжать в мечеть для богомолья, причём бывает недельный парад, на коем должны находиться все гвардейские войска, находящиеся в столице, в полной боевой амуниции, кавалерия же должна была быть на конях. В 10 часов утра на улицах раздался барабанный бой и музыка. Мы вышли на улицу узнать о причине этого и увидели – по всем улицам тянутся полки, по три человека в ряд, идут и маршируют по направлению к султанскому дворцу.
Нам следовало бы извиниться перед общественниками нашими, пославшими нас не за тем, чтобы турецкие войска осматривать, а по другим общественным делам. Но что же будешь делать! Ведь скучно… да притом мы сами – люди военные, а некоторые из нашей среды служили и в гвардии и знают порядок службы нашему батюшке государю. Поэтому заинтересовал нас вопрос: есть ли в турецких войсках хотя какое-либо сходство с русскими? Быть может Россия-то во время войны сколько-нибудь хоть образовала некрещёных. И мы пошли вслед за войсками.
Войска с трудом двигались по узким улицам и, придя на место, выстроились. Под кавалерией добрые кони: снаряжение, обмундирование и вооружение – совершенно как у русских, только мундиры порваны и в грязи. По форме же мундиры, шаровары и сапоги походят на русские, но голова явно указывает турка: красная феска и чёрная длинная кисть резко отделяют солдата турецкого от российского. У некоторых голов красная феска омотана куском зелёной материи и имеет вид чалмы магометанского муллы: короткая куртка, толстый зелёный кушак, широкие красные шаровары, белые чулки и штиблеты. Эти войска, не говоря о русских, совершенно не походят и на турецкие. Вооружение, как у первых, так и у последних, одинаково, – ружья со штыками. Командиры частей привели войска в порядок и послышалась команда на турецком языке: смирно!!! Началась церемония. Первоначально тихо потянулись кареты, запряжённые дышлом по две лошади. В каждой карете сидело по пяти человек дворцовой прислуги, и при каждой – один чёрный арап. Таких карет было с десять. В них сидели знатнейшие персоны, за ними шли генералы в две шеренги, как бы поворотя направо, один другому в затылок, соблюдая дистанцию в один шаг и интервал между шеренгами в 9 шагов, их было не менее двухсот человек и в числе их шёл окружённый почестью опрятно одетый мальчик. Нам сообщили, что этот мальчик – сын прославившегося в русско-турецкую войну Осман-паши.
Послышался сильно ревущий голос на одном высоком хазрете над мечетью Азана, ударила музыка, и перед войсками появился сам султан, сидя в коляске и предшествуемый одним генералом на белом коне. Проезжая по фронту, султан поздоровался с войсками и в сопровождении многочисленной свиты проследовал в мечеть. Чем окончилась церемония – мы не знаем, так как ушли в русское подворье.
6-го числа мы пошли несколько ознакомиться с городом Константинополем. Проходя по улицам и всматриваясь в строения, мы часто спотыкались и падали. Это случалось оттого, что на каждой улице и переулке, на каждую квадратную сажень приходится одна собака, а в иных местах на четыре сажени приходится пять собак. Все они лежат повалкой, хоть наступай, – ни одна не тявкнет, многие переранены. Смотришь, через какие-нибудь полчаса все околеют, но приходит ночь, собаки встают и заводят между собой драку, отчего получается огромный беспорядок и сильный шум по всему городу. Нельзя тому и не быть. Живя в городе целую неделю, мы ни разу не видели, чтобы собаки откуда-нибудь добывали себе пищу, или кто бы кинул им кусок хлеба или гнилую корку; а только видели мы, как в недельный день у магометан – в пятницу – некоторые знатные вельможи выносят на улицу калач, дробят его на части и раздают собакам.
Поэтому у турок замечаются самые добродетельные люди. Собаки – средней породы и никакой пользы, видимо, не приносят, разве только на улицах пакостят, отчего случается нестерпимый смрад. Но более, чем на улицах собак, на крышах домов и разных строений имеется кошек.
На улице часто встречались нам многочисленные толпы. Строения большей частью – от пяти до девяти этажей, и сгруппированы очень плотно. Может быть кто из любезных читателей припомнит, как в чащах леса по время весны грачи и галки вьют гнёзда и какой от них тогда бывает смрад, так и тут. Хотя и улицы часты, но по каждой с большим трудом можно двигаться в одной только повозке, панели вообще – не шире аршина. Публики до того много по улицам, что получается впечатление, как в каком-нибудь гноище копошатся черви. Публика состоит из различнейших национальностей; тут были турки, греки, черногорцы, сербы, болгары, много было и русских. Каждая народность отделяется одна от другой, но очень трудно распознать грека от турка. У них – как между мужчинами, так и женщинами – одежда одинакова. У мужчин гладкостриженные головы, бритая борода без исключения у всех. Мы много раз пытались отделить турка от грека, но не могли. Случалось так. Встречается нам кто-нибудь из них.
– Ты турок?
Он с гневом смотрит на нас.
– Нет, я грек.
– А как тебя распознать, что ты грек?
– Я крещён.
– По чему же узнать, что ты крещён? У тебя ведь вся грудь наружи и на ней нет креста. Нет также у тебя и пояса!..
– Греки креста не носят на шее, потому что он мешает, а носят его на руке.
С этими словами он показывает нам руку, на которой несмываемой краской изображён крест.
В другой раз спрашиваем:
– Ты грек?
И встретившийся с сердцем нам отвечает:
– Нет, я турок, а не солёный грек! (Турки вообще дразнят греков солёными).
В три часа дня мы направились в русское консульство для того, чтобы заблаговременно, до отъезда нашего из Константинополя, получить дескаре (турецкий паспорт) для проезда по турецкой территории. Мы спросили некоторых посторонних лиц, где канцелярия консула, и нам ответили на русском языке:
– Москов, Москов! Хорошо… тюнель, тюнель!
Мы поняли, пошли и стали спрашивать тоннель. Нам показали, приходим в показанное нам здание и спрашиваем, тут ли канцелярия консула. Нам предложили купить билеты, по пиастру каждый. Купили. Нас приглашают во второе отделение этого же здания, где стояли вагоны, в которые нам предложили сесть. Мы сели. Раздался свисток, и поезд вошёл в подземную трубу. Пассажиры замечают, что поезд идёт вверх. Мы шутим:
– Что, товарищ! Не в ад ли нас это заживо повезли? – А товарищ отвечает:
– Не должно быть сего! Коли было бы так, мы ехали бы вниз, а мы, видишь сам, едем кверху и, по-моему, должны выехать на свет.
Выходим из вагона – опять такая же комната. Мы поняли, что тут машина, которая таскает посредством ремней вагоны. Не диво было это, да диво, что это очень редко.
Спросили квартиру консула, нам указали. Проходим в канцелярию, это было в субботу, нам отказали до понедельника, и мы вернулись в подворье. 7 июня мы пошли в собор Болыклай, где по преданию находится живою со времён царя Константина жареная рыбка, сохраняющаяся в живоносном, как здесь называют, источнике. На месте источника, как говорит предание, когда-то до царя Льва дошёл голос Господень: «Ты, царю, возьми брение и помажи очи слепому и здрав будет». И слепец, помазанный царём, увидел, и на месте этом открылся источник.
Собор Болыклай находится вне города, около него уже много лет существует греческое кладбище, местность эта находится за крепостными стенами царя Константина. От русского подворья через мост на заливе Золотого Рога до железной дороги полчаса ходьбы, по железной дороге – 25 минут, полагая об одной версте в минуту, и ещё полчаса ходьбы от железной дороги. Путь весь идёт вокруг развалин царя Константина, пришедших уже в ветхость. Жители города рассказывают, что развалины образовались сравнительно недавно от сильного землетрясения. Это была крепость и, если бы не Божье попущение, не додуматься бы, как овладеть ею, потому что крепость защищали три непреодолимых стены, саженях в пяти расстояния друг от друга. По стенам очень часты амбразуры для орудий, и во всех стенах потаённые ходы и помещения для целых рот. Через каждые пятьдесят саженей выкладены в стенах столбы, также снабжённые амбразурами и окнами. В каждом столбе может свободно поместиться целый батальон солдат или сотня кавалерии. С внешней стороны стен устроена канава сажен семи шириною и сажени три глубиною, канава доверху наполнена водой.
Удивляюсь я! В нынешнее время эта крепость была бы непреодолима. А что было тысячу лет назад?! Не иначе как по Божьему попущению крепость попала в руки мусульман!
Дошли мы до собора и направились к живоносному источнику. Действительно, около него было много публики: и пьют, и умываются, желая получить исцеление, и говорят, что в былые времена оно давалось.
Теперь же у источника на каждом шагу деньги и деньги. Стоят просители с блюдечками и просят:
– Москов, Москов! Пиястр, пиястр…
Положишь пиястр и отвечают:
– Харош, харош!..
А не положишь:
– Нет харош!
Относительно золотой рыбки, находящейся по преданию в источнике. Смотрели мы. Товарищ мой, Хохлов, говорит, что одну видел, пробежала: а я сколько ни старался смотреть – не мог увидеть. После того в соборе Болыклай остались мы слушать греческую литургию, при которой литургиевал сам архиерей. Литургия шла вся пением на непонятном греческом языке.
Обычаи греков следующие. В храм они приходят в фесках, и в них же сидят там в креслах, прикладываются к образам и ходят вокруг церкви. Не говоря уже о молящихся, и причт на крылосах правил службу в феске, несмотря на присутствие в храме самого архиерея.
По окончании литургии мы направились в русское подворье. 8-го числа мы опять пошли в русское консульство для получения турецких паспортов. В консульстве нам выдали свидетельства и направили в Стамбул, в турецкое правление, где нам выдали документы.
9-го числа мы направились посетить святые места, как-то: бывший собор Премудрость-Софии и др., но нам сказали, что места эти находятся во власти турок и, если не исполнишь часть ихних обрядностей, – турки не пустят вовнутрь. Обрядности же заключаются в том, что при входе оставляются сапоги, омываются ноги и надеваются турецкие штиблеты. При этом нужно соответственно вознаградить приставленных турок деньгами, тогда и пустят. Обрядности эти показались нам странными. Оставить предания отцов и последовать преданиям Магомета мы не решились и отказались от обозрения достопримечательностей внутри, однако же снаружи насмотрелись вдоволь.
Бывший собор св. Софии красуется на первом из семи холмов Константинополя: это – величественнейшее, изящнейшее произведение Византии, это – венец художественного искусства, это – канон церковной архитектуры и большая колыбель русской религии. Из этого храма воссиял на Руси спасительный свет православия христианского. В нём, в этом храме, послы Владимира, внимая божественной литургии, слышали пение ангелов, вторивших трисвятой песне. Из него, озарившись светом истинной веры, перенесли они её потом на Русь.
10 июня, в 10 часов утра товарищи послали меня в русское консульство, чтобы взять разрешение консула Хаваса и идти в старшее турецкое таможенство для получения арестованных наших револьверов. В канцелярии консула мне приказали ждать до 12 час., что я и сделал. Вокруг меня собралось несколько знатнейших личностей: помощник консула, товарищ помощника, корреспондент газеты «Новое время» и масса совсем неизвестных. Они со мной о многом разговаривали и расспрашивали: куда, из какого места и зачем следуем. Насколько мог, я удовлетворил их любопытство. Прощаясь со мной, они как-то жалобно на меня посматривали, однако желали депутации благополучного плавания и приятного путешествия. Я от души поблагодарил их за пожелания и пошёл с Хавасом в таможенство, где показали мне наши револьверы и оставили вместе с ними турецкого офицера, который и доставил их к нам на пароход, где ожидали меня товарищи, и вручил их нам.
Пароход был греческий и назывался «Хиос». В 4 часа пополудни пароход тронулся. При отходе его мы огляделись: ни войск, ни публики, никто не провожает нас, как в Одессе. Вместо этого со всех сторон смотрели на нас городские строения. На пути из Константинопольского пролива к Мраморному морю, через Золотой Рог все берега покрыты строениями, и мы как будто плыли из центра громадного города. Строения преимущественно расположены по склонам гор, что представляет из себя довольно живописную картину. Строения мелькали и как будто говорили нам: «Прощайте, прощайте и будьте здоровы!»
Выйдя из пролива, повернули к Средиземному морю. Путь лежал через Мраморное море. Благодаря его незначительной величине, мы прошли его за ночь благополучно, и 11-го числа шли уже Дарданелльским проливом. Пролив – немного шире нашей Волги. Берега заселены редко, но большие пространства засеяны хлебом, каким именно, не знаю. В проливе мы сделали две стоянки по одному часу: первая в Дарданелльском порту, вторая – в порту Чинакилис, где как будто из моря в море сделаны ворота. Здесь сильно сгруппирован турецкий флот, по обоим берегам пролива у этого места на расстоянии около двух вёрст понастроено много приспособлений на случай войны: орудий, снарядов, военных судов и других принадлежностей.
В 11 часов дня мы вышли в Средиземное море и пошли правым берегом, выделявшимся своими скалами и отсутствием какой бы то ни было растительности: ни деревьев, ни травы. Спустя несколько времени берег стал уклоняться вправо и стали попадаться частые острова. Здесь были – Саматраки, Лимна, Либра и остров Тасы.
Нам довелось увидеть и знаменитый Афон, о котором в нашем месте думают, что он на краю света, тогда как от Одессы на пароходе – до него трое суток расстояния. Как какой могущественный великан красовалась Святая гора, гордясь своею славой и могуществом. Проходя мимо, мы видели Афонские монастыри, расположенные по склону горы. Строения еле заметны: где келья, где две, а где и целый скит или монастырь. В пристани Святой горы наш пароход простоял два часа. Мы хотели воспользоваться этим временем и посетить гору, но с нами был один монах Ильинского скита на Святой горе и рассказал нам, что в море у горы очень опасно и купаться и плавать: в этих местах водится животное автопод по местному названию, а по-русски, паук с туловищем, как у курицы, и с двенадцатью лапами толщиной в человеческую руку каждая и аршинной длины. Когда человек начинает купаться, паук схватывает его за ногу и держится крепко за камень. Человек старается рукою освободить ногу, паук же другою лапою схватывает эту руку, таким же образом и другую, и человек, не имея средств к дальнейшему сопротивлению, утопает. Ловят же паука только за глаза: когда человек берёт двумя пальцами паука за глаза, животное теряет всю свою силу, разжимает лапы, остаётся во власти человека. Монах прибавил, что пауки эти очень вкусны.
– Если вы посетите Афон, вам не раз придётся покушать их, они имеются в каждом ските Святой горы.
Поэтому-то мы и не посетили Афона, боясь, не пришлось бы завтракать отвратительным пауком. У нас в России говорят, что если паук укусит человека, то человек лишается жизни. Мы и решили лучше не посещать Афона, чем заразиться ядом паука.
В 10 часов вечера пароход отошёл от Св. горы и направился на город Салун, куда прибыл 12-го июня в 10 часов утра. Имея в виду таможню, мы заблаговременно припрятали оружие, однако у нас отобрали все книги и штук 50 патронов. В городе мы поместились в греческой гостинице. Около двух часов добыли себе переводчика, который кое-как говорил по-русски, и попросили его свести нас к церкви Святого Дмитрия Салунского. У церкви встретил нас турецкий монах с обёрнутой феской на голове. Он отдал нам должную честь и спросил: «Масков?». Переводчик ответил утвердительно.
– Ну, гайда! – и повёл нас во внутренность церкви.
Обширное помещение и архитектура указывают на древнехристианскую церковь, украшения очень богаты – в турецком стиле. Не допуская нас до середины церкви, монах поворачивает налево через двери в полумрачное и грязное маленькое помещение, в котором тускло горела единственная лампада, висевшая посередине комнаты, на вышине – от полу в человеческий рост; внизу под лампадой лежит камень четвертей 10 в длину, на котором вырезан четырёхконечный крест. Турок мимикой показал нам, что нужно сделать крестное знамение и приложиться к вычеканенному на камне изображению креста, и проговорил:
– Дмитрий, Дмитрий, хорош, хорош…
Снимает затем со стенки портрет Дмитрия, обращённый лицом к стене, и показывает нам. Мы, хотя не поняли его объяснения, но советам его не последовали, потому что не хотели, чтобы нами ещё и предводил турок.
Затем турок, не спрашивая нашего согласия на то, зажёг от имени каждого из нас восковые свечи и поставил их к лежащему камню; спросил наши имена, оторвал три конца пряжи, смерил крест вдоль и поперёк и завязал узелки. Затем смотал каждую пряжу отдельно и окунул в масло, вынул из-под камня три щепотки земли, завернул в бумажки, выдал каждому из нас и стал спрашивать с нас за каждую свечку по одной четверти мизита, одну четверть на масло и полмизита за труды, всего полтора мизита, а на русские деньги 2 руб. 10 коп. Мы оглянулись назад – двери были заперты и убежать не представлялось возможности, сопротивляться же опасно; волей-неволей отдавай, любо-не любо – смейся. Получил от нас турок деньги, поблагодарил, держа руку под-высь, отпёр двери и выпроводил нас на улицу. Мы, конечно, чуть не бегом на улицу, удивясь, как турки с русских дураков умеют деньги сгребать.
13-го числа после обеда пошёл я в таможенство – выручать свои книги, прихожу, и меня встречают с почтением. Позвали одного молодого офицера, который с трудом мог несколько говорить по-русски. Он осмотрел книги и, не найдя в них ничего особенного, велел возвратить их. И мне их выдали. Затем стали осматривать патроны. Таможенный взял их в руки и, смотря на меня, качает головой. Я же ему по-русски отвечаю:
– Сколько ты головой ни качай, а не дам тебе на чай!
Он не понимает и смотрит на молодого офицера, офицер понимает столько же, начинает говорить: пушка, пушка, – выгнул одну руку крючком, изображая револьвер, а другою маня меня к себе, как будто говоря: «Револьвер давай». Я качаю головой: «Револьвер нет!»
Молодой, в свою очередь, спрашивает, показывая пальцем на фуражку:
– Авицер? Инараль?
Я кивнул головой: угадал, мол, – я генерал. Он качает головой и говорит:
– А-а-а!.. Когда твой пойдёт прочь в моря – тогда и патроны возьмёт.
Я ответил: «Хорошо». И таким образом наговорившись досыта, отправился в свою квартиру. 13-го числа, в 10 часов вечера в гостинице нашей, только мы хотели спать, покончив ужин, послышалось несколько поющих голосов, пелись духовные стихи на греческом наречии. Нас заинтересовало, что за служба в гостинице, и мы пошли узнать. Придя на голоса в столовую, мы увидели: вокруг стола стоит в облачении священник со всем своим причтом, и меж них стоят молодые люди – кавалер и дама, у которых над головами поддерживают венцы, вокруг множество публики. Подходим и спрашиваем: что это значит? Нам отвечают: это свадьба, разве не видите жениха и невесту?
– Но ведь правила святых отцов воспрещают брачититься в посты?
Тут был монах Герасим с Пантелеймоновского скита святой Афонской горы, он ответил:
– Здесь на правила святых отцов не смотрят, и что хотят, то и разрешают.
Отец Герасим находится в Салуне уже четыре года в качестве доверенного. Он пригласил нас в свою квартиру, из коей дал нам провожатого, чтобы он довёл нас до бывшей церкви Святого мученика Георгия, служившей ещё до Р.Х. капищем язычников, и с завоеванием этого города турками превращённой в мечеть. Здание имеет совершенно круглый вид и заканчивается старинным куполом, в коем ещё доныне видна старинная живопись.
У мечети встретил нас молодой турецкий мулла, которому мы сообщили о цели нашего визита. Одною рукою он взялся за ручку дверей с южной стороны, а другую протянул к нам, прося таким образом денег. Мы положили три серебряных, и он отворил дверь. Прежде чем впустить нас в мечеть, он предложил нам снять сапоги. Делая вид, что мы не понимаем его указаний, мы «вломились» в мечеть в сапогах. Он нас не удерживал, но допустил только до середины церкви, далее нам и самим не было надобности идти, так как нам отсюда был виден весь купол. Действительно, в нём сохранилась, напоминающая древнюю, живопись: вокруг купола изображены человеческие фигуры в ветхозаветных одеждах, подписи – по-гречески и прочесть их мы не могли, и из изображённых святых ни одного не признали. Все преподобные отцы, святители, мученики и праведники обыкновенно изображаются в венцах, а на этих изображениях венцов не было, зато при них очень много разноцветных птиц, горели свечи и лампады.
15-го июня, в 9 часов утра мы забрали багаж свой и направились к пристани, чтобы попасть на русский пароход «Лазарев-Одесса» и отплыть в Смирну. Придя в таможенство, неизбежное на каждой пристани, попросили полицейских чиновников, чтобы выдали нам дескаре (паспорта). Нам говорят, что их необходимо «визировать». Этого мы никак не сообразили, времени оставалось очень мало, и мы почти бегом направились к консулу. Последний выдал нам турецкое свидетельство и направил нас в турецкое правление, чтобы подписали нам дескаре к дальнейшему путешествию. Пришли мы в правление, но… занятие там кончилось. Мы назад, к консулу, последний направил нас к одному из турецких чиновников, но его мы не застали дома, и снова – к консулу. После этого дали нам хаваса, и при помощи его и отца Герасима с трудом кончили мы своё дело и вошли на пароход, взявший уже якорь, на лёгком ходу. По случаю этой горячки мы не досмотрели города, о коем стоит сказать несколько слов. Салун – второстепенная турецкая столица, конечно, намного меньше по размерам Константинополя, но отличающаяся своей чистотой и порядком. Строения правильные, улицы шире и чище, собак и кошек совсем не имеется. На пути в Смирну в правой стороне мы видели много групп островов и главные из них – Олимпийские.
Быть может, кому из читателей приходилось читать о разнобожии в первых веках. На этих-то островах находились олимпийские боги и много рыцарей. Об этом свидетельствуют предания и развалины, в некоторых местах довольно хорошо сохранившиеся, храмов, палат и рыцарских амфитеатров.
Далее шёл остров Хиос, на котором собирается миндаль, остров Метелик, изобилующий маслинами, из которых добывается деревянное масло и где находятся залежи мрамора и россыпи драгоценных камней.
16-го июня в 3 часа пополудни пароход наш вошёл в залив Архипелаг. Не доходя до Смирны одной версты, мы встретили английскую эскадру, которая была расставлена через весь залив, соблюдая интервал между броненосцами в 150 шагов, и которая обращала на себя невольное смешанное со страхом внимание. Эскадра состояла из девяти броненосцев, трёх крейсеров и трёх миноносок, вновь выпущенных в 1898 году. Суда блестели своими орудиями на все четыре стороны, точно желая проглотить всех встречных и поперечных. В этот день англичане праздновали день рождения королевы своей Виктории, броненосцы, крейсеры и миноноски были сверху донизу украшены разноцветными флагами.
В 12 часов раздались пушечные салюты, были выпущены ракеты. Англичане, торжествуя, пили без меры вино, за неимением стаканов или рюмок – прямо из горлышка. Англичане – народ белый, много рыжих и все опрятны и чисты; с затылка выбрито более половины головы, а над лбом волосы оставлены, которые и расчёсываются «рядочком».
Скоро мы вошли в пристань Смирны. Город очень древний и стоит в конце самого залива.
Залив точно огорожен забором – окаймлён крутыми и скалистыми горами, на склоне коих город и расположен. Пристань лучше кажется всех пристаней мира, но самый город «некрасив». В Смирне есть церковь Святого Иоанна Богослова, в которой хранится древнее евангелие на пергаменте. На вершинах гор против города – развалины амфитеатров, в которых в года гонения на христиан отдавали последних на растерзание зверям, в утеху гонителям.
17 июня, избегая турецкое таможенство, надоевшее нам хуже всего, перешли мы с русского парохода прямо на австрийский, называвшийся «Хельмос». В 5 часов пароход снялся с якоря и отправился на остров Кипр. По пути, не доезжая острова Родоса, мы заметили в правой стороне остров Патмос – место заточения святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова. Патмос представляется в виде двух огромных гор, соединённых узким перешейком. На острове этом есть монастырь Святого Иоанна Богослова и церковь, построенная на том самом месте, где святой апостол получал божественное откровение; сохранилась пещера, в которой Богослов написал Божественный Апокалипсис. Возле пещеры – каменная купель, в ней святой апостол крестил многих язычников.
Вечером 17-го числа подул ветер, и море стало сильно волноваться. Пароход, хотя и был в длину до 50 наших печатных сажен, но и его начало покачивать. Мы лежали на палубе и не хотели вставать и смотреть на волнение, как вдруг бочонок с вином, вёдер в 15, стоявший против нашего бивуака и борта, начал двигать по палубе: то к нам, то к борту. Видя, что от бочонка может быть гибель, так как он может задавить нас, мы встали и бочонок привязали верёвкой к борту и уснули снова, лишь уверясь в том, что всё в порядке.
Весь день 18-го числа шли между островов по извилистым проливам. В 8 часов вечера подошли к острову Родосу. Остров этот довольно обширный и плодородный, здесь вырабатываются вино, масло, строевой лес, хлопчатобумажная бумага, произрастают хлеб, гранатовые яблоки, лимоны и апельсины.
На остров Кипр, к городу Лемесоль, пришли мы 20 июня в 5 часов утра. Не успел ещё пароход наш остановиться, как в городе послышался колокольный звон.
Услыша звон, мы почувствовали в себе пробуждение религиозных чувств, и забилось наше ретивое.
– Не тут ли уж она, истинная христова церковь от апостольских времён? И не в этой ли церкви сохраняются старые, истинные догматы? Не тут ли служба происходит по древним книгам без всяких новшеств?
Мы немедленно сошли на шлюпку и съехали на берег, с целью узнать нет ли здесь для нас чего-либо интересного. Стали спрашивать – нас никто не понимает. На наше счастье подошёл к нам один араб и проговорил на русском языке:
– Что вам нужно?
Мы немедленно окружили его.
– Скажи, пожалуйста, нам о местном населении, что за народ и какого вероисповедания?
Он ответил:
– Турки, англичане, христиане.
– Кто же христиане?
– Греки.
– А где здесь греческая церковь?
– Есть.
– Иди с нами до церкви.
Он молча отправился с нами. Затем нам встретился священник.
– Это христиане, христиане! – показал араб нам на шедшего.
Мы удивлённо остановились. Тот, на кого указывал наш толмач, был с сильно всклокоченной головой и со стриженой бородой. Костюм его состоял из короткой куртки и широких шаровар, доходивших чуть ли не до подмышек. Довершением картины была древняя потресканная трубка с длинным чубуком, торчавшая в зубах этого человека. Ну, думаем, да ежели такого попа к нам, в Россию, привезти, разбегутся все не то что старообрядцы, но и православные!
Подивились мы и вернулись на пароход. Немного погодя он направился далее.
В 12 часов дня пароход встал у города Ларнака, на том же острове. Ещё в Константинополе монахи Андреевского и Пантелеймоновского скитов святой Афонской горы передавали нам, что в монастыре Ларнака, в храме Лазаря, сохраняется драгоценная древность – образ пресвятой Богородицы с Предвечным младенцем на руках, писаный рукою святого евангелиста Луки, а также гроб святого Лазаря.
Пароход наш остановился очень далеко от берега, около двух миль. Дул сильнейший ветер, море бушевало и плыть до берега на шлюпке не представлялось возможности. Пароход предполагал стоять на якоре около пяти часов. Нас тянуло в монастырь увидеть редчайшую по древности святыню. Мы посоветовались между собою и один из нас, Барышников, опасался неожиданной смерти, весьма возможной в такое волнение. И пароходный капитан не советовал нам покидать пароход, предсказывая гибель, но мы решили одно: или смерть за Христа и мир, или возможность увидеть древности монастыря. Простились мы с Барышниковым, благословились, взяли шлюпку с четырьмя гребцами и пятым рулевым и отчалили от парохода. Нас подхватила волна и начала подкидывать как соломинку, один вал передавал нашу лодку другому и окачивал нас с головы до ног водой. Барышников с плачем перебегал по палубе и звал обратно, но уже мы были далеко от парохода, и не было возможности справиться. Гребцы начали петь свои молитвы и держались к одному мысу островка, за которым ветра не было, и не было, следовательно, волнения. Мы достигли берега, отстоявшего от пристани верстах в двух, и вылезли с побледневшими лицами, как будто избавленные от неотвратимой смерти.
Мы немедленно отправились в город. Только что вошли в улицу, является к нам драгоман – армянин, как оказалось, говорящий, хотя не совсем чисто, по-русски. Мы его спросили, где здесь монастырь Тикос, в коем находятся древняя икона Божьей     Матери и гроб святого Лазаря?
– Знаю, пути туда и обратно час.
Не теряя времени, мы пообещали ему хорошую плату, лишь бы он проводил нас скорее в монастырь. Он обрадовался случайной добыче и чуть не побежал вперёд. При входе в монастырское подворье мы увидели одну гречанку, которая имевшимися у неё ключами отворила нам церковные двери с южной стороны. Мы вошли в церковь и нам показали направо. Обойдя правый крылос, мы вошли в ход, ведущий ступеней на пять вниз. Сошли по ступеням и удостоились увидеть гроб четверодневного Лазаря. Выйдя оттуда, стали ходить по церкви, ища образ Божьей Матери. И так прошло много времени. Гречанка, видя, что мы чего-то ищем, но не понимая нас, отворила алтарные двери и знаком предложила войти в алтарь. Мы, не задумываясь, проследовали в алтарь, оглядели его кругом, но святой иконы не нашли. Вышли назад. В это время в церковь вошёл совершенно выбритый грек, в феске, и мы его сочли было за турка. Он подошёл к нам.
– Чего вам нужно?
Это было сказано мимикой. Мы поняли и объяснили ему, в свою очередь, что нам желательно посмотреть образ Богоматери, написанный рукою святого апостола Луки. Грек взял нас за руки и подвёл к колонне, стоявшей посредине церкви. В ней за занавеской из белой материи находилась святая икона. Мы отдёрнули занавеску и увидели образ пресвятой Богородицы с Предвечным младенцем, у которого пальцы правой руки изображали двуперстное сложение креста. Над головою была надпись по-гречески: IE7.-XE7.
Святая икона имеет весьма ветхий вид, но очертания лиц ясно различимы. Икона расколота надвое сверху вниз. Мы сосредоточили на святыне всё своё внимание, мрачные думы наши рассеялись, и в душе просияла радость. Мы плакали от радости и сознания, что Господь не оставил труды наши без внимания и уподобил нас увидеть образ Матери своей, Пресвятой нашей Богородицы в истинно-древнем начертании. Мгновения, которые мы провели перед святой иконой, заставили нас позабыть те пять тысяч вёрст, которые отделяли нас от родины, и были для нас дороже золота, которое дало нам возможность увидеть святыню. И стали мы молиться, благодаря Господа, не оставляющего всех стремящихся постигнуть истину. Истинны святые слова: «Ищите и обрящете».
Одно лишь огорчило нас. Когда мы дошли до гроба святого Лазаря и повернули обратно – мы увидели, стоят сзади армянин-вожак и две женщины-гречанки, у ног их вертится пёс. Как копьём ударило нас! Мы вспомнили писанное апостолом: «Недаяти святая псам», даже если и не о псе слова эти сказаны, а о смертно согрешившем человеке. И опять: «Аще пёс внидет во святилище, то подобает святите е…» Тут же не возбранялось входить не только согрешившему человеку, но и псу, и в алтарь женщинам, что уже было нечестием перед святыней. Посмотрели мы немного, отдали должную часть и отошли, как будто чем обижены.
Остров Кипр (по-турецки Киприя) лежит в восточной части Средиземного моря. Он занимает пространство в 149 кв. миль и имеет около 110 тысяч жителей, большею частью греков. Остров находится во власти Англии. Остров плодороден, на нём произрастают: хлопчатник, цветная капуста, строевой лес, кедровые, кипарисовые, дубовые деревья; из минералов здесь встречаются медь, железо, но более всего соли.
В 7 часов вечера на том же пароходе направились мы в Иерусалим. На пути к нему не оставляли мы и попутных городов. 21 июня в 5 часов утра пришли мы в город Бейрут, где пароход стоял до 22 числа, запасаясь водой и дровами. Пользуясь этим, мы побывали и в этом городе. Город Бейрут – тоже очень красивый и тоже расположен на склоне горы.
Часах в пяти расстояния от Бейрута, на пути к Сидону, недалеко от моря находится могила Ионы, который после проповеди в Ниневии окончил жизнь свою между Сидоном и Бейрутом. Над его могилою турками воздвигнута мечеть.
22 июня в 12 часов дня мы направились далее и в 9 часов дошли до города Кайфы и горы Кармильской. Он образует четырёхсторонник и обнесён низкою стеною с несколькими башнями. Море здесь считается гаванью, хотя очень опасно для якорной стоянки. Торговля здесь незавидная. Главными предметами вывоза служат: хлеб, маслины, хлопчатая бумага, морские губки. Местное предание гласит, что пророк Иона был выброшен китом у подошвы горы Кармилы – там, где теперь стоит город Кайфа. На самой вершине горы находится капище идола Ваала.
За 900 лет до Рождества Христова в одной из нескольких сот пещер, пестрящих рёбра священной горы, поселился святой пророк Илия, посрамивший в присутствии всего Израиля жрецов Вааловых низведением небесного огня на свою жертву, обливаемую дождём, и обративший этим к истинному Богу поклонников Ваала. После Илии на Кармиле жил ученик его, Елисей. На этом месте святая царица Елена соорудила церковь, от которой теперь не осталось ничего. В настоящее время на вершине Кармилы находится латинский монастырь, сооружённый на средства французского короля Карла, над самой пещерой пророка Илии, которая осталась в первобытном её виде. В ней сохранился каменный одр пророка.
23 июня в 10 часов утра прибыли мы в Яффу. Устно передают, что Яффа – самый древний город на всём земном шаре, что он существовал ещё до Всемирного потопа и основан, говорят, Иафетом, одним из сыновей праведного Ноя. Возле Яффы построен ковчег, в котором Ной с семейством спасся от потопа. Из Яффы отплыл в Фарсис пророк Иона, «еже бежати от лица Господня», чтобы возвестить жителям Ниневии о покаянии.
Город Яффа расположен амфитеатром на склоне довольно высокого холма, что даёт возможность ещё с парохода разом обнять все главнейшие постройки и видеть развевающиеся на самых возвышенных пунктах города флаги различных держав. Гавани у Яффы нет, и пароход бросает якорь довольно далеко от берега. Пассажиры на берег перевозятся арабами в крепких поместительных лодках. Таксы за перевоз не существует, и лодочники никогда не бывают довольны платой – сколько им не давай.
По прибытии в Яффу нас встретил хавас от консула и, проведя через таможенство, отправил на вокзал железной дороги. В два часа дня мы поездом направились в Иерусалим, отстоявший от Яффы в 80 верстах. Вёрст на пять от Яффы грунт земли представляет из себя сыпучий песок, покрытый сплошными виноградниками. Далее следовала чёрнокаменистая почва, на которой арабы занимаются земледелием. По ней, вёрст на пятьдесят, встречались полубелые арабы, производившие молотьбу коровами, телятами и ишаками. А там, вплоть до Иерусалима, шли высокие, чистого камня горы. Некоторые места по горам разделаны и засажены виноградниками. Дурную траву наподобие колючки, встречающуюся в некоторых местах по трещинам, арабы сшибают мотыгами.
Железная дорога не наблюдается почти никем: нет ни сторожек, ни сторожей, есть только станции, отстоящие одна от другой вёрст на 20. Поезда ходят очень тихо. Однако в 6 часов вечера мы прибыли в Иерусалим, где нас тоже встретил хавас, который и препроводил до русской постройки, куда прибыли мы в 7 часов. Нас встретили ласково и предлагали хлеб, соль и чай. Но мы просили, чтобы нам дали отдельную комнату, так как мы от пароходной качки сильно нуждаемся в отдыхе и не хотим есть. Конечно, комнату нам дали. До 26-го числа мы пролежали в нашем номере, отдыхая от пути, и не видели ничего.
26-го числа в 3 часа утра отправились на Иордан. Проезжая мимо Вифании, мы видели источник под названием «Солнечный ключ». У этого источника очень часто отдыхал Иисус Христос с апостолами и освежался его струями. В полпути до Иерихона, у самой дороги, мы увидели каменное строение, уже развалившееся и заброшенное, довольно изящной работы. Это строение называется гостиницей доброго самаритянина.
На середине двора этих развалин я заметил нечто вроде подземной кладовой, в которой от мрака ничего не было видно. В одном углу двора стояла лошадь с азиатской формы седлом, о которой сопровождавший нас хавас ответил, что лошадь эта, должно быть, принадлежат арабу, который служит здесь путеохранителем. Место это издавна называлось «Адомим», т.е. кровавое, по причине происходивших здесь частых разбоев.
После четырёхчасовой езды мы достигли выхода Иудейских гор и стали спускаться в долину Иерихонскую. Скалы расступились и перед нашими глазами появилась Иерихонская долина: Иерихон, быстротечный Иордан, Мёртвое море и влево Сорокадневная гора, или гора Искушений, где Иисус Христос постился и молился сорок дней, приготовляя себя на смерть ради нас грешных. Из гор, окружающих долину, эта гора поражает взор своим диким величием и боками, изрытыми пещерами, в которых ютится монастырь у источника Елисея, ученика пророка Илии.
Достигли Иерихона. Место древнего города Ханамеян в настоящее время занимает небольшая арабская деревня Риха, состоящая всего из нескольких хижин, похожих более всего на кочевые шатры. В Иерихоне имеются довольно солидные по размерам русские постройки для русских богомольцев, в которые мы и направились. Нас встретил монах, отвёл нам хорошее помещение и сказал, что на этом месте был ранее дом Закхея, у которого Иисус Христос провёл вечер. При этом монах указал нам на имеющееся посреди двора ягодовое дерево, на котором, по преданию, сидел Закхей и смотрел из-за толпы на Спасителя. Дерево это добровидно, толщиною аршин до четырёх и даёт плоды восемь раз в году.
Отдохнувши немного, отправились мы на Мёртвое море, куда устьем своим выливается Иордан. На берегу моря устроено нечто вроде убежища от солнечного зноя. Пройдя по берегу какую-нибудь сотню сажен, мы набрали штук десять уснувших рыб, выброшенных волною на берег. Рыба эта – карась и, как видно, спускается в море из Иордана, потому что в море пресноводные существовать не могут. Вода Мёртвого моря очень прозрачная, но противна на вкус. О величине моря рассказывают, что шириной оно от десяти до двадцати вёрст, а длиной – до девяноста.
Затем отправились мы на Иордан. Проехавши монастырь Святого Герасима и не доехавши до монастыря Иоанна Предтечи и Крестителя Господня, мы пришли на место, куда стекаются все поклонники. С восторженными чувствами и с душевным страхом омыли мы свои грешные тела. Иордан – очень тинистая и довольно глубокая река с крутыми, обрывистыми берегами. Говорят, что в реке много поклонников тонут, чему, пожалуй, можно и поверить.
С нами был один русский из Петербурга, доверенный коммерческой компании Яков Иванович Цетронко. Не говоря уже о глубине, он у берега забрёл в тину так глубоко, что едва мы его вытащили, а совсем в реку Иордан он даже и не отважился спуститься.
После этого отправились мы обратно в Иерихон, где и пришлось нам переночевать. В 5 часов вечера посетили источник Елисея, отстоящий от Иерихона на северо-запад верстах в пяти.
27-го числа в 4 часа утра отправились в Иерусалим, куда приехали в 8 часов утра и поспешили немного отдохнуть в квартире русских построек. В 4 часа вечера отправились с хавасом в Воскресенский собор ко Гробу Господню. Пришли на одну небольшую площадку, окружённую со всех сторон строениями. С этой площадки мы должны были вступить во Святые Врата. Храм водружён на месте, где всегда казнили преступников. Здесь, как известно, был распят Спаситель Мира.
Два входа под мраморными сводами, оба в южной стороне. Один из них, правый – заделан, и единственный вход во храм теперь левый, он называется Святыми Вратами. Эти врата всегда заперты и ключи от них хранятся у мусульманских привратников, ибо храм Святого Гроба Господня составляет собственность одного мусульманского семейства, которому при завоевании Иерусалима магометанами досталась в надел местность, занимаемая храмом. Отворяются же ворота храма ежедневно и то только одна их половина.
Снаружи с обоих боков входных ворот – колонны. На одной из них – левой от входа – есть щель, идущая книзу. Рассказывают, что в 1594 году из этой колонны вышел огонь для православных греков, которые по проискам армян были изгнаны из храма и вне ожидали появления огня.
По вступлении во храм, перед самым входом – жёлто-розового цвета камень миропомазания, длиною 11 четвертей и 14 вершков шириною. Этот камень покрывает то место, на котором Иосиф Аримофейский и Никодим, тайные ученики Христа, сняли со креста пречистое тело Спасителя, положили его, помазали миром, повили плащаницею и положили в гроб… Влево, шагах в семи от камня, огороженное место. Говорят, на нём стояла Богоматерь и смотрела, когда Христа помазали миром. Идя в том же направлении, мы увидели как будто небольшую часовенку, которую называют Кувуклий, с двумя отделениями. Первое называется приделом ангела. Здесь сидел ангел и вещал жёнам-мироносицам о воскресении Господнем. Второе отделение – место воскресения Господня. Здесь лежит гробница Господа нашего, обложенная новыми мраморными плитами, предохраняющими святую древность от разрушения, так как каждый из поклонников старался отколоть часть и взять с собой домой. Часовня сирианская, в коей имеются две гробницы – Иосифа и Никодима.
От камня миропомазания направо ведёт мраморная лестница, это ход на Голгофу. На Голгофе водружён крест, на котором показывается распятая плоть Христа. По обеим сторонам два изображения в рост человека: пресвятой Богородицы и наперстника Христова Иоанна Богослова. Рядом два престола – греческий и латинский. С правой стороны, если встать лицом перед крестом, есть расселина, которая произошла от землетрясения в минуту, когда Господь наш Иисус Христос испустил дух свой и через которую проникла кровь на главу Адама и омыла его от греха первородного.
Внизу под Голгофой есть пещера, называемая часовней Адама. В пещере не видно ничего и заметны лишь сквозь железную решётку камни, приведённые бывшим землетрясением в беспорядок. Много там и других предметов. Часовня тернового венца, или поругания, часовня (в вертепе) обретения честного креста; придел разделища, где жиды разделили ризы Христа; придел Логина сотника, часовня каменных уз, темница Христова и католическая часовня и в ней колонна бичевания; часовня армян – пуп земли. Эти постройки все новые, потому что после пожара, бывшего в 1808 году, остались одни камни. В храме этом служат и греки, и католики, и армяне, и прочие. Католические монахи – гладко стриженные, с выбритой макушкой, на поясах они носят крест, а у греков креста нет.
В 5 часов утра, 28 июня, пошли на Елеонскую гору. Путь лежал мимо Дамасковых ворот и ворот Царская Гробница. Не дойдя Кедрового потока, влево, выделяется своею плоскостью камень, довольно большой: на нём побит был камнями первомученик архидиакон Стефан. Далее Кедрового потока шла местность Иосафатовой долины или Гефсимания. Мы зашли в вертеп гроба Пресвятой Богородицы. Вертеп этот почти весь в земле. Спускаясь, мы насчитали 48 ступеней. Сошли вниз и сподобились видеть гроб Пречистой нашей Богородицы. Собор этот принадлежит как грекам, так и католикам и армянам. На празднике Успения Богородицы в него стекается несметное число народа из Иерусалима и окрестностей, не исключая и магометан. В этом же вертепе есть пещера, где опочивали апостолы во время молитвы Христа о чаше.
От этого вертепа недалеко находится Гефсиманский сад, где Иисус Христос молился о чаше. На этом месте поныне сохраняется масличное дерево охвата четыре, под этим самым деревом Иуда предал Христа воинам жидовским. От Гефсиманского сада, если идти по склону Елеонской горы на север, лежат три камня с признаками лежавших трёх апостолов – Петра, Иакова и Иоанна. Понедалёку камень, на котором стояла Пресвятая Богородица и молилась, когда побивали диакона Стефана. На этом же склоне есть место, где Господь повстречался с апостолами и сказал: «Мир вам и место моления Пресвятой Богородицы перед успением».
После обозрения этих достопримечательностей выбрались мы на Елеонскую гору, на место вознесения Господнего. Елеонская гора – самая высокая гора из гор, окружающих Иерусалим. Лежит она на восток от города, отделяясь от него Иоасафатовой долиной, и возвышается над уровнем моря на 3500 футов и на 600 футов над Кедровым потоком. Место вознесения Господня отгорожено каменною стеной и вход туда через одни ворота, близ грубо построенной мечети с высоким минаретом. Посреди двора стоит восьмиугольное с неровными сторонами здание с открытым сверху куполом. На дворе этом восемь престолов, на коих во время праздника Вознесения служат священнослужители всех религий, исповедывающих Христа. Посреди двора – небольшое здание, в котором лежит камень с отпечатком левой стопы Господней. Отпечаток же правой стопы Господа перенесён и хранится в мечети Эль-Акса.
Не доходя Кедрового потока, вышли мы на Иоасафатову долину, где оставлены два памятника об Авесаломе и Захарии. Перейдя Кедровый поток, вошли в Иерусалим и направились страстным путём, по которому встречались весьма достопримечательные места: Гефсиманские врата, три места падения Господня, дом святых Иакима и Анны, место «Терновый венец» и дом Пилата.
В два часа дня нас прикомандировали к русскому каравану, то есть к вновь прибывшим из России поклонникам в количестве человек 20-ти, – идти к древности, где красовался знаменитый Соломонов храм, одно из семи чудес света. Он был единственный в мире по великолепию, богатству и исполинским размерам. Площадь эта длиною в 1000 и шириною около 500 футов и занимается в настоящее время Омаровой мечетью, называемой Харамус-Шериф, то есть священное, недоступное жилище.
Весь этот обширный двор устлан плитами белого мрамора. Среди этой платформы возвышается мечеть Омара, которая, как ныне признано всеми, и занимает место древнего храма. Русские на площадь вступают обыкновенно с северной стороны ограды, в углу овечьей купели через Красные ворота, у которых, по преданию, апостолы Пётр и Иоанн, входя во святилище на молитву, в час девятый исцелили хромого, просившего у них милостыню. Войдя через сказанные ворота на площадь, мы встречаем по левую руку примкнутое к городской стене небольшое здание, в котором ранее показывали трон Соломона, на коем он, по преданию магометан, судил народ. Ныне показывают здесь гробницу архитектора, строившего храм Соломона.
Далее достигли мы Золотых ворот, находящихся в городской стене, против восточных ворот мечети. Магометане ворота эти, заложенные ими, называют Баб-ул-дахрие, то есть врата Вечные. Врата эти двойные; одни называются – Баб-ур-топе, то есть врата Покаяния, а другие – Баб-ур-рахме, или врата Милости. В эти врата вступил Спаситель Мира при возгласах: Осанна в вышмих! Благословен грядый во имя Господне! Врата эти заложены при самом ещё Омаре и теперь мусульмане убеждены в том, что в эти врата войдёт христианский победитель мусульман.
Мечеть Омара имеет форму восьмиугольника. Среди мечети лежит необыкновенно огромный камень, отгороженный деревянной решёткой очень изящной работы. Рассказывают, что на этой самой скале Авраам приносил сына своего Исаака в жертву Богу. На этом же камне опочил Иаков и видел в сновидении небесную лестницу, по которой нисходили и поднимались божьи ангелы. На этом камне был утверждён кивот завета, и этот же камень освящён стопами Спасителя и много раз оглашался его учением. Под камнем пещера, глубины ступней в 19. Передают, что в этой пещере воспитывалась святая Дева Мария до тринадцати лет.
Вышли мы из мечети и спустились с возвышенной площади храма Соломонова. Южнее, аршинах в двадцати, есть фонтан, посреди которого на каменном основании утверждена огромная каменная чаша. Вода в этот фонтан проведена из Соломоновых прудов. Вокруг фонтана растут четыре кипарисовых дерева, огораживая фонтан как бы четырёхугольником. Об этих деревьях говорят, что они со времён Соломона.
Немного далее, в том же направлении, мы встретили мечеть Эль-Акса, известную среди православного населения под именем «Святая святых». В этой мечети показывают теперь, где была келья пророка Захарии и келья Девы Марии, где она пребывала до времени обучения своего.
Колонна царя Соломона сохранилась в целости; мечеть и колонна, где пророк Захария убит и положен; камень с отпечатком правой стопы Христовой; две колонны зелёного мрамора – одна от другой менее, чем в пол-аршина, так что между ними с трудом человек может пройти боком. Между ними утверждён железный остроконечный штык, препятствующий в настоящее время проходить между ними. Ранее турки предлагали публике, приходящей на поклонения, проходить между колоннами за большие деньги, уверяя, что кто пройдёт между колонн, тот избавляется от прегрешений и причтён будет к избранникам царствия Божия.
Один довольно толстый господин поддался этим обещаниям магометан, захотел потеснить свою плоть – пройти между тесно стоящих колонн и тем избавиться от прегрешений своих; но между тем вместо прегрешений выдавил душу свою. С тех пор и преградили этот проход штыком.
Под храмом «Святая святых» есть пещера, ведущая на 32 ступени вниз. Рассказывают, что в этой пещере, через южные двери, ныне заложенные, происходило введение во святая святых Девы Марии. Тут же Симеон-Богоприимец принял на руки Младенца и проговорил: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу твоему с миром». В юго-восточном углу Соломоновой площадки существует спуск в огромное подземелье, которое называют конюшнями Соломоновыми. Конюшни эти занимают местность с юга на север 200 футов, к западу 150 футов; для поддержки верха их имеется сот до четырёх колонн.
29 июня – праздник святых апостолов Петра и Павла и день разговенья. Мы решили этот день провести духовно и дать себе хотя небольшой отдых. 30-го числа стали приготовляться к дальнейшему путешествию. Вследствие того, что из Порт-Саида в Иерусалим сведений о пароходе добровольного флота не приходило, то заведующий русским подворьем посоветовал нам заблаговременно отплыть в Порт-Саид, чтобы не упустить парохода и не прождать лишних 15 или более дней. Поэтому в 7 часов утра отправились мы в сопровождении хаваса на вокзал железной дороги, по которой в 8 часов отбыли с поездом в Яффу, куда прибыли в 12 часов. Взяли себе под багаж извозчика и сами пошли за ним на пристань.
Получив билеты в русском агентстве на пароход «Лазарев-Одесса», мы стали усаживаться в шлюпку на переезд к пароходу. Пароход стоял от берега далеко, потому что пристань опасная – подводные скалы грозили каждому судну крушением, что нередко и случалось здесь. В этот день и час ветер дул сильный. Громадные волны бились о скалы и всплесками своими на непривычных наводили трепет и ужас. Однако плыть нужно. Сопровождавший нас хавас приказал арабам взяться за вёсла и «тащить» к пароходу. Только что отплыли мы сажен на сто, хавас показал нам рукою на пароходную трубу, видневшуюся в волнах поверх воды не более как на аршин.   
– Знаете, что это такое?
– Не знаем.
– Это величайший русский пароход «Чихачев-Одесса», он коснулся одной подводной скалы, прошиб себе дно и погиб на этом месте в ту же минуту.
Как мороз пробежал по нашей коже, лица побледнели, в глазах туман. Сидим, как подсудимые, ожидающие окончательного приговора и думающие: «Что-то будет головушке?», и забыли даже, что нужно выходить на пароход. Вдруг с парохода послышался голос капитана:
– Уральцы, на пароход, что ли? Так извольте выходить.
Эти слова нас ободрили, и мы точно от сна пробудились, и, не давая повода принять нас за трусов, живо схватили свой багаж и стали быстро подниматься на палубу. Нам отвели помещение, где мы и расположились.
1 июля прибыли мы в 8 часов утра в Порт-Саид. Сойдя на берег, мы направились в агентство с целью узнать что-либо о пароходе добровольного флота, когда именно он придёт. Секретарь консула, очень чисто говорящий на русском языке, спросил, чего нам нужно. Мы ему выяснили цель нашего предприятия, и он сказал, что парохода ранее недели не будет.
Что же делать? Приходилось ждать, хотя и не хотелось сильно. После этого поместились мы в номере одного черногорца, Зиване, в гостинице и стали ждать и от скуки частенько гулять по городу. Город небольшой, построен в короткое время; постройки все новые и красивые, ровная песковатая местность, прямые улицы, порядок и полное приличие. «Маргариты» почти в каждом доме, почему и не дают по улицам проходу и заявляются с приглашениями к каждому проходящему. Местность и город принадлежат египетскому хедиву, Суэцкий канал и пристань – собственность Франции, власть же в городе – английская. Поэтому и не поймёшь, кто настоящий правитель.
2 июля по русскому и 14-го – по французскому календарям французы торжествовали день избрания первого президента, и с ними торжествовал весь город: англичане, египтяне и прочие. Пароходы всех находившихся здесь держав украшены были разноцветными флагами и показывали различные «проделки»: бой силачей на волнах, хождение по мачтам, состязания на парусных лодках и матросские состязания на шлюпках по Суэцким каналам. За все выполненные упражнения выдавались награды. Ночью и суда, и город были иллюминированы разноцветными огнями; были выпускаемы ракеты самых разноцветных огней. «Потеха» эта продолжалась от 12 часов дня до 12 часов ночи.
До 6-го числа мы жили себе спокойно: ходили по городу и на базар, покупали себе провизию, сколько было нужно на каждый день, готовили горячую пищу в своём номере, для чего имели керосиновую кухню. Номер наш находился на самом верху в четвёртом этаже, да не один, а с ним и два другие. В номере с нами помещался один бежавший из России еврей, в другом номере помещалась еврейка. Днём и ночью мы располагались, как у себя в России, да не только в России, а как у себя на Урале, среди своих родных и знакомых – не имея привычки, ложась спать, запирать двери.
6-го числа на заре пробудился наш старший Барышников и первое, что бросилось ему в глаза – это пиджак и фуражка Хохлова, с вечера висевшие у двери. Они валялись в беспорядке на полу. Подняв фуражку и пиджак, Барышников повесил их на крюк к двери и разбудил Хохлова:
– Григорий! Осмотри свой пиджак, имелись ли у тебя в нём деньги? Если имелись – имеются ли они сейчас?
Хохлов вскочил с постели, осмотрел свой пиджак и ахнул. Мы спросили – что такое? Он отвечает: денег нет!
– А сколько?
– Сто рублей.
Немедленно оделся и побежал к переводчику и застал его уже за работой. Рассказал ему про несчастье и тот, немедля нисколько, надел свой жидовской фрак и вместе побежали, да не в полицию, а обратно в наше помещение. Придя к нам, начали судить да рядить, да руками разводить. Мы заподозрили соседа нашего – еврея. Переводчик же, старый жид, представлял нам другие факты и как бы защищал еврея. Тут пришёл хозяин дома, из своего помещения вышел сосед наш, молодой еврей, и, раскланявшись нам, с улыбкой спросил:
– В чём дело?
Мы ему разъяснили, и он сказал, что пришёл часов в 11 ночи и против двери нашего номера захватил одного молодого человека, скорчившегося, как бы от страданий желудка, недалеко от него лежала наша фуражка. Сосед наш спросил по-арабски и он по-гречески ответил, что здесь ночует и завтра уезжает, и пошёл в нашу комнату, сосед же ушёл к себе.  
Переводчик, Хохлов и еврей отправились в полицию. Только вышли на улицу – встретили одного молодого человека и еврей сказал, что это тот самый, который был ночью. Молодого человека схватили и повели в полицию. Там дознались, что этот молодой человек – итальянский подданный, и отправили затем к консулу. Там его обыскали, при нём ничего не оказалось. Он выставил трёх человек свидетелей, удостоверивших, что эту ночь он провёл вне нашего помещения, и этим молодой человек оправдался, а сотенный билет неизвестно куда пропал.
7-го числа мы получили сведения из русского агентства, что в 10 утра 8-го числа прибудет пароход добровольного флота «Херсон». Мы обрадовались и воздали хвалу Богу, желая скорее уехать из противного города.
8-го числа на возвышенных зданиях – компании Суэцкого канала и на русском агентстве – стали развеваться русские знакомые нам флаги, и через минуту появился сам «Херсон». С восторженными чувствами перебрались мы на пароход, чтобы получить билет и отправиться на остров Суматру, откуда уже перебраться в Индо-Китай. На пароходе было множество солдат, отправлявшихся в Порт-Артур, а также оренбургских и донских казаков с семействами, перебиравшихся во Владивосток, на жительство по Уссури. Нас встретили с восторгом, здоровались с нами, называли земляками. Мы тоже были рады и надеялись занять место на этом пароходе к дальнейшему путешествию.
Спросили кассу и нам показали на помощника капитана, которого мы и просили выдать нам билеты. Он пошёл доложить капитану. Вернувшись обратно, он по случаю тесноты отказал нам совсем. Это сильно нас поразило и мы вскричали:
– Сжальтесь! – И начали убедительно просить. Помощник, как видно, сожалел и послал нас самих попросить капитана. Мы направились и вошли в указанную каюту. Войдя туда, мы увидели капитана, совсем раздетого, сидящего на стуле. Он с большим презрением вскричал:
– Что вам нужно?
Мы стали жалобно просить, чтобы нас поместили хоть на палубе, в каком-нибудь тесном уголке. Он махал руками, щёлкал зубами и языком и кричал:
– Ни под каким видом, нельзя, нельзя!
Мы же просили его:
– Что мы должны делать? Ведь следующий пароход будет через месяц.
Капитан нам сказал, что хоть застрелись, а нельзя.
– Благодарим покорно за предложение, но стреляться пока не будем.
Хотя и хотелось уехать, но делать нечего. Посмотрели мы друг на друга, перебрались с парохода на берег и стали просить секретаря, чтобы помог нам насколько это возможно. Секретарь нам обещал и немедленно отправился на пароход. Мы сели у дверей и повесили головы. Не заметили мы, как подошёл к нам один господин. Нежное лицо и костюм доказывали человека благородного. Он спросил нас:
– Что, казаки, сидите?
Мы привстали и сняли фуражки, что он нам воспретил. Мы рассказали ему, в чём дело.
Он спросил, сколько нас; мы ответили, что трое.
– А грамотные есть из вас?
– Мы все грамотные.
– Запишите свои имена и передайте их мне.
И он направился с нами в агентство. При входе нашем агент и его помощник встали и отдали ему должную честь. Он заговорил с ними по-французски, потому что по-русски агент не знал, а секретарь ещё не вернулся с парохода. Господин приказал нам обождать, что скажет, когда придёт секретарь, т.е. возьмут или нет на пароход.
Вышли мы к дверям и стали ждать. Секретарь вернулся и передаёт нам, что на пароход нас не возьмут. Войдя в агентство, он сообщил это и господину, пришедшему с нами, который, видимо, желал, чтобы наше путешествие не прерывалось и чтобы мы без дела не болтались на чужой стороне. Скоро он встал и вместе с секретарём побежал на «Херсон». Не успев в этом, уже и не заехал к нам, на берег, а прямо переехал на русский пароход «Корнилов-Одесса», возвращавшийся из Александрии обратно. «Херсон» стал сниматься, и мы более не стали ожидать, а пошли ещё раз взглянуть и пожелать ему всего хорошего. Через несколько минут после этого приходит хавас и зовёт нас в консульство. Там секретарь объяснил нам, что говоривший с нами господин – начальник Палестины. Он старался относительно нас, но не помог и, жалея нас, предлагает нам возвратиться на жительство в Иерусалим, так как следующий пароход будет через месяц и содержаться здесь нам будет очень трудно. В Иерусалиме нам обещали бесплатное помещение.
Мы, конечно, благодарили за милостивое к нам отношение и спросили, возьмёт ли нас пароход, долженствующий сюда прийти? Секретарь заявил, что ручаться он не может. Мы попросили его узнать о пароходах инодержавных, какие и куда будут отправляться, и на наши деньги купить билеты, чтобы нам уехать куда нужно. Секретарь пообещал нам и приказал побывать на другой день. Переночевали мы в своей несчастной квартире ещё раз и почти не спали всю ночь. Если кто из нас засыпал, ему снилось, что нас грабят снова и даже режут; то в просонках начнёт кто-либо из нас кричать «караул» или «помогите» и вскочит на ноги, как безумный, над чем после и сами смеялись немало.
Рано утром отправились в консульство, и пришли ещё далеко до занятий. Пришёл секретарь и сказал нам, что в 9 часов ночи придёт французский пароход, на котором билет до Японии в третьем классе стоит 592 франка. Мы подумали между собой и решили, что хоть и дорого, а надо ехать, так как никто нас так не повезёт. Секретарь послал хаваса в банк купить на русские кредитные билеты английского золота, на которое мы купили билеты и стали ждать парохода.
Приходит вечер, солнце закатилось. Мы поспешно стали собирать свой багаж и вышли на набережную Суэцкого канала, где и расположились. Мы всё своё внимание сосредоточили в одной стороне – в Средиземном море. По бухте были расставлены разноцветные фонари и за всеми вновь являющимися следили, как мартышка за мальком. Пошёл девятый, десятый час и ещё два часа, а парохода нет. Мы опять взволновались и начали терять надежду встретить этот пароход и отплыть на нём далее, несмотря на то что и деньги уже были отданы и билеты были при нас.
В половине третьего на высоте, в воздухе, показались три ракеты, которые известили о вступлении парохода в Суэцкий канал. Мы даже и не предполагали о них, если бы нам не объявил о том наш переводчик-жид. Через несколько минут перед нашими глазами показался сам французский великан. Это был пароход общества Месасириес-Маримитес, и назывался «Амабаябик».
Мы поместились на шлюпку ещё засветло и перебрались на пароход. Пароход этот показался нам одним из чудес света. Прохаживаясь по нему, мы воображали, что ходим по какому-то «английскому» городу.
Поместились мы в каюте третьего класса, и казалось нам, что для нас, уральцев, уступили нам каюту первого или второго класса. Мы вздохнули свободней и сказали: «Слава богу!» Только одно смущало нас: в обществе иностранцев мы были одинокими и немыми. Французы с нами общались открыто и ласково, желали, очевидно, говорить с нами, но мы ничего не понимали. Они заинтересовались нашими шапками и спросили нас, кто мы такие. На ответ, что мы уральские казаки, они, как будто поняв нас, воскликнули:
– А! Ашиновцы!  
Мы сделали вид, что поняли их, и кивнули головами, сказавши: да! На этом и прекратились наши объяснения.  
Ну, думаем, однако Ашинов оставил по себе память и заставил знать себя!
В 10 часов утра 10 июля мы взглянули в окно своей каюты и увидели, что идём по Суэцкому каналу, Порт-Саида уже не было видно. Мы его прозвали не Порт-Саидом, а Вор-Саид.
Суэцкий канал не широкий, около пятидесяти саженей. В случае, если встретятся в нём два парохода, то из-за невозможности пройти один подтягивается к берегу и пропускает другого, что происходит очень часто. По правой стороне канала проложена железная дорога из Порт-Саида в Суэц. По обеим сторонам канала почва представляет из себя сыпучий песок.
11-го числа на заре пароход вышел в Красное море. До половины дня мы любовались видневшимися по пути горными скалистыми, а где и совсем нагими берегами. С половины же дня их не стало видно, и порой встречались лишь дымнодышащие пароходы. Проезжая по Красному морю, тщательно наблюдали за всем: между прочим, видели мы большие табуны морских свиней, сновавших вокруг парохода, на самой поверхности воды. Они подскакивали к пароходу, прыгали вверх, налетали одна на другую. Видели также очень много летучих рыб. Рыбы эти не крупны: от одного и до семи вершков. Они вылетают из воды, пролетают сажен двадцать или тридцать и снова падают в море.
Но не это нам хотелось видеть. Некоторые путешественники рассказывали, что будто видели, как при проезде по этому морю из воды вылезают фараоны, хватают за корму парохода и спрашивают, скоро ли будет конец света. При этом в воде видны будто бы фараоновы колесницы. Мы ничего не видели, а видели лишь, когда пароход выходил из Суэцкого канала в Красное море, в самом устье канала купались трое людей, телом коричневого цвета, волосы на голове – как у женщин. Не допустив до себя пароход, они выбежали в степь. Мы спросили о них, и нам сказали, что это и есть фараоны. Тут только и видели мы их. Если кто поедет этими местами после нас, тот, вероятно, и этих не увидит, потому что они убежали в пески и едва ли вернутся.
Весь день 13-го числа ехали без особенно интересных встреч, видели лишь один пароход. 14 июля в 10 часов дня неожиданно с правой стороны вырос довольно большой полуостров и два небольших островочка, между коими наш пароход и прошёл. На полуострове этом мы видели селение, как будто на время построенное из камней, нарочно сложенных без всякой смазки. По всему видно, что живут здесь бедные арабы.
Проехав этот полуостров, стали замечать берега. В 4 часа пополудни, тоже справа, заметили другой полуостров, на котором устроен Порт-Пурим, находящийся под английским владычеством. Против порта, у берега, стоят два парохода, как видно, починяющиеся. Мы предположили, что эти пароходы налетели на фараоновы колесницы, виденные путешественниками в море, и разбились. При проходе мимо этого полуострова подул ветер и поднял зябь, каждую минуту он свирепел всё более и более.
15-го мы вышли в открытый океан, где ветер перешёл в настоящую бурю, и ничего не стало видно, кроме водяных движущихся гор, которые со всех сторон своими вершинами захлёстывали палубу парохода. К морской болезни присоединился страх, и всё это привело нас в такое состояние, которое я и не берусь описать. Мне казалось, что вот-вот бездна раскроется, чтобы поглотить нас, точно кто-то таинственно говорил нам, что ещё один час, и мы будем жертвою. Пароход я сравнил прямо-таки с городом, но и он начал поныривать, как какая щепочка; на лицах матросов явственно изображался ужас. Не говоря ни слова, мы взглянули друг на друга, перекрестились, и стали дико озираться по сторонам. Никогда в жизни я не видел картины грознее: море клокотало, огромные валы вздымались, как подвижные горы, пенились, спирались и с глухим шумом обрушивались на палубу. Кто-то неистово крикнул:
– Ох, батюшки! Смотрите, за милю от нас пароход погиб!
Этот неистовый голос многих из пассажиров поразил, как мечом. Они не могли устоять на ногах и лежали как пласты. А между тем о пароходе этом передавали, что он, потерпев крушение, торчит уже несколько лет.
Это волнение продолжалось не час и не сутки, а цельных пять суток. Не диво смотреть на нас, людей, не привычных к морям и к морскому волнению, но диво смотреть на людей, которые обитают на островах и управляются на волнах. С прибытием нашим на пароход, команда французских инструкторов, отправляющихся в Австралию, показалась нам слишком «строптивою»: обедать садятся – песни поют и в ладоши прихлопывают; пообедают – начинают танцевать и прищёлкивать пальцами. Но едва разыгралась буря – не стало ни песен, ни плясок, ни басен, ни сказок, и лишь вздохи и стоны валяющихся полуживых людей да стук валившейся с буфетов посуды, бьющейся об пол и стены в мелкие дребезги; не стало слышно французского голоса, не стало видно русских людей и не было таких, кто бы помогал кому.
Из нас всех бодрее держался атаман наш Барышников. Он заботился о нас, как отец. Хотя не на ногах, но ползком добирался он то до одного, то до другого, расспрашивал о здоровье и давал советы. Матросы на своих местах лазили как орангутанги по ветвям. Капитаны с высоты наблюдали, чтоб не сбиться с пути, а доктора и повара заботились лишь о первом и втором классах, чтобы было откуда в карман положить поболее и не было того, кто бы помогал нам и утешал нас. Горько раскаиваясь, я ежеминутно говорил в душе, что, если выйду отсюда живым, никогда более не пущусь в море. Но однако опять печаль свою возложили мы на Господа, ибо в псалме говорится – надеющийся на Господа – яко гора Сион не подвижется вовеки.
20-го числа погода прояснилась, море присмирело и к нам вернулась прежняя бодрость. К общей радости ветер совершенно упал и наступил спокойный, чудный вечер. В 8 часов вечера достигли мы острова Цейлона, города Колумбы. Всю эту ночь спали, как убитые, и до самого утра стояла тишина. На утренней заре 21-го числа послышались знакомые нам ещё на службе в войске звуки сигнальной трубы. Мы нетерпеливо вскочили, и что же? Перед нашими глазами – саженях в пятидесяти стоит на якоре пароход русского добровольного флота под название «Херсон». Мы страшно обрадовались.
– А, голубчик! Значит мы тебя допёрли? Стой же! Сейчас явимся к тебе в гости. По крайней мере хоть попользуемся от тебя одной ковригой ржаного хлеба да чашкой борща. Посолим хорошенько да поедим, и этим, быть может, восстановим свои силы!
Этого нам очень сильно хотелось. Нам надоело стучать французскими ложками и вилками об их тарелки. Что же касается до куска чёрного хлеба и ложки борща – то их за рубль нельзя было найти.
Покамест мы умывались да убирались, «Херсон» снялся с якоря, показал нам хвостик и пошёл увиливать далее, и остались мы с нашими желаниями, как арки на мели.
Мы занялись Цейлоном. С парохода это была великолепная картина. Солнце катилось по безоблачному, чистому, как хрусталь, небу и освещало своим блестящим светом цейлонские пальмы. Цейлон – в своём роде единственный и таинственнейший из всех встречавшихся нам островов. Очевидно, когда-то здесь обитали дикие; природа доставляла им всё для пищи и жизни. Одежды здесь и доныне не требуется никакой, и цейлонцы ходят совершенно нагими, не имея на своём, как бы окрашенном в тёмно-коричневый цвет, теле, ничего, кроме одного куска материи, спускающегося с пояса до колен.
Остров сплошь покрыт садами: пальмами, бананами, лимонными и массою других, совершенно неизвестных нам фруктовых деревьев. Имеется здесь много бриллиантов, алмазов и других драгоценных камней. Остров населён малайцами, индусами, выходцами из Индии, и много имеется европейцев. В городе Колумбе есть лютеранская церковь. Многие из жителей занимаются рыболовством. Все жители – моряки, и у многих имеются парусные лодки, вроде воловых саней, на которых они мчатся по волнам, как на тройке.
В 10 часов утра мы перешли на пароход того же французского общества, называвшийся «Адюс», и в 12 часов дня отплыли по направлению к острову Суматра.   
24 июля в три часа пополудни, не доходя Малаккского пролива, в левой стороне, на довольно порядочном расстоянии, так что с трудом можно было рассмотреть простым глазом, мы заметили пароход, шедший по одному с нами направлению. Французы заметили его и мимикой объяснили нам, что это русский пароход «Херсон», направляющийся во Владивосток. «Херсон» остался позади нас. Всю ночь на 25-е число, до 2-х часов дня, шли Малаккским проливом между островом Суматрой и Малаккским полуостровом, покрытым почти сплошными лесами. В лесах этих видели мы частые огни, застилавшие дымом своим целые рощи. Что жгли на этих огнях – неизвестно, по всей вероятности, обжигали уголь.
В 2 часа дня дошли мы до города Сингапура. Здесь пароход наш окружило до сотни каючков, лодок не более сажени в длину, в которые можно поместиться разве лишь одному мальчику лет восьми или десяти. Мальчики в них и сидели. Они были наги, сидели на корточках, имея в руках одно маленькое весло, наподобие баклана, сидящего в какой-нибудь реке и ожидающего удобной минуты ударить замеченную рыбу. Дети малайцев наблюдали за всеми движениями публики, находящейся на палубе парохода, и каждый как бы поощрял зрителей, крича:
– Али, али, капитан! (т.е. бросай деньги, барин!)
Публика начала бросать в разные стороны моря деньги – какие у кого имелись. Мальчики стремглав бросались вниз головою и старались поймать монету, не допуская её до дна. Поймав добычу, мальчик-малаец выныривал из моря, тараща на всех свои налитые водой глаза, ловя свой каюк, влезал в него и показывал свою добычу со словом: мерси! И снова: али, али… Одним словом, сколько ни кидайте в море денег – всё будет их. Зрелища эти доставили пассажирам много удовольствий.
Пароход примкнул к вымощенной платформе, и мы немедленно сошли на берег. От берега до города Сингапура было около трёх вёрст. Чтобы поскорее достигнуть города, мы захотели проехать на извозчике. Мы обратились по этому поводу к первым встречным людям и нам сказали, чтобы мы отошли несколько далее. Не успели мы отойти пятидесяти саженей, нас окружила масса совершенно нагих дикарей. Каждый из них имел маленькую двухколёсную повозочку американской, довольно хорошей работы, на рессорах и с пристроенным складным зонтом. Нас тащили в разные стороны, каждый предлагал садиться к нему.
Мы подивились, однако сели по два человека в колясочку и думаем себе: интересно будет покататься на таком извозчике – и рассказали кучерам, бывшим в то время и лошадьми, чтобы доставили нас в русскую гостиницу, которая только одна и имелась в этом городе, в ней же помещался и русский консул. Кучер, он же лошадь, не говоря ни слова, заложил себя в оглобли, помчался во всю рысь и без отдыха прокатил всё трёхвёрстное расстояние, ни разу не останавливаясь и не замедляя бега. Как начал, так и кончил – бегом: доставил в русскую гостиницу, получил хорошее вознаграждение и оставил нас.
Содержатель русской гостиницы принял радушно. Просил располагаться, как дома, и сам вместе с женою сел с нами за один стол и стал расспрашивать нас, откуда мы, что за люди и что нам нужно? Мы рассказали ему и в свою очередь стали его расспрашивать об окружающих Сингапур островах и об островах Филиппинских: имеется ли на них русское народонаселение, или какое иное, держащееся православной веры. Хозяин нам на это ответил, что живёт он здесь около семи лет. Почти ежедневно в гостинице его находятся путешественники. При этом он показал нам висевшую на стене карту окружающих Сингапур островов и пригласил одного находившегося в гостинице путешественника, с помощью которого рассказал нам о всех окрестных островах и сказал, что на них ни русских, ни иных православных народов отыскать нельзя, кроме армян. А православных на тысячу отыщется один, не более, да и эти – заодно с местными жителями, малайцами. Эти, последние, буддийского вероисповедания. Выйдя из гостиницы, мы почти целые сутки бродили по городу, но не могли найти человека, хотя бы похожего на христианина. Пристань Сингапура очень богатая. Множество пароходов пользуются для необходимого топлива углём, много вывозится на пристань морских замечательных ракушек, обезьян и разноцветных попугаев.
В 8 часов утра 26-го числа мы направились в Канбайское царство, именно в Индо-Китайский полу-остров, через Сиамский залив, по реке Канбадже, по адресу архиепископа Аркадия Беловицкого, который показал, что на Канбайском полуострове есть город Левек, а в нём патриарх благочестивый, державшийся староотеческих преданий, где и он, Аркадий, получил св. Хиротонию.
В 2 часа ночи на 28-е перешли мы море, и дошли до реки Канбаджи, по которой шли до самого рассвета. Река эта особенно замечательна своею шириною и глубиною. Она очень быстра, с крутыми обрывистыми берегами, имеет в устье до сотни рукавов, которые разветвляются и впадают один в другой, покрывая всю эту местность более чем на сто вёрст как бы сетью. Местность эта очень ровная и низкая, гор не имеется, кругом сплошной мелкий лес, где разрабатывают поля, засевают их сорочинскою крупою и другими продуктами, требующими постоянной влаги. Каждый из «лачуговладельцев» имеет одну пару волов, наподобие свиней, и таскается с ними, запряжёнными в плуг или борону, по колена в воде. Не всмотревшись хорошенько, можно сказать – большая свинья.
В 6 часов утра пришли в город Сайгон. Утро было туманное, в городе ничего не было видно, только был слышен благовест одного большого колокола, к заутрене или к обедне – не знаем. Нас тронуло… Мы согласны были верить всем аркадьевским предсказаниям: по нашему мнению, Аркадий был прав и благочестив. И упрекнули мы себя в том, что не хотели верить доказательствам человека и убедиться лично, жалея денег, в ущерб душевному спасению. Все эти думы вызвал в нас звон. Мы ещё не знали, откуда он раздаётся, и спешили в город.
Ходя по улицам, рассматривая жителей и наблюдая их обычаи и поступки, стали мы сомневаться в его правоте. В это время туман уже исчез и в городе прояснилось. Через несколько улиц, как бы на возвышении, показалась златоглавая церковь, к которой мы и двинулись, торопясь и обгоняя друг друга. Приходим на обширную площадь, украшенную аллеями и цветущим лесом. Посреди площади возвышался двухглавый храм, на котором водружены четырёхконечные кресты. Увидев неправославную церковь, мы позабыли о наших религиозных чувствах и остановились, как вкопанные. К счастью, мимо шёл один человек, которого мы остановили и стали мимикой спрашивать, кто он, чья это церковь и какой религии. Очевидно, он нас понял и мимикой же ответил нам, показывая на себя и на церковь:
– Франциз, франциз! – и, изображая на себе крестное знамение, но не справа налево, а слева направо, добавил: «Католик!»
Мы поняли, пошли и стали искать переводчика, через которого могли бы узнать и об окрестностях. Русского консула в городе не было, власть его была передана французскому. Бродили мы по городу целые сутки и не только не нашли русского человека или толмача, но не слышали ни одного слова по-русски, и вынуждены были вернуться на французский пароход. На пароходе вместе с нами ехал во Владивосток господин прокурор, и мы решили его просить, чтобы он насколько возможно помог нам, так как мы в эту страну заехали, потратив очень много денег, и желали бы собрать сведения о местном населении и его религиях; что никого не нашли, кто бы помог нам в этом. Господин прокурор охотно согласился путешествовать с нами по всему городу. Он очень хорошо говорил по-французски. Путь ему уже наскучил, и он очень часто беседовал с нами.
Мы ходили с ним по разным консульствам, имеющимся в городе, и расспрашивали о народонаселении и о городе. Жители Левека – индокитайцы, по вероисповеданию делятся на две категории: буддистов и последователей Далай-ламы. После этого мы ходили ещё целые сутки и на аркадьево благочестие смотрели. Жители Левека показались нам совершенными зверями. Куда ни поедете – целые массы дикарей. Мало того, наберут ещё полный рот чего-то, вроде крови, что ручьями катится через их губы, и этим красуются, затем выплёвывают и набирают вновь. По какой бы улице вы ни шли – всюду вы встречаете раненых животных; у иного попорот бок, кровь льётся ручьём и оставляет за собой след.
Насмотревшись этих картин вдоволь, мы отплыли далее. 30 июля рано утром мы плыли уже по китайскому побережью до города Хон-Конг. Многие путешественники передавали нам, что по китайскому побережью церкви с восьмиконечными крестами. На второй день нашего плавания, то есть 31 июля, подул сильный ветер, и море вновь стало бушевать. Только что вышли из Тонкинского залива, как налетел бешеный смерч, и нас то несло вперёд с непостижимой быстротой, то он перемётывал нас с волны на волну, по всем направлениям, то наклоняя пароход так, что он черпал бортами воду и уклонялся носом вниз, как будто летя с высокой горы, то взбирался на гору. Капитан отдал матросам приказание «гнать» пассажиров 4-го класса с палубы в каюты 3-го класса и запереть люки наглухо. В каютах третьего класса сделалась неимоверная теснота. Китайцы лежали один на другом, воздух сгустился, от присутствия китайцев превратился в смрад, голова болела, у многих была рвота. В течение двух суток мы были игрушкой судьбы и отказывались бороться с неистовой бурей. Нечего и говорить, что в продолжение этого ужасного времени мы беспрерывно находились под страхом смерти. Наконец на заре 2 августа ветер немного упал, а на рассвете и совсем затих. Солнце выплыло как будто из-за волн, поднялось по гладкому, безоблачному и чистому, как хрусталь, небу и озарило всех нас. Люки отперли, окна отворили. Смрадных китайцев перетащили всех на палубу. Нас охватило свежим воздухом, и мы вздохнули немного отраднее.
В 10 часов утра пришли к пристани, где двое из нас, собрав последние силы, встали, а третий был не в состоянии этого сделать. Сошли на набережную и потащились с трудом, отдыхая почти на каждом перекрёстке.
Действительно, в Хон-Конге имеются четыре церкви, и путешественники, рассказавшие нам о них, были правы. Только церкви эти не с осьмиконечными, а с четырёхконечными крестами.
Город этот – английская колония, а церкви – лютеранские. Ходили также по консульствам и расспрашивали об окрестностях и получали ответ, что искомого нами здесь нет и не было. Хон-Конг стоит на одном заливе, по крутым и нагим уклонам подошвы горы. Богатые строения, сложенные из отёсанного дикаря, много разных фабрик, здесь есть замечательная железная дорога, поезда ходят от самого моря и на вершины самых крутых гор, чуть не отвесно, не имея никаких вспомогательных устройств.
3 августа направились мы по тому же китайскому побережью до города Шанхая. 5 августа в 2 часа дня дошли до устья реки Киянг, где пароход остановился и бросил якорь. К нему из Шанхая подошёл катер того же общества, забрал пассажиров и вернулся на пристань.
Проезжая это двадцативёрстное расстояние, я заметил, что местность эта совершенно сходна с местностью по реке Канбадже. Так же местные жители занимаются земледелием, одинаковы род жизни, заведения и сами жители. От устья и до самого города по реке видели мы множество пароходов, барж и других судов всех национальностей. Но более всего было китайских лодок, которые резко отделяются от прочих своими широкими кормами с изображёнными на них китайцами и с флагами, на которых изображён дракон с раскинутыми лапами, гордо поднятыми змеиными челюстями и высунутым остроконечным жалом. В 4 часа дошли до пристани города Шанхая. На набережной кишмя кишел народ: англичане, французы, американцы и более всего, конечно, китайцев. Все эти подданные четырёх держав имели каждые свою часть города.
Этот обширный город мне показался чрезвычайно красивым. Он раскинулся на огромном пространстве по реке Киянг. Красоту дополняли искусно обработанная набережная и сновавшие по всем направлениям суда. Рассаженные деревья запушили все богатые строения, высоко вздымавшиеся из-за зелени с выкинутыми флагами разных держав. Вышли мы на пристань общества Мессасириес-Маримитес, взяли себе китайских бегунков и покатили в русское консульство. Завидя русский флаг, который мы изучили за время нашего путешествия как «а» и «б», мы остановились. Не успели ещё сойти с двухколёсных повозок, как встретил нас секретарь консула и спросил:
– К консулу, что ли?
– Так точно.
– Идите за мною.
Мы вошли за секретарём наверх, в канцелярию консула, где находился и сам консул, который тут же стал расспрашивать, далеко ли едем и что нам нужно. Мы рассказали ему, что посланы общественниками нашими на Восток, узнать, нет ли здесь русского народа или других народов, держащихся православной веры.
Консул нам ответил, что в Китае, именно в Пекине, имеются две церкви. В 1702 году китайцы захватили на Амуре город Албазин и взяли в плен около четырёх тысяч жителей. Когда русская власть проникла к Китаю и предложила пленникам возвратиться или остаться здесь, они решили остаться. Теперь в потомках их не сохранилось даже ни русского типа, ни русских обычаев, а перед вами совершенные китайцы, только держат нашу православную веру. Из церквей – одна здесь, одна в Ханькоу, одна в Урче и церковь в Калгане. Все эти церкви содержатся русскими, проживающими тут и занимающимися чайной торговлей, и ничем не рознятся от господствующей российской церкви. Спросили мы ещё, не известно ли чего о полуострове Корейском, не имеется ли там русских или корейцев, держащихся православной веры и древних обрядов. Он нам объяснил:
– На Корейском полуострове есть четверо русских бродяг, и тех мы приписали к местным жителям. Чего ищете, того здесь не найдёте! Поезжайте в Сибирь, туда уральские казаки занесли старую веру. Об них вот мы слышали. Здесь жители большею частью буддийского веро-       исповедания, и если желаете познакомиться с вероисповеданием, возьмите и прочтите вот эту книгу.
В книге было сказано:
«Потребность у всех этих народов в обрядности создала черты сходства поразительного с католическим: безбрачие монахов, уединение в монастыри, стрижка волос, принятие ими нового имени, выдвигание на первое место богини милосердия, более популярной, чем сам Будда, употребление святой воды при богослужении, читки, посты, панихиды, почитание мощей, причисление к лику святых, употребление восковых свечей, благовония курений, колоколов и колокольчиков при богослужении, учение о чистилище, наконец, употребление непонятного прихожанам языка».
Главными праздниками считаются: первые два или три дня Нового года, один или два дня солнцестояний и праздник Дракона, который празднуют по всему Китаю. Устраивают на реках гонки в особых узких лодках, масса женщин и детей усеивает берега рек. Каждый околоток имеет такого бога, доносящего о всём происходящем в семье каждый Новый год. Чтобы он не говорил слишком много, ему перед отправлением рот замазывают кашей. Когда же нужно обратить на себя его внимание, перед ним жгут хлопушки. Буддисты имеют свои десять заповедей, из коих только пять обязательны для мирян, остальные же пять даны монахам. Заповеди гласят следующее:
I. Не убий.
II. Не воруй.
III. Не прелюбодействуй.
IV. Не лги.
V. Не пей крепких напитков.
VI. Не ешь ничего в неустановленные сроки.
VII. Не употребляй украшений и духов.
VIII. Не садись на высокие седалища.
IX. Не танцуй, не пой, не играй и не ходи на зрелища.
X. Не давай в  долг, не бери ни золота, ни серебра.
Невежественный и дикий, полный суеверий деревенский народ соблюдает все эти заповеди; для организованного же гражданина они смешны.
Ещё хотелось нам лично увидеть, как китайцы приготовляют чай, но нам один томский купец Семён Васильевич Литвинов сказал, что теперь уже уборка кончилась.
– Видеть не можете! Да хоть бы и производилась уборка – и то бы не могли видеть, потому что китайцы к себе на плантации никого не пускают. Я сам двадцать два года здесь проживаю, занимаюсь чайной торговлей, и то ни разу не видел!
При этом он тоже предложил нам книгу Краснова, стр. 355-ю:
«Чай, собранный и принесённый в корзинах, рассыпается на циновках, дают ему подвянуть 1 час 5 минут. Затем чай собрали в кучи и, слепив комья с голову ребёнка величиною, положили их в плоские корзины или просто на доску, к которой на двух перекладинах прикреплены перила для поддержки рук рабочих, и начали его мять ногами. Обыкновенно становятся двое рабочих и мнут чай ногами изо всех сил так, что из него течёт зелёный липкий сок, смачивающий всю массу и текущий ручьём в сторону.
Трудно представить себе занятие более неэстетичное! Грязные китайцы, обнажённые до пояса, с панталонами, поднятыми выше колен, мокрые от пота, покрытые сыпями, лишаями и другими накожными, нередко сифилитического характера, болезнями, грязными ногами, какими они ходят по улицам, около получаса мнут эту зелёную, мокрую, сочную массу, чтобы затем опять рассыпать её на циновку и сушить на солнце.
При этой сушке чай становится черней и приобретает запах сена. Окончив сушку, листья опять собирают, кладут на сплетённую из бамбука корзинку, покрывают её тряпкой и оставляют для брожения на солнце. По окончании брожения листья ещё раз рассыпают на солнце, пока не сделаются совершенно сухими. После того переносят на фабрики, где уже скупщики его перерабатывают, придавая ему тот внешний вид, который необходим для приманки покупателей. Настоящий же вкус чая известен одним только китайцам».  
6 августа мы направились в Японию, на остров Киузиу, с целью проверить сообщения путешественника Топозерской обители инока Марка, который пишет, что японцы ни с кем никогда не дрались и никого к себе не пускают. Там есть до семидесяти островов, из коих некоторые по пятисот вёрст величиной; есть там до сорока русских церквей.
Погода стояла благоприятная, Японское море тихо волновалось, давая всевозможный ход. 7-го числа в три часа пополудни стали видны вершины скалистых, с редкой растительностью гор Японских островов. Тут забилось наше ретивое… Так и хотелось лететь птицей на то место, где находится столь благочестия, войти на вершину самой высокой горы, взглянуть хотя бы одним глазом, а тогда бы – хоть и умереть!
Через час дошли мы до одного залива, в котором находится японский город Нагасаки. Пароход выкинул флаги и остановился. На пароход вошли три японских доктора, тщательно осмотрели всех находившихся на пароходе и ещё тщательнее женщин, и возвратились на берег. Пароход снял карантинный флаг, поднял якоря, двинулся вперёд и, дойдя на место, причалился на бочках.
Мы распростились с французами, которые, кланяясь нам, показывали бутылки с вином, очевидно, жалея, что мы не пьём. Они махали нам вслед своими пробковыми шляпами и платками, и мы кланялись им. Высадясь на берег, мы ушли в таможенство. Переночевав в номере одной гостиницы, восьмого августа в 10 часов дня мы пошли искать ту самую гору, с которой можно было бы видеть то место, где располагались сорок церквей.
Придя в канцелярию русского консула, мы немного ждали. Вошёл секретарь консула, он был рад, что встретился с русскими. Мы заговорили на родном языке. Он нас спросил о цели нашего путешествия и кто мы. Мы ему ответили и добавили, что между нашими отцами ходил один инок и говорил, что на японских островах есть до сорока русских церквей, построенных здесь в давние годы. Секретарь ответил, что есть здесь в городе Токио одна церковь и епископ Николай, но это не с древних лет, а всего лет 36 тому назад, как приехал сюда один молодой священник, изучил язык японский и начал проповедовать. До настоящего времени он присоединил к православию до 25 тысяч японцев, до 50 000 католиков. Более же здесь никого не было и нет…
Мы спросили его, не известно ли чего об островах Сандвичевых. Он сказал, что до этих островов до семи суток пути, там нет ничего для нас интересного. Живут там, по большей части, англичане и множество евреев. Года три тому назад уехало туда человек десять русских, но ради интересов не душевных, а карманных.
До 11-го числа мы жили в Нагасаки. Мы очень часто и много ходили по городу, расспрашивали японских путешественников и торговых людей, посещавших окружающие острова, и никто не мог сообщить чего-нибудь интересного для нас. Тут-то мы, добрые молодцы, повесили свои головы, как переспелые огурцы. Ревность наша охладела, охота исчезла, ослабел дух бодрости, не стало надежды.
– Что же, братцы, делать, – сколько здесь ни шляться, а надо же домой!
В таком бедном положении не хотелось и домой. Станут ежедневно приходить общественники, которые с нетерпением ожидают нас, и ничего от нас не узнают, как не узнали мы. Это тяжело отзовётся на их душе, каковая тяжесть должна со временем, а может быть и скоро, перейти на нас. Многие станут говорить: пролежали где-нибудь с общественными деньгами и явились обратно. Скажут и то: «Не собрать ли им ещё?» Люди перенесли столько труда, упущения времени, упадок хозяйства, и за это, вместо благодарности, услышать неприятные замечания, которые им надоело слышать во время путешествия от разных дикарей.
Раздумывая так, мы хотели ехать далее, да беда, что ехать почти было некуда, да и карман протираться стал. Волей-неволей, а надо собираться домой.
11 августа в 6 часов мы поместились на давно желанный нами пароход добровольного флота «Херсон» и отправились в город Владивосток.
Во Владивосток прибыли мы 13-го числа в 8 часов утра. Нас встретили доктор и частный пристав. Доктор осматривал людей, а пристав потребовал от пассажиров заграничные паспорта, из коих вырвал по одному имеющемуся листку в доказательство нашего возвращения из-за границы в Россию. После этого забрали мы свой багаж и отправились на вокзал железной дороги, так как узнали, что в этот день в 4 часа вечера отправляется поезд на Хабаровск, ходящий только два раза в неделю. Прибыв на вокзал, мы сложили свой багаж в помещении третьего класса, а сами пошли в лагерь переселенцев с целью узнать о наших уральцах, в числе пяти человек посланных для исследования местности по Уссури. При приближении к лагерю нас с восторгом и почти со слезами встретили пятьдесят семей донских казаков. Они спросили нас:
– Вы уральцы?
– Да, уральцы.
– Зачем вас сюда затащило? Уж не на поселение ли? – почти с ругательством обратились они к нам.
– А что, разве плохо?
У них, почти у всех, покатились из глаз слёзы. Они описали нам своё безысходное бедное и самое жалкое положение.
– Уже два с половиною года как зашли мы в этот край и обзавелись было здесь на жительство. Мы растратили полученные нами деньги – по шестисот рублей, и всё наше хозяйство пришло в упадок. Какая была скотина – померла от постоянной язвы и от непонятной болотистой травы. Хлеб не родится, да и негде, признаться, посеять. Не имеется удобной местности для хлебопашества, одни горы да долы, покрытые лесом. Если и есть безлесные поля – то все без исключения болотистые. Волей-неволей пришлось нам бросить свои приюты, а их прошлогодним (1897 г.) наводнением все поразнесло. Последних средств для собственного прокормления после этого лишились. Давным-давно просим правительство, чтобы возвратило нас в свои станицы на Дон. Нам приказывают выплатить по 600 рублей полученных нами денег, но в настоящее время мы не имеем по 6 копеек, а не то что такую сумму. Можете видеть: на нас последние рубахи и шаровары, да и те рваные. Много просьб подавали мы на высочайшее имя, но они почему-то не доходят!
Рассказывая это, они как будто жаловались нам, причём не сдерживали своих слёз. Мы же, видя эти слёзы и жалея их, говорили им, что вот приедем в своё место и, быть может, поможем вам! Они сильно благодарили нас за участие, верили нашим вынужденным обещаниям и надеялись на нашу помощь.
А по совести сказать, мы-то кто такие? Кого будем просить-то, когда Владивостокское начальство, под властью которого они находятся, так поступает с ними. Нет, видно, попал, так терпи да берись за дело.
Распростившись с ними, пошли мы в почтовую контору узнать, нет ли письмеца с родины, которого так сильно хотелось получить. Не получив ничего, отправились на базар, сделали необходимые закупки и вернулись на вокзал. Придя на вокзал, мы поспешили получить из кассы билеты, так как вагоны были уже поданы. Мы поместились в вагоны. Перед самым отходом поезда пришли три человека уральцев Трекинской станицы, находящиеся в составе сотни добровольцев для охраны русско-китайской железной дороги по Манджурии. С ними разговаривать пришлось очень мало, здравствуй да прощай. Они просили нас, чтобы мы передали поклон их семействам и сказали: покамест ничего. А что такое ничего, мы не знали, но предположили, что, вероятно, жалованье выдуло ветром и в карманах осталось ничего.
Послышался свисток, мы простились и поезд тронулся. Перекрестились мы и возблагодарили Творца за благополучное окончание нашего морского плавания и просили его, чтобы дал нам возможность кончить наше путешествие и вернуться в свои семьи, где уже давным-давно скучают.
На пути от Владивостока до Хабаровска любовались горами и долами, покрытыми сплошным непроходимым лесом. Из деревьев здесь были берёза, осина, дуб, вяз, эльма, много сосен. Между гор – обширные долины с кочковатою почвой, покрытой разного рода дурной травой. Зелень своею внешностью манит к себе всех проезжающих и вызывает желание пройтись по траве. В долинах этих встречались хаты поселенцев – донских и оренбургских казаков, разбросанные повсюду, вокруг которых имеются посевы – маленькие «карточки», как-то: рожь, овёс, просо, картофель, капуста. Изредка встречалось накошенное сено и то не в стогах, а таким образом: из нескольких палок сделано подобие лачуги, и на этой лачуге – копна сена. Скота же совсем не видно.
В Хабаровск мы прибыли на Успенье Богородицы, т.е. 15 августа в 8 часов утра. Вышли из вагона, взяли себе извозчика и направились на пароходную пристань. Проезжая через весь город Хабаровск, мы много замечали мааров (курганов – Ред.) и лощин, наполненных бальчиком (грязью, тиной – Ред.). По постройкам город походил на какое-нибудь торговое богатое село.
В Хабаровске красуется памятник генералу Муравьёву, завоевателю этого края. Памятник стоит на крутом берегу реки Амура, почти против самой пароходной пристани, и обращён лицом на левую сторону Амура, пройденную и покорённую Муравьёвым. Монумент мраморный, на высоком четырёхгранном пьедестале.
По приезде на пристань неожиданно встретились с пятью человеками – уральцами, присланными для исследования местности по Уссури. Казаки помещались в пересыльных казармах, против пароходной пристани, куда нас ради праздника и пригласили разговеться. Мы с удовольствием пошли, так как рады были хотя сколько-нибудь времени провести со своими станичниками. Пока готовили пищу да обедали, они нам рассказали о местности, что она им совсем не нравится и что они не имеют никакого желания сюда переселяться.
В это время к пристани подошли два парохода верхнеамурской золотопромышленной компании «Андрей Игелюй», на одном из которых мы и поместились. Перед самым нашим отъездом прибежал на пароход один доброволец, находящийся в Хабаровске, в складе у полковника Звалинского, – уралец Фёдор Скачков. Он нам о службе своей передал тоже – ничего! И мы распростились с ним. Пароход тронулся, и мы пошли по реке Амуру. До города Благовещенска шли мы семь суток. Единственным занятием нашим, чтобы разогнать скуку, было переходить от борта к борту и смотреть по обеим сторонам Амура, где встречалось много перебоин и частых мелких островов. С обеих сторон шли то высокие горы, то небольшие равнины, и вся местность была покрыта сплошным лесом и высокой, наподобие камыша, травой.
По левому берегу Амура изредка попадались казачьи станицы Амурской области и множество лесов. Строения очень бедны и ясно свидетельствуют о нищете. По всему видно, что она есть во всех станицах.
В проезд до Благовещенска не хватило у нас запасённого в Хабаровске хлеба, и мы выходили покупать его фунтов 10 или 15 в станицы, но нигде не могли найти, и если бы не выдал его нам капитан парохода, то, вероятно, мы потерпели бы от голоду.
Путешествие по этим местам его высочества августейшего атамана казачьих войск, ныне благополучно царствующего государя императора Николая Александровича оставило здесь свои памятники. Так, в станицах Михайло-Семёновской, Ека-терино-Никольской, Поярковой и других против самих станиц устроены арки на двух столбах с круглым сводом сверху и надписями: «Его императорскому высочеству наследнику цесаревичу Николаю Александровичу». Устроены также лестницы на берегах для входа и выхода государя наследника.
Казаки и казачки Амурской области грубы и не расположены к посторонним, как будто сердясь за что-то на весь свет. Отчего это – не знаю. Или они почти голодны? Капитану нашего парохода в одной из этих станиц пришлось купить рогатую скотину для своих потреб и зарезать. В это время сбежалось несколько женщин с вёдрами и ковшами и не дали резаку хорошенько перехватить горло животному. Как какие кровожадные звери они бросились собирать льющуюся кровь со всем сором, толкая друг друга и чуть не вступая в драку. Одним словом, житьё их незавидное.
В Благовещенск прибыли мы 22 августа в 12 часов дня. Город расположен на довольно прекрасном местоположении: по реке Амуру и при устье реки Зеи, между зелёных рощ разной древесной породы. Много ещё станиц Амура красуются арками, но не деревянными, а каменными, довольно больших размеров, с двойными куполами, на которых прикреплены позолоченные русские гербы. На круглом своде верха с обеих сторон золотыми литерами надпись: «От реки Амура его императорскому высочеству государю наследнику цесаревичу Николаю Александровичу», от Благовещенска же «В память пребывания государя наследника цесаревича Николая Александровича».
Широкий мост со сходом вниз, уже приходящий в ветхость. В самом городе есть хорошие строения, но немного.
В Благовещенске мы пробыли двое суток, ожидая парохода. 24-го числа поместились на почтовый пароход под названием «Граф Игнатьев», который в 8 часов вечера отправился по Амуру вверх. От Благовещенска до станицы Черняевской на расстоянии четырёхсот вёрст ничего особенного мы не замечали, кроме высоких каменистых гор, разукрашенных разноцветным мхом, который вьётся по каждой щели гор, покрытых лесом.
Река Амур по обе стороны имеет совершенно отвесные утёсы, не дающие возможности заглянуть в глубины непроницаемой тайги. Редко-редко встречаются небольшие поляны, заселённые казачьими станицами. Особенно останавливают на себе внимание высокие огнедышащие горы, тянущиеся на протяжении трёх вёрст ниже станции Цигаян. Грунт около них слабопесковатый, свежеобвалившийся от напора реки Амура. На возвышенности, в середине горы, лежит слой приблизительно толщиной в аршин. Учёные объясняют, что это бурый уголь. Он беспрерывно горит, и неизвестно с каких пор.
27-го дошли до станицы Черняевской, где у пристани стояло до семи пароходов. По случаю Черняевского мелководного переката пароходы вынуждены были стоять, вследствие чего тут образовалось какое-то пьяное варварство! Наш пароход примкнул к линии стоящих пароходов.
В этот день китаец, служивший на пароходе поваром, вынес на берег три небольших осетрика для разделки и уборки, и распластал их. Один оказался икряный. Неопытный по этой части человек, китаец не обратил ни малейшего внимания на икру и счёл её за потроха. Он вынул её и выбросил в реку. В этом-то случае мы, уральцы, и показали себя! Моментально мы достали из воды икру и принялись за дело. Первоначально стали вязать из пряжи, которая была при нас, грохотку, чтобы пробить икру. Вокруг нас собралось множество господ: генерал-майор Мелих-Гейказов, ехавший со своим семейством на Кавказ; штатский генерал Кобылин, прокурор иркутской судебной палаты, производивший ревизию судебных учреждений Амурской области и возвращавшийся со своим секретарём в Иркутск; инженер Кнорринг, главный расходчик по русско-китайской железной дороге, ехавший с женою в Петербург; один инженер, подполковник Ющенко, ехавший в город Читу для построек казённых зданий, и томский I гильдии купец Семён Васильевич Литвинов. Они ещё при первой встрече обратили на нас особое внимание, узнав о цели нашего путешествия и о пройденном нами пути, часто входили с нами в разговоры и на этот раз заинтересовались нашей работой.
Мы пробили и промыли икру, посолили, и дали ей несколько времени отстояться, после чего икра наша была как настоящая багренная, белужья. Икры было не менее двух фунтов. Мы оставили себе с четверть фунта, а остальную преподнесли господам. От нас охотно приняли такой неожиданный презент и единогласно осыпали нас своими благодарностями за сметливость, искусство и внимание к высшей власти.
В Черняевской станице прожили мы 10 суток по случаю, как я уже сказал, мелководного Черняевского переката, через который ежедневно пытались пройти пароходы, но не могли. Их собралось здесь до десяти штук. В течение десяти дней мы перетаскивались с парохода на пароход, которые шли на перекат, но получали одно беспокойство. 4 сентября снизу пришёл пароход «Архистратиг Михаил». Он принял меры – разгрузился на 2,2 фута, набрал человек 50 пассажиров и 6-го числа двинулся вперёд. Как на Черняевском перекате, так почти и на каждом встречном, пассажиры сходили на берег, брали в руки канат и с помощью лебёдки тащились вперёд. Таким способом шли мы до Покровской станицы, усиленно работая и идя по накатанным галькою берегам и непроходимыми лесами, отчего почти все ободрались и оборвались. А отказаться от работы было нельзя: пароходный капитан стращал высадкой, несмотря на то что были выплачены деньги. Иначе двигаться вперёд не было возможности. На пути следования были то непроходимая тайга, то высочайшие горы, покрытые сплошным лесом, наполненным хищниками и всяким сбродным народом, где часто случались убийства и грабежи. По станицам же совсем не имелось лошадей, да и на них невозможно было ехать. Всё это на нас наводило страх и ужас. Но раз предпринято такое путешествие – волей-неволей приходилось покориться судьбе и Божией воле.
За эту дорогу привыкли мы к звуку фурштоха (вахтенного на пароходе – Ред.). Как только раздастся на носу парохода его возглас: «Три!» – мы уже готовы. Вслед за этим сверху раздаётся голос капитана: «На шесты, ребята!» – мы стремглав бросаемся к борту, и закипает работа.
Здесь уже начиналась зима. Ежедневно шли то дождь, то снег. Стояли ужасные холода и морозы, вызывавшие лихорадочные болезни. Да нельзя было тому и не быть: мы совсем не имели тёплой одежды, и негде было её приобресть, в станицах ею не торговали, а до Сретенска оставалось ещё 800 вёрст. Тут-то нам и пришлось испытать вполне и холод, и голод, и все нужды!
8-го числа добрались до Абазинской станицы. Здесь ещё остались ветхие признаки бывшей крепости, называвшейся городом Абазиным. О казаках этой местности говорил нам консул в Шанхае, что они живут все в Китае, в Пекине. На наши вопросы, откуда и когда именно зашли сюда эти народы, не имеется ли на этот счёт каких сведений или устных преданий – никто ничего не мог нам сообщить. Рассказали только одно устное предание, что во время разбития города Абазина из числа абазинцев скрылся лишь один священник Зыярянов и взял с собою образ Пресвятые Троицы, с которым и бежал вверх по Амуру и Шилке около тысячи вёрст до жительства Угличи. Там он просил принять его, но ему отказали. Он перешёл на Бушалей и там построил храм во имя Святой Троицы, куда к чудотворному образу и доныне стекается масса поклонников.
11 сентября дошли мы до Покровской станицы, где Амур кончается и разветвляется на две реки – Шилку и Аргунь. В тот же день на том же пароходе мы поплыли по Шилке и из области амурских казаков вступили в пределы области казаков забайкальских, называемой здесь «Семь смертных грехов». Такое странное название местность эта получила оттого, что здесь имеются семь самых трудных переходов и сухопутьем и водою. На сухом пути затрудняют движение величайшие горы, а на воде – очень быстрое течение между узких, скалистых утёсов, так что пароходы должны быть чересчур осторожны.
При приближении к поселению Гербацы встретил нас маленький пароход того же судовладельца «Бурлак», который вручил командиру «Архистратига Михаила» распоряжение судовладельца – сдать часть груза на «Бурлак», остальной же груз сложить под караул, обменяться пассажирами и плыть обратно в Благовещенск, а «Бурлаку» вернуться в Сретенск. Это было исполнено. Мы поплыли уже на «Бурлаке» и были уверены, что мелководье нас теперь не задержит, и мы скоро будем в Сретенске. Но судьба готовила иное. «Бурлак», как видно, был построен при царе Горохе, когда ещё литейных заводов не было, а были одни кованые ножи, коими, вероятно, и строили этот пароход. Отошёл он вёрст на пять, послышался треск, и куда кто полетел по всему пароходу. Колёса отказались работать, и пароход стало сдавать водою на низ. Машинист в каюту помощника, помощник сбежал в кочегарку, пассажиры повалились на палубе, матросы выбежали на нос и корму, и командир парохода подал команду:
– Отдай якорь!
Стали. Значит, нужно ремонтировать. Поспешно принялись за работу. Машинист пьяный, помощник – с похмелья. Топор, которым нужно было обтёсывать кулачьи, американской работы и добыт ещё в 1812 году, когда французы в Москву входили. Топор французам помогал, да со взводом французских солдат к Василисе-старостихе и попал. За эту деятельность его и сослали в Сибирь, да по просьбе Шустова он избавлен от каторги и выдан ему под расписку, чтобы век свой на пароходе служить неточенным. Вот этот-то, видно, топор машинист, ворча, и схватил. Начал тесать кулачьи – то в пол, то в полу, а то поперёк кулака. Попортил только, бросил, принялся за другой. Покамест налаживали да насаживали, прошли сутки. К утру кое-как устроились и пошли дальше. Только отошли верст пять, опять послышалось:
– Стоп! Дай якорь!
– Что такое?
Труба лопнула, и вода не держится. Опять сутки. А тут, глядишь, перекат, который даже очень быстрый пароход и тот не одолевает, очень мелко, не может пройти, нужно выгружать. А кто? Матросов четыре человека только, да и других работ им достаточно. Значит, опять пассажиры принимайся за работу. Однако хотя и с трудом, тащились вперёд. Дойдя до Шилкинского завода, нас совсем отказались везти до Сретенска, и стало наше дело – табак!
Что же делать? Видно, надо искать других средств! Товарищ наш Хохлов пошёл на завод, до которого было вёрст пять, а я, забрав свою походную канцелярию, вышел на вершину крутой горы, покрытой чистым березняком. Устроил себе из поленницы письменный стол, разложил свою канцелярию и стал описывать своё горемычное путешествие. Так сделалось грустно… Вспомнились родина и дорогая семья. Я не мог удержаться, чтобы не выронить сколько-нибудь горячих слёз.
Однако призвал в помощь Творца и утешился тем, что многие путешественники не месяцы, а целые годы обитали на безлюдных островах без куска хлеба. Здесь же, хотя и неприятное назначение имеет Сибирь, мы были голодны не более двух-трёх суток и, главное, были у себя, в России.
Ко мне подошёл товарищ и к нам присоединились купцы: известный уже читателю Литвинов и Хаким Абдуллян Урманчаев. Мы в складчину наняли лодку, поклали багаж, и можно было поместиться самим. Лошадей припрягли к одному концу верёвки сажен пятидесяти, другой конец прикрепили к лодке, и лошади под управлением ямщика потянули нас вверх по Шилке до Сретенской границы.
Это была очень занятная картина нашего нового путешествия. Из пяти человек мы составили свой добровольный флот! Баркас этот был нашим пароходом, две лошади составляли машину, ямщик был машинистом, потому что управлял конями. Из двух седоков-мальчиков один был кочегаром, другой масленщиком, потому что они поили и кормили лошадей. Барышников, как старше всех нас и более опытный, распоряжался, и получил поэтому место командира. Хохлов был назначен боцманом, а я – Максимычев – лоцманом. Купцы же наши, кроме коммерческой части, ни в чём не были сведущи и поэтому им даны были простейшие должности. Первой гильдии купец Литвинов был особым приспособлением к машине – водогоном, и всё время сидел с ковшом в руках и отливал воду. Второй же гильдии купец Урманчаев был назначен вахтенным фурштохом, всё время сидел на носу и замерял глубину воды.
Таким способом шли мы до Сретенска двое суток. Остановки и ночлег приходилось делать не в селениях даже, а где попало. Запасом для продовольствия мы имели несколько картофеля и хлеба. При остановке не было ни старших, ни младших, а все дружно принимались за работу. Кто собирал дрова, кто готовил пищу, кто исправлял замеченные неисправности.
20-го числа дошли мы до жительства Ломы, откуда до Сретенска было всего 25 вёрст. Переночевали. Поутру должность свою передал я боцману, так как нам сообщили, что от Сретенска путешествие наше пойдёт гораздо легче, а сам решил пройтись по сибирским горам пешком и закончить тем своё плачевное путешествие. Я шёл по извилистой тропинке, то вьющейся вокруг вершин, то спускающейся вниз, то поднимающейся кверху, по острой четырёх-угольчатой гальке, чем страшно сбил свои сапоги, на которых образовались сквозные дыры, через которые сочилась сукровица из набитых и полопавшихся кровавых мозолей.
Всё же я мог идти скорее, чем наш добровольный флот, который часто под навесистыми утёсами приходилось тащить самим, без помощи лошадей.
От Покровки до Сретенска встречали мы то же, что и по Амуру: горы, лес и большие стаи перелётных птиц. На пути была речка Усть-Кары, здесь всё ещё есть признаки тюрем, где содержались каторжники, и разрезы, где добывалось ими золото. Местность эта уже считалась дальнею Сибирью.
21-го числа пришли мы в Сретенскую станицу. Первое, что бросилось нам в глаза, – это у самой подошвы горы спешно строящийся вокзал и бегавший вороной жеребец.
В Сретенске по милости господина Литвинова прожили мы четверо суток в доме купца Шустова. В этом доме встретили мы своего земляка-уральца Кирсановской станицы Григория Петрова Рашкова, сосланного за покушение на кражу на 12 лет на каторгу. Отбыв срок наказания, он проживает здесь на воле. Он встретил нас, как родных, и всё время угощал. При отъезде же нашем он сильно взволновался: забилась в жилах природная уральская кровь, хотя за тридцать лет её осталось очень мало. Он не мог сдержаться и, как ребёнок, стал грустно плакать…
Из Сретенска мы выехали 25 сентября и утром 26-го числа были уже в Нерчинске. При звуке колокольчиков ехалось охотно и весело.
С малых лет мы привыкли к коням, но не видели их целое лето, а тут целая тройка, да ещё с колокольчиками! Так и хотелось мчаться безостановочно через горы и всякие препятствия! Мы сказали ямщику, чтобы при спуске с горы он лошадей не сдерживал и не тормозил бы колёс тарантаса, потому что мы не боимся. До Нерчинска ехали так себе, хотя и худенькие были лошадки, но они имелись на каждой станции и подавали их скоро. Но чем далее от Нерчинска, тем пошло всё хуже и хуже. Так приехали мы на станцию Князь Береговая, это было в 8 часов вечера. Спрашиваем писаря:
– Кони есть?
– Нет.
– А когда будут?
– В 12 часов ночи.
Дождавшись полночи, компаньон наш, господин Литвинов, подходит к спящему писарю и начинает его толкать:
– Писарь!.. Эй, писарь!
Писарь, забайкальский молодой казак, впросонках отвечает: «А!» – и засыпает вновь.
– Эй, писарь!
– А?!
– Вставай, вот тебе и «А»!
Писарь встал и, сидя на койке, начал почёсываться.
– Что вам?
– Коней нужно! Разве не знаешь?
Писарь оделся и вышел на улицу, к очередному ямщику. Увидя его, спящего у стены избы под дохой, писарь начал его тревожить:
– Эй, ямщик!
Ямщик молчал.
– Эй, ямщик!
Ямщик голосу не подаёт.
– Мишка!
– А?!
– Запрягай, паря, коней!
– Сейчас.
Писарь уходит и ложится опять, а Мишка, в свою очередь, – ещё крепче.
Прошёл час, коней нет. Литвинов идёт вторично к писарю и начинает снова его тревожить:
– Эй, писарь! Чего же ты спишь? Деньги взяли, а везти – или не хотите?
– Я приказал, барин, запрягают.
– Да ты поди-ка посмотри: запрягают ли?
Писарь лениво оделся снова и вышел на улицу. Ямщик на том же месте и под тою же козлиною дохой преспокойно храпел. Писарь подходит и начинает его пинать.
– А-а-й! Чево ты? Ведь больно! Я нездоров, не поеду!
Писарь отправляется к хозяину. Тот приходит:
– Эй, паря! Чево же ты спишь?
– Я спать хочу!
Хозяин рассмеялся и пошёл запрягать. Прошло сверх указанного времени добрых три часа, когда тройка была подана и нас пригласили садиться.
– А другая где? – задал вопрос Литвинов, и в третий раз растревожил писаря.
Он, недовольный ямщиками, ворча, торопливо зашагал по улице и через час вернулся. С ним пришёл ямщик с тройкой коней в подводах. Литвинов набросился на него с ругательством.
– Эй ты, гуран, впрягай скорей! Чево всю ночь людей беспокоишь!
Забайкалец, не торопясь, привязал к стене пристяжных и начал закладывать коренника. Заложив коренного, он направился к пристяжным и остановился, обратясь к Литвинову:
– А сколько вас барин тут сидит?
– Двое. Да запрягай поскорее, чего растабариваешь!
– Я писарю сказал, что ночью не повезу.
– Как, деньги взял, да не повезёшь?
– Поди-ка, барин, тут буераки какие! Голову, что ли, сломать! Я боюсь…
– Я боюсь! – передразнил его Литвинов. – Мы не боимся, а ты боишься.
– Да кабы вам головы-то почаще ломали, вы боялись бы, а то мало «спускают» вас с яру-то!
– А когда повезёшь, то отпрягай коренника. Да днём-то я сам повезу, не трогаясь с места!
– А за сколько вы, барин, платите?
– Да конечно за тройку.
– Да разве, паря, этот тарантас тройкой довезёшь? Вы за четвёрку заплатите!
– Для меня хоть пятёркой вези, если кони дрянь, – сказал Литвинов. – Однако если захочешь везти, то впрягай и последнюю!
Ямщик потихоньку подошёл к коням и начал закладывать. Покончив с упряжью, отправился к писарю для получки талонов. Получивши – выходит. Не доходя до повозки, ямщик остановился:
– Ну что ж, барин, за четвёртую-то лошадь заплатите, что ли? Тарантас-то ведь чижолай!
– Да где у тебя четвёртая-то лошадь? За что платить-то?
– Да я, барин, и на тройке поеду не хуже четвёрки, только заплати!
– Ну садись, что ли, дьявол такой, заплачу!
Ямщик сел на козла, с ним сел и хворый из-под дохи. Уже рассветало. Мы поехали.
Это происходило почти на каждой станции, до самой Читы. Случалось так: запрягут четвёркой, а на следующую станцию еле-еле дотянут парой!
29 сентября мы приехали в Читу, областной город Забайкальского казачьего войска. Тут прожили мы двое суток, ходя по убогому городу и запасаясь для дороги продовольствием. Не имеется в городе ни хлеба в достаточном количестве, ни мяса, ни рыбы и никаких фруктов. Деревянные постройки разбросаны, как в аулах, – где три, а где и целый десяток домов. Улицы широкие и песчаные, всюду растут сосны. Обширная площадь переполнена двухколёсными арбами, наполненными зерном и мукою – в которой мешочек, в которой полмешка, а где так десяток яиц, за который просят здесь ни много ни мало – полтинник.
Покончив с делами, выехали из Читы 1 октября, на праздник Покрова Пресвятой Богородицы, в два часа дня.
Ночью добрались уже до третьей станции от Читы – Яблочный хребет. Здесь около семи вёрст поднимались мы отлогим подъёмом и три версты были совершенно крутые, идя пешком возле повозок. На самой вершине устроена небольшая часовенка – во внимание ли к этой высоте, или в память какого-либо убитого здесь человека – неизвестно. По сибирским дорогам таких часовенок и крестов устроено очень много. Станете расспрашивать о них ямщика – тот отвечает незнанием.
– Я недавно поступил!
А дума так и подсказывает, что тут покоятся один или двое невинно убитых, бескорыстно пострадавших от рук сибиряков.
Переваливши за Яблочный хребет, поехали почтовой линией. Местность эту заселили уже не забайкальские казаки, а иногородцы – буряты, или «братцки». Инородцы эти ведут совершенно особую жизнь. Они имеют хороших коней и много рогатого скота, хлеба совсем не засевают. Наречие их сходно с наречием уральских калмыков. По религии они последователи Далай-ламы.
4 октября достигли мы города Верхнеудинска, в котором одну ночь переночевали, рассчитались со своим компаньоном, господином Литвиновым, и распростились с ним, может быть, навсегда. Ему нужно было ехать в Кяхту, а мы поехали в Иркутск. Верхнеудинск гораздо красивее Читы. Торгуют по всему городу одни жиды.
Утром 6-го числа мы поехали на станцию Боярская, где собралось множество проезжающих, из которых большая часть ехали по казённой надобности. Ну мы опять было стали, да спасибо начальству! Из Монголии ехали два топографа, снимавшие местность по линии железной дороги, и один полковник – председатель иркутского военного суда. Мы с ними до Боярской ехали целые сутки, так как подружились при первой встрече, как товарищи. Они питали к уральским казакам какое-то особое расположение и узнав, что мы уральцы, разместили с собой и довезли до Мысовой, а то мы прождали бы лошадей целые сутки. От Мысовой мы должны были поместиться на пароходе и переплыть Байкал, около 60 вёрст.
Итак, от Сретенска до озера Байкал особого мы ничего не видели. Только амурские и забайкальские казаки летом по голой земле ездят на санях, а зимой, должно быть, на телегах; да совсем здесь их и не видно.
От Сретенска до Байкала спешно работается железная дорога. Выше станции Тайдаловой (около 800 вёрст до Байкала) Русско-китайская дорога соединяется с Сибирской.
На станции Мысовой прожили мы двое суток потому именно, что пароход «Иаков» пришёл 7-го числа и не мог идти по случаю шторма.
8-го числа на заре, хотя и ветрено было, отплыли, и в 12 часов пере-шли Байкал. Тут, к нашему счастью, по реке Ангаре отходил другой пароход, на который мы и постарались попасть.
На берегу, подле станции, строится ледокол, который и будет ходить от устья Ангары через Байкал. Река, по которой мы шли до Иркутска, вытекает из Байкала и впадает в Енисей.
В 7 часов вечера пришли мы на пристань города Иркутска, взяли извозчика и стали искать своих земляков, зашедших сюда в 1875 -76 годах через новое положение. Они встретили нас радостно, восторгам и ликованию не было конца. Прожили мы у них четверо суток, но мне показалось, что одни сутки.
12 октября в 8 часов вечера мы отправились из Иркутска по железной дороге. Прощаясь с нами, наши сородичи плакали. В их числе многие благодетели мужички-поселенцы Иркутска, все семейные. Дети-мальчуганы неотступно звали своих родителей и просили, хватаясь за полы отцов и матерей:
– Тятяка, мамака, поедемте к бабаке и к дядяке…
Они совсем не знали отцовской родины и уральского края, но этими призываньями вызывали в душе грусть и из глаз слёзы.
Пробил звонок, паровоз подал свисток, и мы в глазах сородичей, кланяясь им, тихо тронулись вперёд. Поезд шёл тихо, потому что дорога ещё новая и часто случаются здесь крупные крушения. Перед отъездом нашим из Иркутска задержали поезд на три часа, потому что только что здесь был случай столкновения двух паровозов. Нам рассказывали также, что месяцем ранее здесь было крушение – у моста реки Оки, куда мы приближались.
– Семь человек оказались убитыми и много переранило, – поведал нам очевидец-рассказчик.
Не успел он этого выговорить, как раздался тревожный свисток. Все в вагонах вскочили, как сумасшедшие, и поезд остановился. Народ бросился было бежать. Ну и что же? Оказалось, была слишком туго привязана сигнальная верёвка. На большом «криуне» она натянулась и дала свисток. Машинист думал, что это дали сигнал верёвкою из вагонов, а в вагонах думали, что это сигнал машиниста, и все перепугались.
До Красноярска ехать было скучно. С нами был один дьякон, Стефан Вознесенский, ехавший с женою и дочерью в Томск, чтобы рукоположиться во священника и в Томске же поступить на службу. В компании с ним ехало двое молодых людей. Этот самый дьякон во время пути от Иркутска до Томска и занимал публику. Он был очень высокого роста и полон, с оплывшим лицом. На первой же станции он уснул и прохрапел до 10 часов 13-го числа. Внимание всех бывших в вагоне привлекла на себя лежавшая на скамейке гигантская фигура отца-дьякона, как будто упавшая откуда и распухшая от солнечного зноя. Храп раздавался ужасный, так что лицо судорожно посинело от натуги, рот был широко открыт. Пассажиры с ужасом глядели на эту картину и рассуждали о дьяконе. Каждый высказывал свой совет, что нужно сделать дьякону, чтобы облегчиться. Некоторые говорили, что ему нужно мало есть, другие – больше работать и есть один хлеб и воду, тем более что духовное лицо.
Но дьякон уже проснулся. Мать-дьяконица ещё на станции купила мясных пирожков и пила чай. Отец-дьякон, не умывшись, взял четверть бутылки водки, выпил, лёг на бок и принялся за пирожки. Наевшись и напившись чаю, засели вчетвером играть в карты. Тут публика стала смотреть иначе: полагали, что скоро кончится, а он, хоть и трудно дышать, но пьёт, ест и начинает играть в карты, да ещё с различными припевами! Как приходят к нему плохие карты – он и говорит:
– Прискорбными есть душа моя.
Когда же карты идут хорошо, он начинает наигрывать:
– Тра-та-та! Тра-та-та!
Проиграется и говорит:
– Что будешь делать-то! Верно, так Богу угодно!
– Да разве тут угодно Богу? – возражает компаньон.
– Вероятно, от скуки ради занимается?
– Да с кем же будет заниматься?  
– А бог Саваоф, Иисус Христос, Матерь Божия, – отвечает дьякон…
– А четвёртый кто?
– А Никола Святитель! Разве не может?
Публике и забавно всё это.
Приходит вечер, и снова за водочку. Мать дьяконица:
– Не пей, Стёпа, ради бога, а то с тобой дурно!
– А помнишь, сколько я прошлый раз выпил? – возражает дьякон. – До чёрта, и то ничего не было!
Ежедневно повторялось одно и то же. На пути к Томску, когда поезд остановился на станции Танская и мы вышли прогуляться, к нам подходит один человек и называет нас уральцами.
– Как знаешь, что мы уральцы? – спросили мы.
– Я сам уралец.
Он признался нам, что он – Круглоозерновской станицы, Донсков, просил поклониться всему войску.
16-го числа на пароходе переправились через реку Енисей и пешком дошли до станции Красноярск. Из Красноярска отправились в час ночи на Челябинск, ехали значительно быстрее. На каждой станции было множество деревенских баб, продававших разную провизию: жареных поросят, гусей, уток, пирожки, пышки, яйца, солёные огурцы и т.п. по самой сходной цене. Тут только и занятие пошло в вагонах, что пьют и едят да высматривают на следующей станции, нет ли чего послаще да подешевле.
В Челябу приехали в 2 часа ночи 20 октября, и ехали отсюда уже совсем быстро. 22-го, на Казанскую, в 11 часов дня доехали до станции Кинель. Тут я простился со своими спутниками, так как им нужно было ехать на Новосергиевск, а мне в Уральск.
Поезд стоял очень мало. Только что успели снести товарищи вещи, пробил уже второй звонок. Они остались на вокзале, а я потащился как какой отделившийся от отца и матери, один с поникшей головой…
Разместился я в почти пустой вагон, где стояла тишина, и задумался. Думы гнали одна другую, одна за другою проходили перед моими глазами разные картины. Мне жаль было моих товарищей, и я бранил себя, почему не поехал с ними, чтобы вместе провести остатки нашего путешествия.
Я очень боялся проезда через волжский мост, который, говорили мне, сделан очень непрочно в сравнении с другими мостами. Мне думалось, что если со мной что случится в этой последней поездке, тогда будут упрекать моих товарищей, зачем бросили меня одного. Однако никто, как Бог, и я положился на волю Божию…
Поезд остановился на вокзале Самары, большого губернского города. Публики на вокзале толпилось очень много, и я смотрел кругом. Нам добавили вагонов, и из Самары ехалось много веселее.
Ночью доехали до Ртищева. Здесь поезд стоял ровно половину суток, и это время мне показалось целою неделей. Ходил я по селу, ходил вокруг села – всё было невесело.
От Ртищева отправились ночью и в 6 часов утра были в Саратове. Здесь тоже объявили мне, что нужно ждать целый день – того не легче! Я очень долго сидел на вокзале. Наконец не вытерпел, взял свой багаж и пешком отправился на пристань. Погода была сырая, по улицам грязь. Идя до пристани, я немного успокоился и не так уже скучал. На пристани я уснул.
Когда пришёл поезд, меня разбудили. Пассажиров начали уже «передавать» на другой берег Волги, куда отправился и я. Переправились. Вагоны уже были поданы и доставили меня в Уральск.
В Уральск я прибыл 25 октября в 12 часов дня на то же самое место, откуда провожали нас наши благодетели. Я рассчитывал, что меня кто-нибудь будет встречать, но никого не было. Я взял свой багажишко и отправился на прежнюю свою квартиру.
Прихожу – и там меня никто не встретил. Утром вышел на базар – и там никто не встретил меня. Прошёл по городу из конца в конец и не нашел никого…
Взял я себе извозчика и направился домой. Доехав до Гниловского посёлка, я встретил своих родных, которые ждали меня с нетерпением. Меня встретили с радостными слезами и восторгом, и 27-го числа я был в родительском дому, где более всех ожидали меня и часто вспоминали обо мне, где пролили обо мне много слёз и более всех стояли перед Творцом с тёплой за меня молитвой.

Газета «Уральский листок»
(1898 г. № 97-102, 1899 г.
№ 1-3, 5-7, 9)

Публикация подготовлена Н.М. Щербановым, иллюстрации представлены
В.М. Капустиной и В.Г. Семёновым.

Прочитано 1321 раз
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены