Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Господь сподобил…

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Пятница, 03 Август 2012 08:32

Господь сподобил…

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

В оренбургском книжном издательстве «ДиМур» в конце 2008 года должна была выйти в свет книга Константина Артемьева «Последний приют атамана Дутова» (вышла в 2009-м) – своеобразный отчёт о путешествии в китайскую провинцию СУАР (Синьцзян-Уйгурский автономный район) в поисках места захоронения последнего атамана Оренбургского казачьего войска Александра Дутова. А также – его собственная точка зрения на события, происходившие в Оренбуржье в 1917-1918 годах, предварившие гражданскую войну в нашем крае.
Мы публикуем сокращённый, журнальный вариант этой книги, написанной в форме путевого дневника.

От автора:

ПРАВДА, ПОЛУПРАВДА, ИСТОРИЯ...

О том, когда и как в Оренбуржье реально началась гражданская война, я узнал не так давно от старой казачки из Нижней Павловки. Старушке тогда уже было под девяносто, но она прекрасно запомнила, как горела её деревня.
– Ну как же, помню революцию, – кивала головой бабушка Лёса. – Весной восемнадцатого...
– Наверное, осенью семнадцатого? – осторожно поправил я.
– Ну, у вас в городе, может, и осенью, – обиделась старушка. – А у нас в Павловке весной. Мне тогда в июне четыре года сравнялось, а в апреле они наш дом-то и сожгли.
– Кто они?
– Да красные, кто ж ещё-то? Свои б не стали жечь. А эти шли по дороге и по пути в окна бомбы бросали зажигательные.
– Зачем?
– А я знаю? Мы ж казаки, а они – из города. У них пушки, пулемёты. Отец нас спрятал, а сам дом потушить не смог. Из бочки воду ведром носил. Разве так потушишь?.. Вот и остались от хозяйства только хлев да конь под седлом. Мать с нами он отвёз в землянку на бахчи, мы обычно там летом жили. А сам на коня, да – к Дутову. А у кого не пожгли дома, те и в красные подались, и в белые. Кто куда. Отец сгинул где-то под Челябинском в тифозном бараке. После однополчанин вернулся, к нам приходил, рассказывал матери.
Поначалу история сгоревшей Нижней Павловки показалась мне полным абсурдом. Для чего красным понадобилось ни с того ни с сего забрасывать стоящие здесь у дороги казачьи дома зажигательными бомбами? Однако, наведя справки, я узнал о красных превентивных ударах по казачьим станицам, проведённых в апреле 1918-го после гибели отряда губернского комиссара Цвиллинга и казачьего налёта на Оренбург. В том числе и по Нижней Павловке. В рамках как бы актов возмездия. Но Цвиллинг-то погиб в станице Изобильной, комиссаров и матросов в Оренбурге резали форштадтские и нежинские казаки. При чём тут тихая и спокойная Нижняя Павловка? Её-то за что жечь?.. Видимо, чтоб другим неповадно было…
Не буду утверждать, что все советские историки обманывали школяров. В восьмидесятые годы прошлого века нас учили, скорее, полуправде. Преподавание истории КПСС обычно ограничивалось рассказами о «белом терроре» и его «красных жертвах».
Ещё в детстве меня потрясла мемориальная доска на невзрачном доме по улице Ленинской. Она была посвящена семьям красноармейцев, порубленных белоказаками 4 апреля 1918 года. Кто-то из взрослых рассказывал мне, школьнику, как давным-давно видел в нашем краеведческом музее страшную картину, написанную оренбургским художником Паниным, на которой изображалась та рубка женщин и детей. Сколько же их тогда погибло: десяток, два, три?
Однако в книге воспоминаний участников гражданской войны в Оренбуржье, изданной в 1939 году Чкаловским книжным издательством, я прочитал о шести убитых женщинах и детях из числа 129 погибших. А в очерках истории ВКП(б) в письме Центрального комитета партии оренбургским большевикам с соболезнованиями по поводу погибших красногвардейцев возникли новые цифры. Судя по ним, получалось, что из 130 бойцов, зарубленных 4 апреля, под казачью шашку попали в том числе только две женщины и один ребёнок – пятилетняя девочка. По крайней мере, так в апреле 1918 года были проинформированы сотрудники центрального аппарата власти Советской России. Женщины, вероятно, приехали навестить мужей и находились в казармах вместе со спящими красногвардейцами. И, вероятно, просто попали в общей неразберихе под слепой сабельный удар.
Конечно, и эти жертвы не могут быть оправданы с точки зрения нормального человека. Но ведь до сих пор никто из историков так и не удосужился выяснить, что довело оренбургских казаков до такой степени бешенства, при которой уже ни женщины, ни дети в расчёт не принимались.
Почему-то до недавних пор упрямо умалчивались и обстоятельства гибели 2 апреля 1918 года оренбургского губернского комиссара 27-летнего Самуила Цвиллинга. Тем более никому в голову не приходило вспомнить, что творили красные в Оренбурге в течение двух месяцев после прихода Цвиллинга и Коростелёва к власти в январе 1918 года. А, может, советские историки просто скрывали от нас невыгодную для себя половину исторической правды? А мы до сих пор учим своих детей по их субъективным учебникам, переизданным уже в девяностые годы двадцатого века. Учебникам, которым так трудно верить.
Я не историк. И не сожалею об этом. В ходе своих многочисленных журналистских расследований я привык действовать по системе Станиславского: проживать в предлагаемых обстоятельствах, предварительно досконально изучив все возможные и невозможные документы и версии. Ведь если собрать и систематизировать информацию из разных, противоречащих друг другу источников, а потом ещё и побывать на месте происходивших событий, тогда прошлое вдруг открывается перед твоим мысленным взором ясно и чётко. Главное при этом думать и действовать рационально, исходя из простейшей логики жизни. Тогда всё становится понятно.
Мой друг и коллега назвал эту выработанную мною систему «принципом сермяжной правды», предостерегая при этом от эмоций, во власти которых в этом случае можно оказаться. Наверное, можно. Тут приходится предупредить читателей, что какими бы источниками информации я ни пользовался, в результате всё-таки излагаю свою собственную версию происходивших событий. Где-то могу и ошибиться. И всё же, на мой взгляд, такой подход лучше исторической полуправды, честнее, что ли...
Попробовав посмотреть с этих позиций непредвзято и объективно на начало гражданской войны в богатой и сытой Оренбургской губернии, я пришёл к странным и неоднозначным выводам. Выводы подкреплялись архивными документами, научной литературой советской поры и книгами оренбургских эмигрантов, изданными в Харбине и Париже. Но вот что удивительно, – мне удалось доказать самому себе, что к развязыванию гражданской войны в нашем крае оказывался практически непричастен атаман Оренбургского казачьего войска Александр Дутов. А ведь его именем в советское время было принято детей пугать.
Вообще, фигура атамана Дутова оказалась яркой и необычной. Взлёт до уровня Генштаба и резкий уход в тихое преподавание провинциальным кадетам. Постоянное профессиональное самосовершенствование. Участие в боевых действиях на японском и германском фронтах. Большая семья и… походная жена. Карьерный рост за один год от простого командира полка до войскового атамана и уполномоченного в ранге министра Временного правительства. Победы и поражения в гражданской войне, отступление в Китай, гибель при загадочных обстоятельствах...
Всё это требовало понимания и осмысления.
А после этого сам собой возникал вопрос, где похоронен последний атаман Оренбургского казачьего войска? Для ответа на него стоило отправиться в неблизкое путешествие.


Век ХХI:

ПО КУЛЬДЖИНСКОЙ ДОРОГЕ
Август 2007 года, Алма-Ата (Казахстан) – Кульджа (КНР)

Автобус на Урумчи уходил в полночь от привокзальной площади Алма-Аты. Площадь была абсолютно пустынна, если не считать двух моих алма-атинских коллег, провожавших оренбургского путешественника в соседний Китай.
– Смотри, местным не проговорись, зачем приехал, – инструктировали они. – Пытайся русских отыскать. Должны помочь. А главное, смотри, дальше Хоргоса на этом автобусе не умотай. Хотя, кто тебя дальше границы повезёт за твои двадцать долларов? Ни перед кем не раскланивайся и улыбаться старайся пореже. Китайцы ценят уверенных в себе, высокомерных, серьёзных. Обязательно торгуйся, цену сбивай вполовину. И не удивляйся тому, что увидишь, в автобусе, например. Он ведь тоже – китайский.
Не удивляться было сложно. Вместо привычных кресел в обыкновенном междугороднем автобусе располагались двухъярусные нары с высокими стенками. Каждый пассажир должен был ехать, лёжа в своей ячейке, напоминавшей то ли металлическую люльку, то ли цинковый гроб. Сходство с последним дополняло то обстоятельство, что ехать следовало ногами вперёд. А ступни приходилось прятать в выемку, уходившую под голову переднего соседа.
– Кто ж так ездит?!
– Наши казахстанские челноки, – улыбнулась старшая по группе. – Ничего, россиянин, за ночь выспишься, а утром уже на границе будем. Давай паспорт, вместе с нами пройдёшь без проблем. У тебя, кстати, нет медицинской книжки? Ну, и хорошо, на границе купишь казахстанскую. Она всё равно одноразовая. Китайцы их после проверки сразу же выбрасывают.
Стараясь больше не задавать наводящих вопросов своим словоохотливым соседкам (автобус был заполнен по большей части женщинами), я забрался в верхнюю ячейку и в скрюченном состоянии забылся тревожным сном на мягком китайском матрасе.

* * *

– В Урумчи?
Я утвердительно кивнул.
– Цель приезда?
– Бизнес, – уловив удивлённо-недоверчивый взгляд китайского пограничника, который только что выяснил, что у меня при себе всего-то триста долларов, я попытался выровнять ситуацию. – Точнее – туризм. Ну, и прикупить кой-чего…
Раскосый парень в зелёной форме грустно взглянул на «руссо туристо» и шлёпнул печатью. Хорошо, что не стал разбираться со странным челноком, едущим из Казахстана в Китай с российским паспортом, да ещё и денег при себе не имеющим. Мои казахстанские соседки торговались с погранцами по поводу декларирования пяти-семи тысяч долларов. Декларации вообще начинались только с трёх тысяч. А как мне ещё объяснить цель своего приезда в Китайскую Народную Республику? Итак пришлось простоять лишнего у стойки таможенного контроля, пока «зелёные фуражки» выясняли, почему их приборы высвечивали в моём российском загранпаспорте лишние знаки. Оказалось, паспорт новый, а приборы старые. Ладно, хоть нашлись ещё два таких же, как я, бедолаги из России среди сотен казахстанцев, штурмовавших погранпост.
Автобус из Алма-Аты, который довёз меня до приграничного городка Хоргос, тем временем ушёл на Урумчи. Но эта столица Синьцзян-Уйгурского автономного района была интересна настоящим челнокам, везущим доллары на урумчинский рынок, где закупалось всё, от шмоток до дешёвого пива. Мой же путь уходил от трассы вправо на Шуйдин и Кульджу. Знать бы только, как туда добраться, не понимая ни слова по-китайски? Турист-авантюрист... К счастью, следующий автобус из Казахстана подкинул меня до местного автовокзала.
На междугороднем автовокзале Хоргоса русским языком владел лишь меняла. Он знал единственную фразу – «Хороший курс» – и числительные, да и то не все. Пришлось обменять у него десять долларов, чтобы стать его лучшим другом, которого надо довезти до Кульджи. Похоже, именно так он договорился обо мне с водителем кульджинской маршрутки. И за двадцать юаней отправил в нужном направлении.
В объёмистом маршрутном автобусе традиционно были заняты все возможные места, даже приставные в проходах, блокирующие выходы. Так что в случае ДТП выбраться оттуда не представлялось возможным никому, кроме самого водителя. А летел он шустрее наших газелистов. Китайцы, уйгуры и дунгане с восточным смирением ожидали конца пути. А я, сидя на привилегированном месте у окна, жадно всматривался в проносящиеся мимо поля, персиковые сады и шеренги пирамидальных тополей с голыми стволами, больше напоминающими бамбук.
Почти девяносто лет назад по этой же самой дороге, мимо китайских полей и рощиц, от границы СССР по направлению в Шуйдин, называемый тогда на уйгурский манер Суйдуном, скакали чекисты-ликвидаторы, посланные по заданию Дзержинского – ни больше ни меньше – за головой атамана Дутова.


Век ХХ:

ГОЛОВА АТАМАНА
Февраль 1921 года, Суйдун (Китай)

Вьюжным февральским вечером 1921 года у штаба атамана Дутова, расположенного в китайском городе Суйдуне в сорока километрах от советской границы, появились два всадника. Один, Насыр Ушурбакиев, остался с лошадьми у часового, другой, Махмуд Ходжамьяров, прорвался в приёмную, чтоб лично передать атаману какой-то особо важный пакет от начальника Жаркентской милиции Касымхана Чанышева. С ним Дутов поддерживал тайную связь, считая его своим человеком во вражеском стане. Чанышев с 1918 года, по сути, был полевым командиром басмаческого формирования, перешедшего потом на сторону красных. Отличался он тем, что в своё время грабил белых, уходящих за кордон. Имел богатых родственников в китайской Кульдже, любил золото. Для ушедшего в Китай атамана он был ценным осведомителем. Дутов и предположить не мог, что имеет дело с двойным агентом. Что именно Чанышев по заданию Петерса и Дзержинского станет организатором операции по его устранению. Но Восток, как говорится, – дело тонкое.
Атаман к тому времени вместе со второй женой и маленькой дочкой жил в отстроенных казаками казармах за полкилометра от суйдунской крепости, куда русских, не расставшихся в чужой стране ни с оружием, ни с амуницией, местные власти пустить побоялись. В торце казармы у него был отдельный кабинет, рядом – небольшая комната для семьи.
Александр Ильич вскрыл печать, когда посланец вдруг выхватил наган. Молодой ординарец Лопатин успел заслонить собой Дутова, за что и получил первую пулю. Вторая слегка задела голову атамана. Третья, попав ему в руку, срикошетила в живот. Она и стала смертельной.
Убийца выскочил в окно. Его напарник, услышав выстрелы, ударил ножом часового, казака Маслова, подал коня и вместе с товарищем скрылся в буране. Поднятые по тревоге казаки перекрыли все дороги, ведущие из Суйдуна к границе, но чекисты-ликвидаторы словно испарились.
Как им удалось провести казаков Дутова, прошедших огонь и воду? Восточные киллеры оказались не только коварными, но и хитрыми. Они ушли не в сторону советско-китайской границы, а в противоположном направлении, в Кульджу, ещё на пятьдесят километров в глубь Китая. И там несколько дней отсиживались в доме богатых кульджинских купцов, родственников Чанышева.
Через три дня после убийства в Суйдуне на маленьком русском кладбище у реки Доржинки прошли похороны последнего атамана Оренбургского казачьего войска, его ординарца и часового. Когда страсти улеглись, у могил ночью, таясь, появились три фигуры.
Проезжавший утром мимо кладбища в Дорже старик-уйгур заметил, что свежая могила русского генерала почему-то разрыта. Вызванные им из казарм казаки откинули крышку гроба и обнаружили тело своего атамана обезглавленным.
Чекисты тем временем уже пересекли границу Китая, торопясь в советский город Жаркент. В грязном холщовом мешке они везли главное доказательство удачно проведённой операции – голову атамана Дутова.
Всех троих за это поощрили. Руководитель ликвидации Касымхан Чанышев, к примеру, был награждён золотыми часами с цепью, личным трехлинейным карабином, а главное – мандатом, подписанным лично заместителем Дзержинского – Петерсом. Мандат давал Чанышеву широчайшие полномочия.
Дзержинский с Петерсом своего добились. Атамана Дутова так никто и не смог заменить в белом движении от Семиречья до южной Сибири. Оренбургские казаки стали уходить из Суйдуна в Кульджу и Харбин. Их потомков сейчас можно встретить по всему миру: в Австралии и Канаде, в Китае и Южной Америке. Практически все они хранят предания об умном, порядочном и справедливом атамане Оренбургского казачьего войска Александре Ильиче Дутове. Вот только никто почему-то до сих пор не знает, где находится его могила.


Век ХХI:

КИТАЙСКИЙ БЫ ВЫУЧИЛ.
ТОЛЬКО – ЗА ЧТО?..
Август 2007 года, Кульджа (КНР)

Тяжко русскому в Китае, если он не знает местных языков, – китайского, уйгурского или казахского. Ну, на худой конец – английского. Меня упорно не понимали окружающие. Со служащими отелей, банков и магазинов ещё можно было общаться при помощи калькулятора, все остальные только вежливо улыбались.
Шофёр автобуса, доставивший меня в Кульджу, после длительной жестикуляции всё-таки понял, что нужна гостиница. Привокзальная иностранцев не принимала принципиально. А у водителя не было времени нянчиться с непонятным русским. Нет, конечно, я пытался читать китайские фразы, написанные русскими буквами по привезённому из Оренбурга разговорнику, но местные шарахались от такой замысловатой речи. Оказывается, в их языке главное не слово, а – интонация…
Водила прибежал к своему автобусу, из которого я и не собирался вылезать, с двумя молодыми китайцами. Крепкие парни весело улыбались, потирая кулаки. Что бы это значило? Местный рэкет? Или просто побьют? При помощи всех возможных жестов уже немолодой, серьёзный и опытный водитель маршрутки попытался мне втолковать, что у него нет времени, надо ехать обратно в Хоргос. А мне помогут эти двое. Вот их микромашина. Я помещусь на заднем сиденье. И – в гостиницу!
Автомобиль слегка напоминал «фольксваген-гольф» тридцатилетней давности, только с четырьмя дверцами и продавленными почти до асфальта сиденьями. Ну, как говорится, на безрыбье… Поехали, ребята, по местным кульджинским отелям!
Хорошая гостиница была в принципе не так уж и далеко от автовокзала. Китаец всё время болтал по телефону. Потом в чём-то пытался убедить меня. Похоже, торговался по цене на свою услугу. Ну, это проще: я же по-китайски вообще не понимаю. Какие деньги, братишка? Вот у меня тут пять юаней завалялось. Хватит?
Китаец в ужасе замахал руками, вытащил калькулятор и показал мне на нем цифру пятнадцать. Ах, пятнадцать юаней! Китаец опять что-то завопил, доказывая свою правоту. И активно мотал головой, повторяя единственно понятное мне слово – «доллар». А не слишком ли шикарно? За что, интересно, больше сотни юаней отдавать? За то, что к гостинице подвезли? Меня вот из Хоргоса до Кульджи маршрутка за двадцать юаней подбросила. А тебе здесь сотню платить?! Ну, в крайнем, если не договоримся, так и быть, десять долларов и пять юаней…
Парень устал вопить и жестикулировать. Он в очередной раз набрал номер на своём мобильном и просветлел. И мне трубку отдал.
– Здрась-сиси… – промурлыкала трубка непонятным голосом. – Я могу вас переводить. Меня просить… Вам нужен гостиница?
– Конечно! – я искренне обрадовался первым русским словам даже с жутким китайским акцентом. – Только скажи, друг, сколько здесь номер стоит. Дорогой, наверное?
– Передайте трубка…
Мой сопровождающий счастливо завопил что-то неизвестному переводчику. Потом отдал мобильник мне.
– Три, три… – заикала трубка, – три…цать йен.
– Тридцать? – удивился я местной дешевизне. – Нормально. Это в сутки или как?
– Сутка, сутка, – обрадовалась трубка. И добавила: – Три по сто.
– Триста, что ли? – вскричал я, вспомнив инструкцию своих казахстанских коллег, и пошёл в наступление. – Это ж сорок долларов за ночь! Больше тыщи рублей! Да откуда здесь такие цены?!
Перепуганный парень-китаец выхватил у меня мобильник, пытаясь понять, отчего так возмущается приезжий. И ещё с минуту что-то объяснял переводчику. Со мной трубка общалась уже извиняющимся тоном.
– Нет, извините, не три по сто, а половина: один по сто и один пес-се-сят. А ес-сё столько – гарантия. Ну, вот, вес-си, кровать, телефон… Гарантия. Потом назад отдавать…
– А-а!.. В залог, что ли, надо сто пятьдесят оставить?
– Залог, залог, – опять обрадовалась трубка.
– Этим-то ребятам сколько платить?
– Они сами сисяс говорить. Они сказать, недорого. Сказать, вы не знать по-китайски. Они вам помогать… Они недорого…
– Ладно, разберёмся.
Я отдал телефон парню и не терпящим возражения тоном произнёс:
– Пойдём-ка сперва в гостиницу устроимся, а уж потом рассчитаемся, помощнички.
В гостинице доллары не принимали. Парни взвыли, хлопнули себя по лбу и свозили меня в ближайший офис «Бэнк оф Чайна». Там мне удалось втолковать клеркам, что юани нужны мелкими купюрами, чтоб можно было ещё поторговаться с парнями. А те в холле гостиницы убеждали служащих, что мне нужен отдельный люкс за сто пятьдесят юаней в сутки. Насколько я понял, такие номера стоили здесь по двести, но для меня нашёлся один за сто пятьдесят над кухней ресторана. А какая, собственно, разница, если в номере есть кондиционер?
Все бы ничего, но эти косые улыбчивые ребята совершенно не знали нашего, такого простого и понятного, русского языка. И, похоже, даже не желали его учить! Вот как бы им объяснить, к примеру, что мне нужна русская школа?
Пока китайцы спорили с портье, я обратил внимание на стоящего рядом старика, который что-то втолковывал то ли по-уйгурски, то ли по-казахски своему молодому спутнику. На стойке рядом с ним лежал паспорт Республики Казахстан.
– Извините, вы не говорите по-русски?
Старик удивлённо округлил глаза и горделиво произнёс:
– Говорю. Как же? Я ведь в Ленинграде учился!
Выслушивать его биографию мне было некогда.
– Вы не могли бы перевести этим ребятам, что мне нужно найти в Кульдже русскую школу. Ну, школу, где преподают на русском языке…
– Я понял, – величественно остановил меня старик. – Проблема в другом: я не говорю по-китайски. Погодите-ка.
И он обратился к своему молодому спутнику на родном казахском языке. Тот усиленно закивал и что-то стал объяснять китайцам. Те – ему. Он – опять старику. Аксакал с важностью обернулся ко мне:
– Мой друг знает только уйгурский, казахский и китайский. Я буду переводить ему с русского. Эти молодые люди поняли, что вам нужно, и спрашивают, когда вас туда везти: сейчас или завтра?
Я взглянул на часы, было полпятого.
– Сейчас поздно, наверное: лето, каникулы…
– Ну и что, – возразил старик. – На каникулах обычно занимаются взрослые. За плату, конечно. И преподаватели должны быть. Я вам советую не откладывать до завтра. Езжайте с ними сейчас. А завтра в случае чего уже будете знать, где это находится. И им уже платить больше не придётся. А вещи можете оставить пока за стойкой. Ну, как, переводить?
Где наша не пропадала! Через пять минут мы уже мчались на дребезжащей машине по широкой и свободной главной улице Кульджи.
Но и это не было концом моим приключениям. Вместо русской школы парни привезли меня к Илийскому областному педагогическому университету. Неужели здесь можно найти кого-то, кто хотя бы понимал по-русски? Охранник показал нам на ближайший корпус. Первый этаж, второй, третий.
В отличие от раскалённой улицы здесь было прохладно, пахло свежей краской. Наверное, той самой, синей, которой до половины были выкрашены стены. А полы – коричневые. Ну, точно, как в наших сельских школах. Из открытой двери ближайшей аудитории донёсся нестройный хор десятка голосов:
– При-бе-жа-ли в из-бу де-ти…
Мои китайцы не стали дослушивать Пушкина, а нахально ввалились в открытую дверь. Хор замолк, и через полминуты из аудитории вышла симпатичная черноволосая женщина с удивлённо распахнутым взглядом.
– Вы из России?
– Да.
– Из Барнаула?
– Нет, из Оренбурга. Это на Южном Урале. Я ищу в Кульдже русскую школу или хотя бы её директора Николая Лунёва. Не знаете его?
– О Лунёве слышала. А вот школа, кажется, закрылась. У нас уже года два не учатся её выпускники.
– Но, может быть, у вас найдётся его домашний адрес или телефон? Он ведь, кажется, руководит здешней русской общиной. Извините, как вас зовут?
– Мария. Я не знаю русскую общину. Я – уйгурка. Я только преподаю здесь. Как здорово, что можно поговорить с русским из России! Вы не преподаватель?
– Нет, журналист. В командировке. Ищу здесь русских и совсем не знаю ни китайского, ни уйгурского.
– Хорошо, я помогу вам. Запишите мой телефон, позвоните сегодня вечером. Я отыщу Лунёва. Извините, у меня сейчас урок. Вы бы зашли ещё к нам завтра или послезавтра. У нас очень редко бывают русские из России. А что вы здесь хотите найти?

* * *

В самом деле, что я хотел найти, пустившись в авантюру за тридевять земель от родного города? Об этом я вновь и вновь спрашивал себя, устраиваясь в гостиницу, отмокая под душем, прогуливаясь по ночной Кульдже, отдыхающей от дневной жары.
Я боялся есть незнакомую пищу в ночных ресторанчиках, возникающих после заката под открытым небом прямо на тротуарах. Она была острой, резкой, непонятной. Я не мог общаться с продавцами, которые по-своему расспрашивали, какой товар мне нужен. Их языки мне были неизвестны. Я знал в этом городе единственного русского, да и то из-за его интервью, найденном мною в одном из интернет-изданий. На что я мог рассчитывать?
Пожалуй, только на помощь Господа Бога, да на странную цепь мистических совпадений. Мистика была даже в дне моего появления в Китае. Ведь день, когда я пересекал казахско-китайскую границу, проезжал мимо города Шуйдина, где погиб Дутов, был особенным. Это было шестое августа, день рождения последнего атамана Оренбургского казачьего войска.
Пора было и признаться самому себе, что главной моей целью с недавних пор стало желание реабилитировать Дутова, русского патриота, военного инженера, потомственного казака, прошедшего путь от юнкера до войскового атамана. Повоевавшего и с японцами, и с немцами. И изо всех сил сопротивлявшегося стремлению революционных «беспредельщиков» развязать в спокойном и благополучном Оренбуржье гражданскую войну.
Красные пушки били и по Кремлю, и по дворцам в Петрограде, в Ярославле уничтожили все церкви на набережной. А Оренбург за годы гражданской войны так и не был разрушен. Дутов вывел свой казачий полк, когда получил от Блюхера с Кобозевым ультиматум, предупреждавший о возможном уничтожении города дальнобойной артиллерией красного бронепоезда. И город был спасён.
Да, Дутов воевал на фронтах гражданской войны. Но, как солдат и офицер, не нарушивший присяги. За что же его всё советское время нам преподносили, как кровавого злодея? За то, что отбивал атаки пришлых челябинских и екатеринбургских рабочих, балтийских матросов, самарских комиссаров? Что все они потеряли в наших оренбургских степях, где никому и в голову не приходила мысль бунтовать против веры, царя и Отечества?


Век ХХ:

БОРЬБА ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ
Ноябрь 1917 года,
Оренбургская губерния
(Россия)

Профессиональный экспроприатор Самуил Цвиллинг

Не соглашусь с теми историками, кто считает оренбургского комиссара Самуила Моисеевича Цвиллинга героем и жертвой революции. Изучив его биографию, я не увидел в ней ни подвига, ни жертвенности. Самуил был великолепным трибуном, но, судя по результатам боевых действий, не умел воевать. Не имел и рабоче-крестьянского происхождения. А всё его образование ограничивалось хедером, начальной еврейской школой.
К тому же постоянно не ладил с законом. Дважды побывал за решёткой: выпускали по малолетству. А после совершеннолетия получил солидный срок за вооружённое разбойное нападение – с братом Борей взяли на гоп-стоп богатую томскую аптеку Ковнацкого.
В 1917 году, симулируя простуду в челябинском лазарете, чтоб не быть отправленным на фронт, он встретил Февральскую революцию и тут же возглавил штурм уголовной тюрьмы. Баллотировался в депутаты, сумел пробиться в руководство. Став председателем Челябинского горсовета, Цвиллинг развил бурную деятельность и уже в сентябре был командирован из вечно недовольного уездного Челябинска в благополучный губернский Оренбург, чтобы взять Оренбургский горсовет под большевистский контроль.
И 14 ноября 1917 года на заседании Оренбургского совета Цвиллинг провозгласил Военно-революционный комитет под своим руководством. Был издан приказ № 1 о переходе власти в городе в его руки и назначении комиссаров в воинские части. «Откосивший» от фронта младший унтер-офицер Цвиллинг потребовал безоговорочного подчинения от атамана Оренбургского казачьего войска фронтовика полковника Дутова.

Александр Дутов: две войны, четыре образования

В ноябре 1917-го Александру Ильичу Дутову было 38 лет. К тому времени он уже прошёл две войны: японскую и германскую, получил ранение. Командовал Оренбургским казачьим полком. В марте 1917-го был направлен от полка в Петроград на съезд казачества, где был избран председателем Временного совета Союза казачьих войск России. Присягнул на верность Временному правительству.
Кадровый офицер в нескольких поколениях, Дутов был сыном генерал-майора и внуком войскового старшины Оренбургского казачьего войска. Имел блестящее образование и солидный фронтовой опыт, приобретённый в двух войнах.
Дутов окончил Неплюевский кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище. После чего служил в Первом оренбургском казачьем полку в Харькове, где заведовал конно-сапёрной командой, выполняя при этом обязанности полкового библиотекаря и члена офицерского общества заёмного капитала. Будущий атаман окончил также сапёрную офицерскую школу, прослушал в Технологическом институте курс лекций по электротехнике и изучил телеграфное дело таким образом, что мог работать телеграфистом. Продолжая служить в Харькове, Дутов экстерном сдал экзамены за весь курс Николаевского инженерного училища. В 1904 году стал слушателем Академии Генерального штаба. Но окончил её уже по возвращении с русско-японской войны.
В Оренбург Дутов вернулся 26 октября 1917 года и, получив по телеграфу известие о государственном перевороте, на следующий день издал приказ по войску: «В Петрограде выступили большевики и пытаются захватить власть, таковые же выступления имеют место и в других городах. Войсковое правительство впредь до восстановления власти Временного правительства и телеграфной связи с 20 часов 26-го сего октября приняло на себя всю полноту исполнительной государственной власти в войске».
Дутов настоял на создании комитета спасения Родины и революции, в который вошли представители всех партий за исключением большевиков и кадетов. 8 ноября комитет назначил атамана начальником вооружённых сил края, официально подтвердив его реальную власть. По приказу Дутова Самуил Цвиллинг и ещё три десятка большевиков были арестованы прямо в здании Караван-сарая, где проходило заседание военно-революционного комитета. Одних направили в СИЗО, других – под домашний арест в казачьи станицы.

* * *
Но вскоре в шахматной партии за власть в Оренбуржье ход перейдёт к Цвиллингу…


Век ХХI:

В ГОСТИ – НА ПОГОСТЕ
Август 2007 года, Кульджа (КНР)

Дозвониться до Марии, обещавшей мне найти координаты директора Кульджинской русской школы Николая Лунёва, я попытался в тот же вечер. Но ни её домашний телефон, ни мобильный не были доступны. Гостиничный телефон просто сбрасывал номера.
Пришлось добираться до центрального офиса, который располагался в другом корпусе, и долго объяснять портье, что мне нужно. Но китаянка лишь заученно улыбалась в ответ.
Утренним будильником для всех постояльцев оказался мощный пылесос, которым приводились в порядок коридорные ковры, ну и одновременно давался сигнал идти трудиться.
Вооружившись разговорником, я попытался объяснить горничной, что неплохо бы здесь раздобыть утюг. И тут мой китайский наконец был понят! Обслуживающий персонал с уважением отнёсся к иностранцу, самостоятельно гладящему свои рубашки. На то и был расчёт. Мне соорудили в номере рабочее место и даже попытались помочь. Но утюг отобрать не сумели. Да и зачем, собственно, помогать гладиться, вот лучше бы телефон наладили, а то ведь уже сутки не работает…
Горничная подула в безжизненную трубку и кинулась по коридору за мастером. Тот притащил другой аппарат и предложил мне сделать контрольный звонок.
Мобильный Марии ответил сразу. Она опять приглашала в гости и диктовала телефон Николая Лунёва. Неужели я всё-таки найду этого человека?
Познакомиться с Николаем мне захотелось после того как из одной интернетной публикации я узнал, что в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая есть город Кульджа, а в нём – русская школа, где преподавание до сих пор ведётся на родном языке. Единственная школа в миллиардном Китае! А её сорокалетний директор Николай Лунёв, кроме того, по русской квоте является депутатом Всенародного китайского собрания. Разве может он не помочь соотечественнику! Я был счастлив, заполучив его телефонный номер.
– Николай Иванович?
– Да, слушаю вас.
– Я журналист из России, из города Оренбурга. Много слышал о здешней русской школе, о потомках оренбургских казаков, ушедших вместе с атаманом Дутовым. И очень хотел бы встретиться с вами… Можно прямо сейчас?
– Пожалуйста, – спокойно произнёс Лунёв. – Приезжайте к нам на русское кладбище.
– Куда?!..
– На русское кладбище, – голос Лунёва в трубке нисколько не изменился, вероятно, потусторонний мир для него сейчас представлял собою лишь сугубо географическое понятие. – Скажете таксисту – Ли Гуан Джи. Тут мы и живём.
Удивительно, но факт: маленькая русская диаспора Кульджи прочно ассоциировалась у местных жителей со скромным русским кладбищем.
На самом деле это самая обыкновенная городская улица в центре Кульджи, застроенная частными домами. В их ряду ничем не выделяются ворота, кстати, очень похожие своей полукруглой каменной кладкой на десятки таких же в старом центре Оренбурга. Над воротами – небольшой православный крест. За воротами – маленький дворик, кругом строения. Где же кладбище? Да вот оно: вместо заднего двора за высоким каменным забором спряталось поле с бугорками могил и редкими памятниками.
В домах, задний двор которых является местом упокоения русских в Кульдже, как оказалось, живут несколько семей. Все они, так или иначе, между собой родственники. И по фамилии либо – Лунёвы, либо – Зозулины.
Обо всем этом я узнал от Николая Лунёва в его скромной, но уютной гостиной. Обстановка в доме на первый взгляд показалась мне слишком уж небогатой. Белёные стены с фотографиями в деревянных рамках были похожи на сельские дома в оренбургской глубинке. Однако тут же, прямо на старомодном комоде, располагалась широченная, на полстены, панель современного телевизора с DVD. Такие не каждому оренбуржцу по карману. А изобилие каналов, в том числе и российских, неназойливо напоминало о недешёвой спутниковой антенне на крыше. Не менее «продвинутым» был и компьютер с выделенным выходом в Интернет. Так что, скорее всего, хозяева дома специально оставили убранство своего жилья времён первых переселенцев из России, чтобы сохранить родные традиции. Говорили все члены семьи на прекрасном литературном русском языке, не замусоренном современными терминами.
И супруга Николая Лидия, и их дети – Люда, Вика и маленький Олег – с интересом общались с гостем, расспрашивая меня о жизни в России и в Оренбуржье. Они совершенно не походили на своих предков – сибирских кержаков-старообрядцев, которые и за руку-то друг с другом не здоровались.
– У нас уже все русские обычаи перемешались, – с лёгкой улыбкой признавался Николай. – Мы христиане, но не православные и не староверы, молимся по-своему. Однако же мы соблюдаем церковный календарь Русской православной церкви. И всегда поддерживаем прихожан храма Николая Чудотворца, который был недавно выстроен на нашем кладбище. Ведь мы же – русские. Надо помогать друг другу. Впрочем, я, кажется, знаю, что вас интересует. Вероятно, могила атамана Дутова и судьба иконы Табынской Божьей Матери?
И выждал небольшую паузу, любуясь произведённым эффектом.
Эффект был действительно велик. Откуда он мог знать настоящую цель моего приезда, о которой я пока ещё здесь никому не рассказал? Но ларчик отрывался просто.
– Мы ещё в прошлом году вышли на московский офис вашего оренбургского атамана Владимира Глуховского, – пояснил Лунёв. – И сами предложили ему отыскать место захоронения Александра Дутова. Мы тогда перезахоронили сюда, на русское кладбище, останки казаков из одного поселка неподалёку от Кульджи. Там на кладбище должны были начать строительство. И о потерянном русском кладбище в Шуйдине у нас появились кое-какие сведения. Глуховский приказал нам никому ничего о могиле Дутова не сообщать, искать место и документы самостоятельно, пока от него кто-нибудь не приедет. Вы же от него?
Мне стало стыдно за московского атамана Оренбургского войскового казачьего общества. Целый год он знал о возможном месте захоронения Дутова. И ничего не предпринимал!
Но Николай Лунёв вспомнил, что нынешней весной от Глуховского позвонил кто-то из Челябинска. Интересовался, нашли кульджинцы атамана или нет? Оренбуржцев в Кульдже пока ещё никто не видел. Что ж, значит, буду первым.
– Меня командировала наша областная газета «Оренбуржье», а оплатил поездку атаман общества «Славянское» из самого Оренбурга Юрий Бельков, – пояснил я. – Глуховский работает в Москве, он координирует оренбургское казачество сразу в пяти регионах России. Но ведь центр оренбургского казачества, его история, его корни, его потомки, в конце концов, находятся у нас. Правильно? И Дутов целиком связан с Оренбургом. Как его могут оценивать челябинцы, если именно из Челябинска на Оренбург шли эшелоны вооружённых рабочих, чтобы уничтожать наших казаков? И комиссар Цвиллинг прибыл к нам из Челябинска. А братья Каширины в Верхнеуральской станице, неподалёку от Челябинска, подняли казачий мятеж против Дутова. И в восемнадцатом году выбили его полк в Тургайские степи…
Николай смотрел на меня широко раскрытыми глазами, не успевая переварить свалившуюся на него информацию. В его глазах было видно лёгкое недоверие к непонятному собеседнику. Хорошо. Я разложил на столе газеты с публикациями по истории нашего края. Вот они все: Дутов, Цвиллинг, Кобозев, Коростелёв. Все – фигуры неоднозначные. Каждый из них побывал у нас во власти. Кто-то вооружённый законом, кто-то – революционной необходимостью. Где похоронены Цвиллинг, Коростелёв и Дутов, неизвестно до сих пор. Но если можно отыскать место упокоения Александра Дутова, то какая, по сути, разница, кто его найдёт?!
– Мы отыскали потомков нашего атамана, – я показал опубликованное в газете фото правнучки Дутова в музее оренбургского казачества станицы Славянской. – Она-то и попросила разузнать что-нибудь о могиле прадеда.
Тут жена Николая Лидия ненадолго прервала наш разговор, вместе с дочкой накрывая на стол. В самом деле, разве это по-русски, гостя не угостить? Николай располосовал громадный спелый арбуз и стал расспрашивать об Оренбурге, где ещё ни разу не был. Рассказал о своей школе, о большой семье, где был младшим ребёнком. О том, как отец запрещал ему в годы китайской «культурной революции» учиться вместе с китайцами, предпочитая домашнее обучение. И таким образом привил любовь к русскому языку и литературе. О том, как впоследствии он приобретал профессию учителя в Илийском педагогическом университете, но уже на китайском отделении. И там уже изучал язык своей страны. О том, как разъехались братья и сестры. А он с семьёй оказался хранителем и дома, и русского кладбища.
– Вам помогут Александр Зозулин и его приятель Лян Ган, – вдруг сказал Николай. – Александр мой друг, сосед и родственник. Живёт в соседнем доме. Он вместе с Лян Ганом уже собирал данные, ездил в Шуйдин, говорил со стариками. Александр сейчас наверняка в своей лавке. Музыкальной. Мы туда непременно сходим, вот только угостимся, чем Бог послал... Я вижу, вы всерьёз занимались историей своего края. Можете мне сказать, почему же атаман Дутов проиграл красным? И из родного города ушёл, и из России-матушки?
Вопрос был не из лёгких. В самом деле, почему крупный военачальник не пошёл на поводу у своих амбиций, не принял неравный бой, не дал разрушить свой город?


Век ХХ:

КРАСНЫЙ БРОНЕПОЕЗД
Январь 1918 года,
Оренбургская губерния
(Россия)
<...>
Наш паровоз, вперёд лети!

18 января 1918 года (по старому стилю) после ультиматума красных применить против города артиллерию Первый казачий полк атамана Александра Дутова без боя вышел из Оренбурга. Город остался в руках 27-летнего комиссара Самуила Цвиллинга и его 30-летнего заместителя Александра Коростелёва.
Атаман, как видно, не хотел крови. Он понимал, что Красной армии нужна железная дорога в Среднюю Азию. К тому же, оренбургские рабочие открыто симпатизировали большевикам, а купечество так и не помогло казакам деньгами для закупки вооружения и боеприпасов.
Последней каплей для Дутова стало предательство со стороны оренбургских мусульман, с которыми у него всегда были хорошие, взаимно уважительные отношения. За день до подхода красных, 17 января 1918 года, оружейные склады были захвачены мусульманами города, которые надеялись на создание при новой власти своей национальной автономии. Не видя поддержки у населения, Дутов и вывел из Оренбурга казачий полк маршем на Верхнеуральск.

Век ХХI:

ХЛЕБ, ПЕСНЯ И БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
Август 2007 года, Кульджа
(КНР)

Ярко светило китайское солнце. Идущие навстречу мне прохожие – китайцы, уйгуры и дунгане – приветливо улыбались первому встречному иностранцу. Я не узнавал этого города, который всего за какие-то пару часов после знакомства с соотечественниками стал для меня вдруг красивым, светлым и очень доброжелательным.
Мы шли по самому центру с Александром Зозулиным, направляясь к его «музыкальной лавке». Поначалу я не понял значение этого термина, такого ясного для русских кульджинцев. Затем сообразил, что под словом «лавка», оказывается, подразумевалась мастерская музыкальных инструментов, где русский мастер-самоучка Александр Зозулин умудрялся чинить практически всё, из чего извлекался звук, кроме только что роялей: они бы сюда просто не поместились.
Кульджа мне напоминала Оренбург. Но только отчасти. Этот современный полумиллионный центр Или-Казахской автономной области расположен в долине реки Или, которая в несколько раз полноводней нашего Урала у Оренбурга. А потоки воды из горных рек, впадающих в Или, текут прямо по бетонным трубам между мостовой и тротуаром на основных городских проспектах. Только их почти незаметно: сверху над потоками уложены бетонные плиты, которые время от времени заменяются решётками для сточных вод. И хозяйки маленьких лавчонок, отодвинув такую решётку, окунают швабру с тряпкой прямо в трубу и по несколько раз в сутки моют асфальт перед своим заведением.
Город был слишком уж чистый для русского глаза, многоэтажный, с широкими просторными дорогами, настолько ровными, что можно и на роликах кататься. Быть может, дороги сохраняются потому, что по ним совершенно не ездит тяжёлый транспорт (в лучшем случае пикапы и мини-грузовички). Зато на улицах великое множество велосипедов, скутеров и мотоциклов! У нас эта мелюзга давно и неминуемо попала бы под колёса легковушек. Здесь же – удивительное дело! – и джипы, и лимузины, весело сигналя, аккуратно объезжали не только велосипедистов, но и пешеходов, зазевавшихся в неположенном для перехода месте.
И вообще, как оказалось, частных легковых машин в этом городе немного. Ну, нет у местных такого великого стремления, как у нас, во что бы то ни стало приобрести свой собственный автомобиль. Да и зачем он нужен, если кругом полно такси, которые по счётчику отвезут в любой конец города за 5-7 юаней (что-то около наших двадцати рублей)? А велорикша будет счастлив доставить вас до дома всего за один юань (три рубля). Автобусы здесь ходят редко, а «маршруток» и вовсе нет.
Все первые этажи зданий заняты частными предпринимателями. Мне порой было совершенно непонятно, как в одном ряду на первом этаже типовой пятиэтажки, располагаясь друг за другом, могут запросто уживаться столовая на пять столов, игровой компьютерный салон, продовольственный и хозяйственный магазины, рекламное агентство, мастерская по пошиву обуви и так далее. И каждый закуток для частника составлял помещение скромного оренбургского гаража – четыре на шесть метров. При этом все умещались, все были довольны.
Вот в таких-то комнатках, расположенных через стенку друг от друга, и разместились два частных предприятия Александра Зозулина – мастерская, забитая всевозможными музыкальными инструментами, и русская пекарня. В ней в старинной русской печке выпекался настоящий белый хлеб (только в одном этом месте изо всей Кульджи!) и деликатесы – пироги с начинкой из кураги.
Александр был постарше нас с Николаем. И, насколько я понял, именно он в основном ухаживал за русскими могилами. По крайней мере, мог провести небольшую экскурсию по кладбищу, в ходе которой неожиданно выяснилось, что кое-какие памятники сделаны им самим.
Кроме того, что чинил аккордеоны и домры, он ещё мастерски играл на баяне и гармони, за что частенько приглашался на разные китайские и уйгурские праздники. Жители Кульджи, похоже, были уверены, что лучше, чем русские, никто праздники не проводит.
Это я впоследствии ощутил на себе. Стоило только познакомиться с кем-то из местных, и каждый раз новые знакомые, независимо от своей национальной принадлежности, первым делом спрашивали меня:
– Вы русский? Из России? А на каком инструменте играете?
И убедить их, что не все русские – гармонисты, было довольно трудно.

* * *

Я с интересом оглядывал мастерскую, забитую грудами баянов, гармоник и свисающими с потолка домрами.
– А что, выгодно здесь быть предпринимателем?
Александр с философским спокойствием пожал плечами.
– Если за большой прибылью не гнаться, то на жизнь заработать можно. В Китае у властей хорошее отношение к тем, кто не нарушает законы. И законы – разумные. Предприниматели, к примеру, первый год не платят налоги. А молодым разрешают не платить и три года. Можно оформить такие же льготы по квоте для национальных меньшинств. Мы, русские, как раз под неё подпадаем. Некоторые здесь умудряются так оформить документы, что по пять лет налоги не платят.
– Погоди-ка, – я не мог понять логики местной налоговой системы.  – Так ведь через пять лет можно оформить банкротство своей фирмы и на том же месте другую организовать. И заниматься тем же самым, и опять налоги не платить?
– Кто-то делает и так, – спокойно подтвердил мой собеседник.
– Как же власти это допускают? Им что, налоги не нужны? А с чего тогда здесь бесплатная медицина, образование? С каких, интересно, доходов местные власти строят в Кульдже такие шикарные дороги, культурные и спортивные центры?
– Так ведь наш Синьцзян – нефтяной район, – удивился моему недопониманию ситуации Александр. – За горами – вышки, там идёт добыча. Все нефтяные компании государственные. Оттуда и  доходы – в Пекин. И нам что-то достаётся, грех жаловаться.
Вот оно что! Мне вспомнились нефтяные вышки, живописно раскинутые прямо на хлебных полях Оренбуржья. Интересно, куда утекают доходы нефтяников из «ТНК-ВP»? В московский офис тюменской компании? Или напрямую – в лондонский «Бритиш Петролеум»?
– И к тому же, – неторопливо продолжал Александр, – частный предприниматель не станет требовать у государства ни больничных листов, ни социальных пособий. Он сам себе зарабатывает на жизнь. Кормит семью, детей растит. Пусть немного зарабатывает, но ведь сам! Зачем же своё государство будет давить его налогами? Это же невыгодно.
Похоже, наши соотечественники, родившиеся и выросшие в Китае, были лучшего мнения о государстве, чем мы в России…
Показав мне мастерскую, пекарню и магазинчик, Александр извинился:
– На сегодня у меня была запланирована встреча со школьными друзьями. Они приехали издалека, и я бы не хотел эту встречу отменять. Но они будут рады познакомиться с русским журналистом из России. Если вы не возражаете…
Да отчего же?! Мне и самому хотелось увидеть выпускников русской школы, успевших отучиться в Кульдже еще во времена советско-китайской дружбы.
– Юрий и Борис приехали из Австралии, – как о чём-то очень обыденном рассказывал Александр. – Саша Тунджа – из центрального Китая. Он в Нанкине живёт, рядом с Шанхаем. Аня Содовая – из Казахстана. Придёт ещё Лян Ган, он – здешний, и помогал мне искать могилу Дутова. Без него мы с вами мало что сумеем сделать.
– Вы все вместе учились?
– Да, в Сталинской школе. Так называлась у нас самая сильная русская школа в Кульдже, работавшая при советском консульстве. Здесь тогда вообще было много русских. И консульство работало в полную силу. И если бы не «культурная революция», когда советских дипломатов выслали в СССР, а молодчики-хунвейбины громили национальные общины и сажали в тюрьму любого противника своей идеологии, русские бы не уехали отсюда в Канаду, Австралию и Советский Союз.
Нынешние китайские власти к национальным меньшинствам относятся бережно. И даже обещают вместо лавки и пекарни Александра выстроить на средства местного бюджета большой русский национально-культурный центр. Зозулин, как может, проталкивает эту идею, сам присматривает подходящее место, рассчитывает, сколько кружков по интересам, залов для выступлений, магазинов и ресторанчиков национальной кухни должно там находиться. Проект, как пояснил Александр, более чем реален, ведь сам он ещё ко всему прочему является и областным депутатом по квоте от национального меньшинства. Жаль, русских в Кульдже сейчас осталось мало. А вот школьные друзья время от времени приезжают навестить его из самых разных стран.
Вскоре в лавку подошли два австралийца из Аделаиды, братья Юрий и Борис Полужниковы. Появился Александр Тунджа, ныне проживающий неподалёку от богатого Шанхая. Менее всего в компании друзей был заметен высокий подтянутый китаец.
– Лян Ган, – представился он по-русски. – Это имя и фамилия.
– Это вы с Александром вели поиск могилы Дутова? – мне не терпелось расспросить нового знакомого о том, ради чего я здесь находился.
– Мы много чего знаем, – загадочно произнёс Лян Ган. – Но сейчас ничего искать не будем. Друзья собрались. Надо поговорить, попеть. Ты на чём играешь? Ты же русский? Совсем ни на чём? А поёшь? Нет? А слова знаешь? Вот песня есть русская – «Вологда-гда». Знаешь слова? А «Миллион алых роз»?
– Вот это можно! – я обрадовался хоть какому-то применению своих скромных способностей. – Я и другие знаю, много разных песен, и семидесятых годов, и современные…
– Хорошо-хорошо, – прервал Лян Ган. – Сегодня только поём, в Шуйдин едем завтра.
Тем временем к компании, где звучала русская речь, подошли ещё двое – китаец средних лет и старик-уйгур. На каком языке все они говорили – австралийцы, казахстанцы, русские кульджинцы, китайцы, уйгуры, – понять было невозможно. От этого евроазиатского эсперанто запросто сошёл бы с ума какой-нибудь учёный-лингвист, попади он в нашу компанию.

* * *

В мутные, бурные, но тёплые воды реки Или входить можно было только с бетонной дамбы, аккуратно сползая вниз, на острые прибрежные камни, среди которых с трудом удерживался чахлый камыш.
На купание нашу уже тёплую компанию спровоцировал Лян Ган, уверявший, что побывать в Кульдже и не искупаться в Или-реке, просто невозможно.
И когда Лян Ган демонстративно пошёл по направлению к дамбе, за которой слышался грозный рёв бурлящей реки, мне оставалось лишь присоединиться.
– Костя, погоди, и я с тобой, – вылез из беседки Борис Полужников. – Саша, Александр, ну, что сидите? Гость сейчас за границу уплывёт, кто его ловить станет?
Подойдя к реке, мы с Борисом огляделись по сторонам. Прямо под нами нащупывал каменистое дно отважный и немногословный Лян Ган. Сзади к дамбе ковыляли наши несчастные товарищи, явно не желавшие поддерживать только что введённый в их жизнь новый обычай. А по Или плыла громадная коряга, точнее – целое дерево метров на десять. И, судя по его скорости,  никак не меньшей, чем у шустрого скутера, эта река действительно могла утащить любого человека прямо в казахстанское озеро Балхаш, расположенное в сотнях километров от Кульджи. Своими наблюдениями я поделился с Борисом.
– А что, – он пожал плечами. – В шестидесятых наши ребята так и уплывали в Советский Союз. Один мой друг прицепился к такому же вот бревну, и в одних трусах пересёк границу. Потом нам с целины писал. Ну, не всех, кто хотел уехать, выпускали китайцы.
– А многие хотели?
– Да... Разбегались русские. Когда началась «культурная революция», многие наши из Кульджи спасались: кто – в СССР, кто – в Австралию. Но выпускали по квотам, не всех сразу. Мы с братом тоже ведь сначала хотели выехать в Россию, на целину. В грузовиках места не хватило. А выезжающие такие довольные были, счастливые. Пели – «едем мы, друзья, в дальние края, станем новосёлами и ты, и я». Ничего с собой не брали, в консульстве объясняли, что там дадут всё необходимое. Долго ждали новой партии в Россию, ну, точнее, в Казахстан. А потом пришло письмо. Одно-единственное: «Нам не выдали палатки. Роем землянки к зиме. Если есть возможность, поезжайте в Австралию. Там тепло». Вот так и оказались в Аделаиде. Ну, ладно, пошли купаться, что ли. Только надо зайти повыше по течению. И не заплывай там, где бурлит: в омут затянет.
Сфотографировать купающихся в Или однокашников мне удалось лишь с третьего раза. То течение их сбивало, то я не мог удержаться внизу у дамбы. И только выбравшись наверх, я наконец вздохнул с облегчением.
Вверху, на парапете одиноко сидел Юрий Полужников, старший из братьев, и грустно смотрел куда-то вдаль.
– Что, не хочется купаться?..
– Ладно уж, я своё ещё в детстве откупался.
– Здесь, на Или?
– А где ж ещё?.. Мы с мая после уроков всё время здесь проводили. И рыбачили, и купались. Борис вон на том острове спас одноклассника, затащил его со стремнины на отмель. Родные места.
– Вы здесь родились?
– Нет. Родились мы на Дальнем Востоке. Фамилия у нас – мамина. Отец был китайцем. Настоящим, из-под Пекина. Он случайно в СССР остался, война началась, в Китай не выпустили. Женился на маме, мы родились. А потом, после войны, китайцам разрешили вернуться назад. Но не на восток Китая, а на запад, в Синьцзян. Здесь китайцев тогда было мало. В основном – уйгуры, дунгане и русские.
– Русские?
– Конечно, русские. Их тут знаешь, как уважали! Не грабили вообще. Русские жили в горах поодиночке, но у каждого было своё ружьё. И все об этом знали. Потому и уважали. Покупали у русских на равнине муку пшеничную и кукурузную, а в горах – мёд и масло. Мёд, помню, здесь стоил дешевле сахара. Потому что русские кругом свои пасеки держали. И мельницы водяные все были русскими. Уйгуры русских тогда ценили. К Сталину хотели присоединиться, в СССР войти ещё одной республикой. Но Сталин с Мао решили по-своему. Ну, нам-то всё равно. Если бы не было той китайской «культурной революции», мы бы и в Австралию не уехали. Мы ж русские. Что, не похожи?
В самом деле, в чертах лиц братьев Полужниковых присутствовала некая восточная раскосость, но в целом они всё-таки не напоминали китайцев. К тому же говорили оба на прекрасном русском языке. А ещё полчаса назад я слышал, как они весело общались и на китайском, и на уйгурском. А в Австралии, пожалуй, так же легко говорят по-английски. Юрий кивнул головой в ответ на мои наблюдения.
– Да, язык – великая вещь! Наверно, мы потому и русские, что думаем на нашем языке. А ведь если рассудить, должны были стать китайцами. Да, да, не удивляйся. Переехали сюда мы с родителями, когда мне ещё и пяти лет не исполнилось. Я старший, а кроме Борьки ещё один младший был. А тут мамка умерла. Как-то вдруг... Отец целый день по базару бегает, продаёт какую-то мелочь – надо ж нас кормить. А я один с этой мелюзгой. В общем, увидела это дело русская соседка, взяла нас к себе. Домой приводила только переночевать. Так и воспитала. И в церковь с ней ходили. И в русскую школу она меня собрала. Я года полтора туда ходил, пока отец не узнал. Он увидел, как я Борьку учу читать по-русски, так разозлился! Ты, говорит, китаец, а ходишь в русскую школу. И назавтра меня в китайскую отвёл.
Юрий тяжело вздохнул и развёл руками, до сих пор не в силах осознать тот отцовский поступок.
– Ну, разве можно их было сравнивать? В русской школе все ходили в белых рубашках: тепло же, печка натоплена. А в китайской – холод собачий: все в синих куртках сидят, в которых по улице бегали. Пальцы не гнутся иероглифы писать. В русской школе учительница такая добрая, славная, голоса не повысит. На переменках для нас чай согреет, булочками накормит. А в китайской учитель только кричит и палкой размахивает. У русских – стены белёные, чистые. У китайцев – грязные потёки с потолка. Но главное – мне сосед по парте достался с зелёными соплями. У русских ему бы давно их вытерли, а тут… Ну, один день я ещё выдержал, а потом так и дёрнул в свою школу. Отец ругался, но я ему сказал, что я русский. И Борька – русский. И учиться будем с русскими. Он и согласился.
Володя Могилин так и не рискнул поплавать вместе с нами в Или, зато играл на гармони мастерски. Так же виртуозно, как и Александр Зозулин. Особенно хороши они были в дуэте – гармонь плюс баян. В парке у реки, удивительно напоминавшем нашу оренбургскую Зауральную рощу, звуки их инструментов растекались над водной гладью, кустами и деревьями, юртами и беседками с дастарханами для гостей, чаруя своими переборами всех, кто случайно оказывался рядом.
Но ещё более интересной была история его, Володиной, жизни. Родился и вырос Могилин в Кульдже, в большой русской семье. Здесь выучился в школе, отсюда вместе с родными уехал в Австралию. Было ему тогда всего семнадцать. А через тридцать лет он вернулся обратно в Кульджу, оставив в Мельбурне жену и взрослых детей. Здесь, в Китае, построил дом, вновь женился на местной русской невесте, лет на двадцать его моложе. И стал заниматься своим любимым делом – разведением породистых голубей.
– Неужели в Китае жизнь лучше австралийской? – спросил я. Володя пожал плечами:
– Я там у себя каждое утро под крыльцом находил пару наркоманов. Сосед притон содержал. Звонил в полицию, приезжал полисмен, забрасывал их в свою машину, увозил в участок. Наутро они снова были у меня под крыльцом. Не эти, так другие. Говорю полисмену, ты у соседа притон прикрой, ведь наглеет. А он мне – не имею права, частная собственность. Ну, не хотел просто.
– А здесь такого нет?
– Здесь?! – Володя широко округлил глаза, услышав подобный вопрос. – ТАКОГО здесь нет. Здесь таких просто расстреливают. И тех, кто колется, и тех, кто продаёт. Может, скажешь, что негуманно? Но вот мне, например, очень спокойно. Нет тут наркотиков и СПИДа нет. Хотя китайцы везде об этом трезвонят, дескать, берегитесь. А от чего беречься-то? Бездельников тоже нет. Все работают и день и ночь. Законы уважают. Зря не обидят. Жизнь дешёвая. Заработать можно. Что там говорить! За двадцать тысяч австралийских долларов такой дворец можно выстроить! Живи – не хочу. Только бы здоровье было...
Недобрым словом вспоминал Володя тех русских, с которыми общался в Австралии.
– Они мне там бойкот объявили. За то, что я организовал гастроли русских артистов. Ты, говорят, коммунист, и никто тебе руки больше не подаст. Ты принимаешь советских, а они все – коммунисты. Я говорю, дураки вы! Какие они коммунисты? Они артисты: Людмила Зыкина, Лев Лещенко... А потом перестройка. И те наши русские, которые мне нервы трепали, сами принимают тех же артистов. Я говорю, ну, и кто из нас теперь коммунисты? А они, – дескать, мы заблуждались. Да что с них взять, они ведь на самом деле не русские, а евреи.
Эту нацию Володя, похоже, крепко не любил. И напрасно я уверял его, что не бывает плохих и хороших народов, что наше представление о какой-то национальности зачастую зависит от одного её представителя. Могилин только сурово качал головой.
– Нет, ты их не знаешь. Такие хитрые, они кого хочешь обманут. И везде, в любой точке мира одинаковые. Да что я говорю, вот же у тебя в статьях комиссар с еврейской фамилией. Тот, который у вас в Оренбурге террор творил...
– Да разве он один, Володя? А сколько рядом с ним было русских комиссаров, которые натворили не меньше Цвиллинга! Просто так совпало, что его имя у нас ассоциируется с началом гражданской войны.
– Вот-вот, совпало. И заметь, везде так совпадает. По всему миру: от Австралии до России. Только в Китае им тяжко выживать: попробуй закосить под китайца. Ты бы нам рассказал, что у вас с этим комиссаром случилось. Его Дутов убил?
– Нет, Дутов к гибели карательного отряда Цвиллинга отношения не имел. Там всё было не так просто, как кажется на первый взгляд.
Вот только как объяснить сидящим за одним столом австралийцам, китайцам и русским ту трагедию, которая разыгралась в нашем городе девяносто лет назад?<...>

Век ХХ:

ЧЁРНЫЙ АНГЕЛ
Апрель 1918 года,
Оренбургская губерния
(Россия)

Без смысла и пощады

Цвиллинг время зря не терял. Реквизировал запасы бумаги в газетах «Южный Урал» и «Оренбургский край», чтобы издавать свою – «Известия». Арестовал не поддержавших его два месяца назад депутатов горсовета. Да и руководство мусульманских организаций, напротив, поддержавших большевиков, но заявивших о создании своей автономии, тоже арестовал. Национализировал предприятия «пособников» Дутова, то есть заводчиков, ушедших из города вместе с казаками. Взял на учёт все оставшиеся лавки, обложил громадным налогом все станицы, независимо от того, кого они поддержали.
По свидетельствам очевидцев, в первые же дни советской власти в особняк купца Панкратьева, занимаемый Цвиллингом (на нынешнем перекрестке улицы Кирова и Матросского переулка), стояла живая очередь из горожан, притащивших для сведения счетов на скорый суд своих соседей-«контрреволюционеров». Но главный сюрприз ожидал купцов, так и не оказавших финансовую помощь казакам.
Самуил Моисеевич Цвиллинг, не долго думая, наложил на них контрибуцию на общую сумму в десять миллионов рублей. А чтоб собрать деньги, взял в заложники самых богатых горожан. Каждому лично назначал размер выкупа. Родственники должны были в течение суток принести деньги или проститься с близким человеком. Александр Коростелёв вспоминал, как Цвиллинг ворвался с бойцами в один из банков и лично изъял из сейфа триста тысяч рублей. (Дутов в своё время просил у купечества тридцать тысяч.)
Открытого сопротивления никто не оказывал. Казачьи офицеры скрывались в Форштадте, подготавливая силовой захват власти. Но Цвиллинг и тут их опередил. Он опубликовал приказ, по которому все станицы должны были сдать не только огнестрельное, но и холодное оружие. Казачьи шашки! Возмущённый этим полковник Корчаков прислал Цвиллингу ультиматум с требованием сдать город, дабы не провоцировать бойню. Ответ дать в газете «Известия».
Но в условленный день в «Известиях» появился ультиматум Цвиллинга о том, что им взяты в заложники более ста казачьих офицеров и юнкеров. При любом выступлении против власти они будут расстреляны. Кроме того, за каждого убитого красноармейца будут уничтожены десять представителей оренбургской буржуазии и духовенства.

А умирать – мальчишкам?

В марте на губернском съезде Советов Цвиллинг дал понять депутатам от казачьих станиц, что их землю будут делить по общему принципу, то есть пахотные земли придётся отдать.
В станицах тем временем прод-отряды изымали «излишки» зерна для «голодающих центральных областей России». Неизвестно, кто там голодал, и куда уходило это продовольствие, но казаки перед посевной оставались ещё и без семян.
Недовольство росло. И когда отряд из девятнадцати большевиков под командованием Петра Персиянова, председателя Соль-Илецкого Военно-революционного комитета, проводил очередной сбор зерна и оружия в станице Изобильной, произошёл конфликт. Старики сдержали молодёжь в самой Изобильной. Но казаки догнали большевиков в соседней – Ветлянской и в бою порубили шашками.
Простить такое Цвиллинг не мог. А потому, собрав несколько сотен солдат и ополченцев, двинулся на Соль-Илецк. Там, на вокзале, объявил мобилизацию всех желающих. Каждому выдавал по винтовке. В итоге отряд Цвиллинга, помимо пушек и пулемётов, насчитывал по разным данным 600-800 бойцов. Многим из них не исполнилось даже шестнадцати лет.
Изобильная ждала наказания. Сформированный там казачий эскадрон по численности значительно уступал противнику, имея всего триста сабель и один трофейный пулемёт. Но на стороне казаков, уже прошедших фронты Первой мировой, были военная выучка и дисциплина. 2 апреля 1918 при подходе Цвиллинга к станице после короткого боя был выброшен белый флаг. Красные, на санях и телегах – по двадцать человек на каждой, победоносно вошли на центральную площадь станицы и тут же были атакованы со всех сторон. Казаки в жестокой сабельной рубке не пощадили никого. Часть тел красноармейцев были спущены ими под лёд Илека, часть, вероятно, молодых ополченцев из Соль-Илецка, – похоронены в братской могиле.
По донесению в штаб Дутова (как вспоминал в своей книге заместитель атамана подполковник Иван Акулинин), станичники захватили около 700 винтовок, 12 пулемётов и четыре артиллерийских орудия. Сам же Дутов в тот момент не контролировал ситуацию ни в Оренбурге, ни тем более в Соль-Илецке. Он отходил с войсками от Верхнеуральска в Тургайские степи. И вёл бои в районе Кваркена.
Из всего отряда Цвиллинга уцелел только его комиссар Бурчак-Абрамович. Он бежал от казаков до самого Соль-Илецка. И уже в ночь на 3 апреля был в Оренбурге у Коростелёва.
Какие карательные меры 3 апреля 1918 года предпринял исполняющий обязанности губернского комиссара «силовик» Александр Коростелёв, пока ещё достоверно не известно. Так же, как неизвестна судьба более ста взятых Цвиллингом в заложники офицеров и юнкеров.
Последние были того же возраста, что и погибшие в Изобильной молодые ополченцы из Соль-Илецка. В ближайших к Оренбургу станицах жили их родители и близкие родственники. И, надо полагать, что уже в ночь на 4 апреля казаки из этих станиц провели неорганизованный, жестокий и ничем не оправданный налёт на город, чекисты предприняли против заложников самые беспощадные меры, обещанные Цвиллингом в его ультиматуме.
Так в Оренбургской губернии началась полномасштабная гражданская война, разделившая всех её жителей на два воюющих лагеря. Чёрный ангел смерти распахнул свои крылья над некогда богатым казачьим краем Российской империи.

* * *

Тело 27-летнего Самуила Цвиллинга так и не было найдено.
Александр Дутов уже через три месяца въезжал в Оренбург на белом коне. После разгрома белого движения эмигрировал в Китай, где в 1921 году был убит чекистами, не дожив до 42 лет.
Революционеры, устанавливавшие советскую власть в Оренбуржье, в отличие от сопротивлявшихся им казаков, не были коренными жителями области. Цвиллинг провел в Оренбурге около полугода, Кобозев – меньше трех, Коростелёв – одиннадцать лет. Для них наш край был лишь одним из этапов в служебной карьере.

Прочитано 1856 раз
Артемьев Константин

Константин Павлович Артемьев родился в 1965 году в Оренбурге. Окончил филологический факультет Оренбургского государственного педагогического института, Ярославское театральное училище. Работал в Оренбургском областном драматическом театре, журналистом ГТРК «Оренбург», ТВЦ «Планета», на радиостанциях, открывал представительства центральных газет в Оренбурге. Лауреат Всероссийских журналистских премий.
В настоящее время работает редактором отдела экономики областной газеты «Оренбуржье».

Лауреат Всероссийских журналистских премий. Автор книги «Последний приют атамана Дутова».

Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены