Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/administrator/components/com_sh404sef/sh404sef.class.php on line 410

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 155

Warning: Illegal string offset 'mime' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 157

Warning: Illegal string offset 'defer' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 159

Warning: Illegal string offset 'async' in /home/orenata48/orenlit.ru/libraries/joomla/document/html/renderer/head.php on line 163
Альманах Гостиный Двор - Господь сподобил… (окончание)

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596

Warning: Creating default object from empty value in /home/orenata48/orenlit.ru/components/com_k2/models/item.php on line 596
Суббота, 04 Август 2012 16:44

Господь сподобил… (окончание)

Автор 
Оцените материал
(0 голосов)

Век ХХI:

ВНУК ИЛИ ПРАВНУК?
Август 2007 года, Кульджа-Шуйдин (КНР)

Имея по роду своей профессии определённый опыт путешествий, могу авторитетно утверждать, что для любого поиска необходим так называемый «толкач», то есть человек, который может запросто входить в контакт с властями и населением. Тот, кто хорошо знает язык, обстановку на месте поиска и местные обычаи. С его помощью обычно и открываются секреты, для всех остальных остающиеся необъяснимой загадкой.
Таким человеком для меня оказался Лян Ган. Китаец, свободно говорящий по-русски, умеющий моментально находить общий язык с любым собеседником. И ко всему прочему, владеющий местной информацией «для закрытого пользования».

Лян Ган довольно популярен в своём родном городе. Стоило нам выйти на базар или просто пройтись вместе с ним по улице Кульджи, как по пути к нам прибивались какие-то его старые  знакомые, с каждым он серьёзно и вдумчиво общался, делал пометки в своей записной книжке, давал дельные советы.
Практичный Лян Ган сразу же помог мне переехать в очень приличную гостиницу, вдвое дешевле моей. Располагалась она, оказывается, в том же квартале, где и мой дорогой отель, но в заднем непрестижном переулке. Иностранцев туда обычно и не селили, однако для меня, как для русского друга Лян Гана, конечно, сделали исключение. Перед переселением китаец выяснил у портье дорогого отеля, что мне за два дня проживания, оказывается, было положено два талона на завтрак в гостиничном ресторане. А потому, забрав талоны, мы тут же пошли осваивать «шведский стол» в китайском исполнении. Здесь ко всему прочему Лян Ган научил меня запивать острые салаты и мясные блюда абсолютно безвкусной кукурузной похлёбкой, которая нейтрализовала действие перца на мой европейский желудок.
– Я научу тебя палочками есть, – пообещал Лян Ган. – Увидишь, это лучше, чем вилка. Проще. Бери в руку, как карандаш, и захватывай куски. Уронил кусок? Ничего, бери другой.  Прижимай крепче, как будто двумя пальцами держишь. Когда поедешь домой, сможешь палочками муху на лету поймать.
Я не сразу понял статус Лян Гана. Если Николай Лунёв в качестве директора школы являлся «бюджетником», а Александр Зозулин – частным предпринимателем, то Лян Гана можно было бы определить, как государственного чиновника в отставке. Ещё не так давно он занимал какую-то небольшую должность в администрации Или-Казахской автономной области. Но не сошёлся характером с начальством, которое с радостью помогло ему раньше времени уйти на пенсию. И тогда, полный ещё не растраченных сил, Лян Ган решил самостоятельно провести поиск могилы атамана Дутова и Табынской иконы Божьей Матери, когда-то вывезенной из Оренбурга. Обо всём этом ему в своё время рассказывала его мать, кульджинская китаянка, близко знакомая со многими русскими в Кульдже и, насколько я понял, весьма сочувствовавшая русской православной церкви.
Лян Ган оказался первым кульджинцем, кто объяснил мне, где в Кульдже изначально находилась церковь, построенная ещё оренбургскими казаками. Оказывается, до своего разрушения в 1964 году она располагалась на месте нынешней русской пекарни и музыкальной лавки Александра Зозулина. На этом самом месте она и сгорела больше сорока лет назад. Тут-то в те далёкие шестидесятые годы прошлого века, во времена «культурной революции», и была утрачена Табынская икона Божьей Матери, покровительницы Оренбургского казачьего войска.
Лян Ган это время, как видно, хорошо запомнил. И хотя с явным уважением относился и к Мао Цзэдуну, и к Ленину со Сталиным, но о погромщиках-хунвейбинах, бойцах «культурной революции», был самого отрицательного мнения. Лян Ган вспоминал, как в 1964-м двадцатилетние китайские парни с красными повязками на рукавах и крепкими палками в руках прямо на улицах били несогласных с ними, вне зависимости от национальности этих несогласных: уйгур, русских, китайцев.
– Я их до сих пор помню в лицо, – закипал праведным гневом Лян Ган при воспоминаниях о погромщиках того времени. – Пользовались властью и творили, что хотели. Если кого-нибудь из них сейчас увижу, морду набью... А ведь живут где-то тут.
Как видно, любая революция, даже «культурная», всегда имела массу противников среди обыкновенного нормального населения, которое, как правило, и страдало от погромщиков «новой волны», что в России, что в Китае. Наверное, только время способно залечить старые обиды.
Вместе с Лян Ганом мы зашли в Кульдже на уйгурский рынок, чтобы прикупить пару-тройку местных сувениров, и я стал прицениваться к значку с изображением Мао Цзэдуна. По-русски на этом рынке со мной говорил один-единственный местный уйгур, который откровенно вздувал цены на значки вдвое, а я их так же откровенно сбивал. Вид сурового китайца, неожиданно выраставшего за моей спиной, позволял скостить ещё пару-тройку юаней. В конце концов, торговец-китаец окончательно согласился на мои условия, но, прежде чем отдать значки, о чём-то спросил уйгура, кивая в мою сторону.
– Он спрашивает, как ты сам относишься к Мао? – перевёл уйгур, а толпа окружавших меня покупателей и продавцов затихла в ожидании ответа.
Что было ответить этим людям, для которых, вероятно, любой вождь, в том числе и Мао, и Сталин, определялся не миллионами погибших в лагерях, а количеством выигранных военных сражений? Я произнёс первое, что пришло в голову:
– Мао не может быть хорошим или плохим. Он – ваша и наша история. А историю надо просто знать, чтобы не повторять ошибок.
Уйгур перевёл в полной тишине, и толпа загалдела, как я понял, удовлетворённая ответом. Особенно радовался китаец, продававший сувениры, и всё спрашивал по-своему, нет ли у меня значка с Лениным или советской символикой.
– Хорошо ты сказал, – негромко произнёс Лян Ган, совершенно безучастно глядя в сторону. – Они все уже стали историей. Я тебе наш памятник Ленину покажу. В бывшем советском консульстве. Там тоже есть русские могилы на заднем дворе. Но сначала съездим в Шуйдин, найдём могилу атамана Дутова.

* * *

Из Кульджи в Шуйдин можно было доехать, оказывается, не только на бешеной маршрутке с китайским камикадзе за рулём, а на вполне сносном автобусе, вроде нашего пазика, но с более удобными сиденьями и менее дорогими по сравнению с маршруткой билетами.
В Шуйдин мы отправились с Зозулиным и Лян Ганом. По дороге они отвечали на мои вопросы о жизни в Китае, иногда с трудом их понимая. К примеру, у самой проезжей части, через каждые полкилометра стояли стенды вроде витрин, с ящиками персиков. Стенды были расположены под наклоном, так, чтоб спелые фрукты были хорошо видны издалека всем проезжающим мимо. А вот людей поблизости не наблюдалось. Только фруктовые сады, границей между которыми служили ряды пирамидальных тополей и ровные каналы с водой. А где торговцы фруктами? – удивлялся я.
– Зачем? – в свою очередь, удивлялся Зозулин. – Там же цена написана, кому надо ящик взять, тот деньги оставит.
– А если не оставит?
– Вряд ли. Зачем воровать ящик, когда можно зайти в сад и просто набрать себе персиков? А с ящиком ещё попадёшься.
– Кому они здесь нужны? – нахмурился Лян Ган. – В Кульдже за один юань можно взять кило и даже два.
– Нет, – не согласился с ним Александр. – Здесь персики должны быть дешевле юаня, дешевле, чем у нас на базаре...
Как два килограмма персиков могут быть дешевле трёх российских рублей, я понять не мог. А мои друзья не представляли, как они могут стоить дороже.
– А почему кругом сплошные тополя? Ничего другого не растёт?
– Всё растёт, – спокойно объяснял Александр. – Но эти тополя по обеим сторонам арыка вырастают такими большими всего за двадцать-тридцать лет. Потом их спиливают, пускают на доски и тут же высаживают новые деревья, ещё на двадцать-тридцать лет. Очень удобно.<…>
– Шуйдин, – прервал нашу беседу Лян Ган, указывая на взвившуюся на дыбы бронзовую лошадь, мимо которой мы в тот момент проезжали. – Сначала пройдём по центру, потом – в Дорже.

* * *

Русских в небольшом даже по российским меркам городке Шуйдине с его 60-тысячным населением в наше время почти не осталось. По крайней мере, ни мне, ни моим спутникам они на глаза не попадались. Китайцев тоже было немного. Окружающие в основном имели восточную – то ли монгольскую, то ли казахскую – внешность. Эти испокон веков населяющие городок уйгуры и дунгане, как пояснили мне Зозулин и Лян Ган, к русским относились хорошо, дружелюбно, так как и белогвардейцы, и советские граждане оставили здесь о себе добрую память.
– Вот этот район, – рассказывал Александр, – до сих пор называется Ло У Юань, «русская больница». Вот сейчас зайдём за угол и увидим саму больницу.
– Русскую?!
– Нет, современный госпиталь, уже китайский. Они его отстроили заново, оснастили аппаратурой, свой персонал набрали. Но название осталось прежним, как и название всего этого района. Видно, помнят здешние уйгуры, как их спасали русские врачи.
– Какие врачи?
– Те самые, которые пришли в Китай вместе с оренбургскими казаками Дутова. Ведь русские здесь, в Шуйдине, точнее – в Суйдуне, как он тогда назывался, даже не казармы первым делом построили, а госпиталь развернули. Походный. Много среди них было раненых, больных, обмороженных. Они же сюда весной из Семиречья пришли, через горы. Сколько их ещё там, в горах, осталось?.. А здесь, кроме своих казаков, врачи лечили и местных, особенно детей. И денег не требовали. Ну, если кто-то что-то приносил, не отказывались, конечно. А лечить тогда здесь было больше и некому. Поэтому сюда за помощью тянулись из всех деревень. А когда казаки стали уходить в Харбин, врачи остались: очень их здесь уважали. И долго ещё оставались в Суйдуне.
– А что здесь было до госпиталя?
– Степь. Пустое место перед китайской крепостью. Дутов думал, что китайцы его с казаками в крепость впустят. А китайские власти, как видно, испугались. Отвели русским место за крепостной стеной, в степи. Там они палатки ставили. А первым делом развернули полевой госпиталь. На этом самом месте.
Александр обвёл рукой жилые кварталы одно-, двух- и трёхэтажных зданий, беспорядочно налезающих друг на друга, вплотную подступающих к большому больничному комплексу, который возвышался над всем районом из-за высокой кирпичной стены.
– А где же тогда казаки построили казармы, в которых жили? Ведь в них, в своём рабочем кабинете был смертельно ранен Дутов.
– Пошли, – Лян Ган взмахнул рукой, указывая на узкий проход по кривой извилистой улочке рядом с госпитальной стеной. – Там уже всё перестроили, но место мы тебе покажем.

* * *

Длинные высокие заборы закрывали небольшие одноэтажные дома. Пыльные узкие улочки плавились от жары. А тенистые деревья выглядывали лишь из-за оград. Разве могли отсюда спокойно уйти убийцы атамана? Как они в переулках не запутались? Александр лишь улыбался в ответ.
– В начале двадцатых годов прошлого века ничего этого не было. Только большое здание казарм. К ним, к казармам, потом стали пристраивать дома для врачей и другого персонала. Вот за теми заборами располагалось длинное здание аптеки, где жила и семья аптекаря. Здание сохранилось до сих пор. Мы обязательно туда зайдём: оно жилое, нас пустят посмотреть. А сами казармы располагались, кажется, здесь.
– Да, – подтвердил Лян Ган. – На месте этого дома. Вот – высокие окна. Из таких и прыгал чекист, который Дутова убил. Русские строили дом наполовину внизу, в земле. Не знаю, почему...
– Чтобы зимой теплее было, чтобы легче дом протапливать, – я потёр рукой шершавую китайскую стену. – У нас весь старый Оренбург так построен. Только окна ещё есть полуподвальные.
– Ну, вот же, – обрадовался Зозулин, обращаясь к Лян Гану, – говорил я тебе, что были здесь такие окна. Мне же местные рассказывали. А ты – зачем они нужны?..
– Ладно, – нахмурился Лян Ган. – Пошли аптекарский дом посмотрим.
Длинный аптекарский дом, единственный ещё не перестроенный из всех ближайших зданий, размотанным бинтом тянулся на всю улицу. Под одной крышей я насчитал больше десяти отсеков. Перед каждым – свой маленький зелёный дворик. Причём окна дома выходили только в эти мини-дворы, где умещались пара грушевых или персиковых деревьев и виноградные лозы. В самом же доме для каждой семьи предназначались две комнаты: спальня (она же – зал и столовая) и кухня.
Расположение комнат нам показывали хозяева одного из отсеков, случайно оказавшаяся дома пара пожилых китайцев. Улыбчивые старичок и старушка, застигнутые нами врасплох, с радостью водили гостей по своим «апартаментам». И добрым словом поминали русских, построивших этот длинный дом, вместивший в себя всю их улицу. Вот эти двери никто никогда не менял, вот эти дверные ручки...
– А здесь была печь? – я оглянулся на Зозулина, показывая проход между кухней и маленьким коридорчиком. – Русская печь.
Александр только плечами пожал:
– Ну, почему именно русская печь? Вот же – голландка есть.
– А спроси.
– Да ладно...
Лян Ган, внимательно прислушивавшийся к нашему разговору, о чём-то коротко спросил старичков. Те просияли и защебетали на родном китайском.
– Правда, говорят, была печка, – перевёл Лян Ган. – Но, говорят, такая большая, что пройти на кухню не могли. Сломали её. А из кирпичей вот эту новую построили. Сбоку. Они спрашивают, откуда ты знаешь, что печь была здесь?
– В наших деревнях видел. Похоже, что всё здесь действительно строили русские. Причём так, как у себя дома строить привыкли. И дворики эти, между прочим, похожи на наши, оренбургские. Только у нас они побольше будут.
Лян Ган невозмутимо кивнул:
– Конечно. Россия – большая страна.
– Давай вернёмся к стене казармы. Из какого окна выпрыгивал убийца Дутова?
– Ну, точно же нельзя сказать, – смутился Зозулин. – Всё-таки девяносто лет прошло. Здесь уже несколько раз всё перестраивалось. Он выпрыгнул приблизительно из этого здания. И ускакал в сторону Дорже.
– А Дутов проживал в казарме вместе с женой и ребёнком?
– Да, рассказывают, что он умер на руках у жены. И у них была маленькая девочка. Совсем маленькая.
– Слушай, – я обернулся к Зозулину, – а как они вообще выжили? Дутов, по свидетельствам очевидцев, ещё в Семиречье заболел пневмонией. Его казаки перевезли сюда на носилках, без сознания. Его походная жена только что родила ребёнка. Девочка – грудная. Как они смогли выжить вместе со всеми в палатке?
– А-а, – махнул рукой Зозулин. – Они же не жили вместе с казаками. Солдаты сразу определили офицеров с семьями на постой к местным. И платили за них. А сами строили госпиталь и казармы. Говорят, что офицеры, которые были без семей, жили вместе с солдатами в палатках. Потому и построили казармы так быстро.
– Дутов с семьёй сначала жил с другой стороны крепости, – пояснил Лян Ган. – Снимал комнату у уйгур. Пока не выздоровел. Потом перебрался в казармы. И своих взял. Тут было спокойнее. Тут его защищали. А туда, где сначала жил атаман, мы сейчас сходим. Это близко.
* * *
Но найти место, где первоначально снимала комнату семья атамана, сразу не удалось. Первоначально уверенный в себе Лян Ган даже слегка занервничал. Хотя изо всех сил старался не показать своего волнения. Ведь ездил же сюда предварительно, разговаривал с местными. И в архивах читал документы о русском атамане. Где-то здесь был этот дом. Вот проход, ведущий к речке, справа должен быть дворик. Где дворик? Почему мы опять прошли квартал насквозь и снова вышли к речке?
– Да ладно, – примирительно дёрнул друга за рукав Зозулин. – Пошли на базар зайдём. Там-то уж наверняка подскажут...
– На базаре? – я не мог скрыть своего удивления.
– А где ж ещё? –  недоумевал Зозулин. – Поговорим с уйгурами «за жизнь», они нас сами проведут. На Востоке же вся информация стекается на рынок. Там люди общаются между собой, обмениваются новостями. Сегодня мы там появимся, завтра весь Шуйдин будет рассказывать про русских, которые Дутова ищут.
Лян Ган недовольно морщился. Его, как видно, не устраивала подобная перспектива. Но делать нечего, если уж не получается отыскать самому...
Базаром в местном исполнении называлось длинное пространство, похожее на бульвар среднего российского города, расположенный в непосредственной близости от широкой дороги. Никаких прилавков при этом не предусматривалось вообще. Торговцы располагались прямо на земле и газонах, между стволами деревьев, разложив свой нехитрый товар на расстеленных ковриках, напоминающих наши постельные покрывала. Рынок, как видно, был предназначен исключительно для хозяйственных товаров. А потому продавцами на нём были только мужчины. Предлагаемые ими смесители, прокладки, шайбы и трубы с резьбой удивительно напоминали ряды оренбургских старьёвщиков на Центральном рынке. Впрочем, именно к ним, как правило, и приходится бегать за дешёвыми запчастями, чтобы не покупать целый набор импортной сантехники взамен чуть потёкшего старого крана.
Китайцев среди продавцов я опять не заметил. Или уйгуры с большой чёрной шевелюрой и горящим взглядом, или спокойные, аккуратно подстриженные дунгане в маленьких белых шапочках на макушке. В их кругу мне поневоле пришлось принять на себя всё внимание торгующей массы.
– Здрас-ствуй, товарис-сь, – произнёс один и протянул руку.
– Здравствуй, – обрадовался я, пожимая протянутую ладонь, – как дела?
Толпа торговцев радостно загалдела. И тот, кто только что пытался разговаривать по-русски, что-то весело рассказывал соседям. Вероятно, вспоминал о временах, когда русские были в Синьцзяне частыми гостями.
– Он не понимает по-русски, – негромко прояснил мне ситуацию Зозулин, улыбаясь окружающим. –  Когда-то выучил два слова и теперь радуется.
Лян Ган между тем о чём-то серьёзно и уверенно толковал сразу с несколькими небритыми мужиками солидного возраста, которые общались друг с другом и с нами, сидя на корточках у своего товара. К образовавшейся вокруг нас толпе подходили всё новые зрители. Из задних рядов какой-то темпераментный голос что-то уверенно утверждал, обращаясь к Лян Гану. Но тот был занят, и уйгуру отвечал Зозулин. Я же в качестве декорации стоял в сторонке от споров и разногласий и только тупо улыбался.
Неожиданно один из сидящих на корточках привстал и о чём-то спросил, обращаясь непосредственно ко мне.
– Кабы ещё знать, чего тебе от меня надо, – произнёс я как можно более дружелюбно.
Странно. Неужели от этого невинного ответа толпа уйгур и дунган так неожиданно замолчала? На меня смотрели десятки глаз с каким-то неведомым мне, но, видно, очень серьёзным для этих людей вопросом. Мои спутники молчали. Отвечать нужно было самому.
– Ну а как вы думали? – я пошёл в атаку. – Всё так и есть, как говоришь. Ну, скажи им, Лян Ган.
Лян Ган, сохранивший при этом самый серьёзный вид, невозмутимо произнёс пару фраз на местном диалекте, будто бы переводя мою пламенную речь. И толпа взорвалась.
Все заговорили сразу, неожиданно, резко, весело, хлопая друг друга по плечам. Вскочили те, кто сидел на корточках. Было слышно, как захрустел товар под ногами у счастливых шуйдинцев. Несколько человек общались со мной, пожимали руку, что-то объясняли, в чём-то признавались. Приходилось активно отвечать улыбками, кивками и рукопожатиями.
– Лян Ган, что ты им сказал? – сквозь натянутую улыбку взмолился я, дёргая китайца за рукав.
Лян Ган общался с несколькими пожилыми торговцами, объяснявшими, как видно, месторасположение первых русских поселенцев. Он ответил мне также негромко и сохраняя при этом абсолютное спокойствие:
– Они спросили, зачем тебе Дутов. Я сказал, что ты его родственник. Теперь они спорят, внук ты ему или правнук. Внук должен быть старше...
– Но с чего они решили?!
– Ты первый русский, кто ищет тут атамана. Они говорят, похож.
– Да ладно вам, – послышался откуда-то сбоку такой же тихий голос Зозулина. – Они впервые настоящего русского из России увидели. Вот и радуются. Вот и похож...

* * *

Ярко светило китайское солнце. Мы шли по улице современного Шуйдина, пытаясь понять, где ушли под землю остатки суйдунской крепости, на которых сейчас располагались многоэтажные кварталы. Никому не было дела до моего удивительного ощущения. Ведь только что совершенно чужие люди зачислили меня в родственники Александра Ильича Дутова. Человека, судьбой которого я начал интересоваться всего пару лет назад. И никак не ожидал, насколько увлекусь этой неординарной личностью.
О семье атамана было известно не так уж и много. В документах значились его жена – потомственная петербургская дворянка Ольга Викторовна Петровская, четверо их дочерей: Ольга, Надежда, Мария, Елизавета, и сын Олег. Личная жизнь военного руководителя Оренбургской губернии, взявшего на себя ответственность за самые тяжёлые времена в Оренбуржье, годы гражданской войны, до последнего времени вообще оставалась тайной за семью печатями.
Собирая из самых разных источников данные о Дутове, я, естественно, пытался отыскать потомков. В самом деле, куда подевались дети атамана? Где их искать? Кто-то говорил, в Харбине. Кто-то уверял – в Сан-Франциско. Ничего подобного! Они отыскались в Подмосковье. На размещённый в Интернете призыв отозвалась жительница Сергиевого Посада Лариса Кузнецова – историк, экскурсовод и правнучка атамана.
С ней мы познакомились в мае 2007-го, когда Лариса вместе с московским историком Андреем Ганиным, автором монографии, посвящённой Дутову, впервые посетила Оренбург. В оренбургском городском обществе «Славянское» как раз только открылся частный музей истории оренбургского казачества. И атаман «Славянского» Юрий Бельков, радушно принимая гостей, показывал стенды, посвящённые гражданской войне в Оренбуржье и непосредственно Александру Ильичу Дутову. На стендах были представлены нигде ещё не выставлявшиеся фотографии Дутова. Даже его кадетский снимок. Однако нигде на фото не было семьи оренбургского атамана. А ведь он был заботливым отцом большого семейства.
– Да, – вздохнула правнучка Александра Ильича, – найти сейчас их семейный снимок трудно. Вероятно, прабабушка перед эвакуацией уничтожила все архивы. Она готовилась к выезду за границу, когда стало ясно, что белое движение обречено. Ольга Викторовна тогда официально развелась с мужем и записала на свою девичью фамилию Петровская всех пятерых детей. Потому-то их и не нашли потом, в Красноярске…

Век ХХ:

ПОТОМКИ И НАСЛЕДНИКИ
1920-1970 годы, Красноярск – Загорск (Россия – СССР)

Развестись, детей спасая
Да, у Александра Дутова были, вероятно, непростые отношения с женой. Он был взрослым мужчиной, фронтовиком, прошедшим две войны, и, по свидетельствам современников, галантным кавалером. Надо думать, имел успех у дам. И пока ещё неизвестно, что явилось истинной причиной его разрыва с семьёй в самый разгар гражданской войны.
Быть может, его супруга, потомственная петербургская дворянка Ольга Викторовна Петровская, не смогла простить мужу измену. Но, скорее всего, их развод, официально оформленный даже не в Оренбурге, а в Самаре, был серьёзным, продуманным шагом, позволившим спасти жизнь их пятерым детям. Благодаря полученным документам о расторжении брака, Ольга Викторовна записала детей – Ольгу, Надежду, Марию, Елизавету и Олега – на свою фамилию, ибо прежняя в тот момент удостоверяла – ни больше ни меньше – приведение в исполнение расстрельных приговоров военно-полевого суда.
Оставаться в Оренбурге, где их хорошо знали, Петровские, разумеется, не могли. Перед окончательным отступлением казачьих формирований за пределы губернии атаман распорядился эвакуировать своих близких. И семейство Петровских в вагоне санитарного поезда конфиденциально покинуло родные места.
Эшелон шёл на Восток. Возможно, дошёл бы и до Харбина. Но на станции Красноярск его разграбили передовые части Красной армии. И эвакуированные семьи белогвардейцев предпочли бежать в незнакомый город, дабы укрыться от слепой красноармейской шашки.

Надежда – дочь атамана
Обо всём этом мне рассказывала правнучка атамана Лариса Кузнецова, глядя на портреты прадеда. Эта обаятельная интеллигентная женщина о судьбе своих предков знала лишь по семейным преданиям. И до недавнего времени даже представить себе не могла, что окажется в центре всеобщего внимания. В семье её родителей вообще не было принято говорить о родне по дутовской линии. Слишком уж это оказывалось опасным для любого члена семьи оренбургского атамана. И о своей родной бабушке – Надежде Александровне Петровской-Качиной Лариса поначалу знала лишь по скупым рассказам мамы, которая неохотно делилась своими детскими впечатлениями.
Надежда Александровна была второй дочерью атамана Дутова. В момент разграбления эшелона она была несовершеннолетней, а потому матери удалось пристроить её и двух младших сестёр в красноярский детский дом. О других детях Дутова Лариса Кузнецова почти ничего не знала, но о бабушке Наде рассказывала охотно.
После выпуска из детского дома юной Надежде Петровской сделал предложение руки и сердца её красноярский друг Иван Качин. Иван был немного старше Надежды, к тому же не был детдомовцем. В этом заведении работала его мать Марфа Ивановна Качина, которая хорошо знала Ольгу Викторовну Петровскую и была посвящена в тайну их семьи. И, несмотря на тогдашнюю травлю всего белогвардейского, а тем более – казачьего, она всё равно благословила своего единственного сына на брак с дочерью оренбургского атамана. А ведь кроме неё и самого Ивана, никто и не знал правды о происхождении Надежды.
Надежда с Иваном прожили несколько лет в любви и согласии. Души не чаяли в дочке Маргарите. Иван, выучившись на бухгалтера, работал на почётной должности финансиста в областном театре. И тут неожиданно была предана огласке степень родства Надежды с атаманом Дутовым. Чтобы не ломать карьеру мужу и жизнь дочери, Надежда Александровна согласилась на скорый развод, оставила близких и уехала на север Красноярского края.
Надежда, по воспоминаниям родных, всегда умела преподнести себя, как настоящая актриса. Она пела, музицировала, была интересным собеседником. Неудивительно, что на неё сразу же обратил внимание начальник одного из норильских лагерей. Он сделал ей предложение и увёз с собой. Вскоре у них родился сын.
Несколько лет супруги жили без проблем. Однако муж Надежды, офицер НКВД, всё-таки навёл о ней все справки, выяснил, чья она дочь. И предложил тихонько разойтись и без шума уехать на Большую землю. Сына он при этом оставил себе. Надежде не оставалось ничего другого, как согласиться…
К своему первому супругу Ивану Качину Надежда тоже не могла вернуться: договор есть договор. Тем более тот уже стал главным бухгалтером областного театра. И иметь рядом с собой «неблагонадёжную» жену не мог. Это значило бы для него потерю весьма солидной должности. Надежда вышла замуж в третий раз…

Маргарита – внучка Дутова
Впрочем, Иван Александрович Качин, вероятно, очень любил жену. По крайней мере, больше так ни разу и не женился, посвятив всего себя воспитанию дочери Маргариты. Она практически выросла в театре. Так же, как мать, прекрасно пела, музицировала, общалась с людьми искусства. И, вероятно, стала бы актрисой, если бы не война. В сорок втором отца взяли на фронт, где он и пропал без вести.
По тем временам пропасть без вести было хуже, чем погибнуть. Такие люди автоматически приравнивались к предателям Родины. Их семьям карточки по потере кормильца не полагались. Для того чтобы выжить, Маргарите пришлось устроиться на военную фабрику шить полушубки из овчины, разбивая пальцы, простывая в нетопленых цехах. Девочка тянула не только себя, но и свою бабушку Марфу Качину – мать отца.
Однажды они потеряли продовольственные карточки на весь месяц. Для обеих это было трагедией. Карточки нашлись через пару дней, но отоваривать просроченные дни уже было невозможно. Тогда бабушка предложила Маргарите отыскать её другую бабушку Ольгу Викторовну Петровскую. Она жила в Красноярске вместе со своей старшей дочерью, родной тёткой Маргариты – Ольгой Александровной и её мужем.
Ольга, старшая дочь атамана Дутова, получившая образование ещё в Оренбурге, во время войны работала в привилегированном месте – в продовольственном магазине, уборщицей. Она-то и помогла сироте-племяннице отоварить просроченные хлебные карточки. Тогда у неё дома Маргарита единственный раз в жизни видела свою бабушку по матери Ольгу Викторовну Петровскую.
Маргарита вспоминала, как бабушка, увидев её, расплакалась и попыталась что-то передать «сиротке» из своих семейных реликвий. Но пообщаться они не успели: возмущённый тёткин муж устроил скандал, прогоняя из своей квартиры несовершеннолетнее «белогвардейское отродье». Ольге Александровне пришлось срочно вывести племянницу во двор. Она просила девочку не обижаться на своего мужа. Тот, оказывается, серьёзно пострадал от властей, когда выяснилось происхождение его жены и живущей с ним тёщи.

Судьбы разные, Россия – одна
Маргарита хоть и выросла без отца и матери, хоть и тянула на своих детских плечах старенькую бабушку, однако на судьбу не жаловалась. Вместо музыки и пения научилась рукоделию. Помогла, как видно, та самая военная работа по пошиву полушубков для фронта. И замуж она вышла за военного. И двух дочек рукоделию научила. И по сей день её вышивка и прочие работы являются украшением дома и лучшим подарком друзьям.
Но, рассказывая о жизни своей мамы, Лариса Кузнецова все-таки попеняла на какую-то несправедливость, словно преследовавшую Маргариту Ивановну. Ей было всего тридцать пять лет, когда погиб её муж-офицер. После этого ей пришлось одной растить двух дочерей. Наверное, тогда она всерьёз обрела веру в Бога. Вместе с детьми обосновалась в Загорске, как назывался в советские времена Сергиев Посад.
Обе дочери Маргариты Ивановны, правнучки атамана Дутова, выбрали себе гуманитарную сферу деятельности. Лариса, например, историк, экскурсовод. Проводит туристов по разработанным ею маршрутам Сергиевого Посада. Там же и живёт с мужем – физиком-ядерщиком и двумя детьми. Между прочим, её муж Владимир Кузнецов – из донских казаков. А сын Александр, студент философского факультета МГУ, в последнее время всерьёз увлекся историей своего рода и своего прапрадеда, именем которого он назван.
Именно он, Александр, судя по всему, и отыскал в интернете призыв историка Андрея Ганина ко всем потомкам атамана с просьбой откликнуться. Благодаря этому Лариса впервые в своей жизни оказалась в Оренбурге.
– Мы нашли ещё одних своих родственников по линии Ольги Александровны, старшей дочери прадеда, – поделилась со мной Лариса. – Они живут в Ставропольском крае. Пока переписываемся, а там, глядишь, и встретимся. В жизни случается много необъяснимого, непонятного на первый взгляд. Вот как, например, моя встреча с бабушкой Надей.
– Вы видели свою бабушку Надежду Дутову? Где? Когда?
– В конце шестидесятых, в Красноярске. Мне тогда и десяти лет не было. Нашу встречу устроила моя другая бабушка, мать отца. Она знала историю нашей семьи и считала, что я должна познакомиться с бабушкой Надей. Единственное, что у меня осталось в памяти об этой встрече, это красивый голос Надежды Александровны и её манера держаться достойно и уверенно.
Лариса на секунду задумалась:
– Наверно, это с годами приходит. Необходимость знать свои корни. Вот маму с Ольгой Викторовной познакомила бабушка Качина. Мне встречу с Надеждой Александровной устроила моя бабушка. А нас с Сашей в поисках оренбургских корней поддерживает мой тесть, Сашин дед. Военный лётчик в отставке, донской казак. Когда узнал о том, что можно найти родственников по линии Дутовых, прямо-таки настоял, чтобы мы с Сашей занялись этим.
– А что стало с другими детьми атамана? Куда подевались две сестры  – Надежда и Ольга и самый младший братишка Олег?
– О двух сёстрах ничего пока не знаю. А вот младший сынишка остался на руках у матери и самой старшей сестры. Он вырос не в детском доме. Но его судьба трагична, как и у всего его поколения. Олег погиб на Великой Отечественной, защищая осаждённый Ленинград.
Странно, подумалось мне в этот миг. Ведь Дутов и Цвиллинг были, кажется, абсолютно противоположны друг другу. И воевали за разную идею, и погибли по-разному. А их сыновья, вне зависимости от своих убеждений, сложили головы на фронтах Великой Отечественной: Лев Цвиллинг – на озере Селигер, Олег Дутов – в блокадном Ленинграде. И каждый защищал свою Россию. Единственную и неповторимую.

Век ХХI:

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ
Август 2007 года, Шуйдин (КНР)

От района русской больницы в Шуйдине до речки Доржинки – километра два-три. Не топать же пешком! Лян Ган поймал попутного моторикшу.
Рикши в Синьцзяне, насколько я успел заметить, встречаются трёх видов: вело-, мото– и авто. Пешие рикши, как видно, ушли в давнее прошлое. А, быть может, просто обанкротились за явной своей неэффективностью.
В фанерную таратайку, где крутит педали велорикша, еле-еле поместятся двое. К авторикше, в подобие автомобиля на трёх колёсах, но с единым кузовом-салоном, помимо водителя, тоже усядется только пара пассажиров, зато с кучей вещей. Третий пассажир грозит перевернуть неустойчивую конструкцию авторикши, а вот вещи можно располагать, где угодно, лишь бы не нарушить равновесие.
Но наибольшим экономическим эффектом обладает моторикша, рассекающий по дорогам на мотороллере типа старого советского «Муравья». При этом сам он сидит отдельно в узкой кабинке, а за его спиной высится большая будка с алюминиевыми бортами и тентом на лёгком каркасе. В ней друг против друга установлены две скамьи. На каждой из них по задумке хозяина мотороллера должно умещаться по три (!) пассажира. Для вещей тут, понятное дело, места уже нет.
Как выдерживает вес семерых маломощный китайский мотор, понять невозможно. Тем более, что по прямой, на летнем сухом асфальте моторикша умудряется выжимать из своего «Муравья» все сорок километров в час. Более того, заметив попутного пешехода, который вдруг решил махнуть рукой, водитель бесстрашно разворачивается назад, проезжает мимо ждущего его потенциального клиента. А затем совершает ещё один разворот и тормозит, выскакивая на минутку из своей кабинки, чтобы затолкать нового пассажира к уже сидящим, хорошенько их утрамбовав.
Вот на таком-то общественном транспорте за два юаня с носа мы торжественно въехали в пригородный район Шуйдина под названием Дорже.
Интересное название. Со временем у меня возникло впечатление, что дунгане, в основном проживающие там, гласных в этом слове вообще не выговаривают. Какой-то единый рычаще-шипящий выдох. Зозулин согласился с таким моим предположением.
– Конечно, это русские уже его стали нараспев произносить, – подтвердил он. – А речку местные вообще по-русски называют – Доржинка. Так и повелось с тех пор, когда оренбургским казакам отвели здесь место для кладбища.
– Не слишком далеко от центра города?
– Что поделать? Где дали землю, там и хорони: чай мы не дома. А в первый год, похоже, поумирали солдаты – и от ранений, и от простуды. С десяток захоронений к февралю 1921-го уже было. А то и больше.
И, уловив мой недоверчивый взгляд, Александр подтвердил:
– Нам здешние старики рассказывали, как располагались могилы на кладбище. Ну да сегодня ещё с ними поговорим. Один совсем старый, девяностолетний, вспоминал, как носил воду русским часовым. Ему тогда года три-четыре было. Подбежит к солдату, а тот ему рукой проводит по стриженому затылку. Вроде, как играет. Китайчонку это нравилось.
– Может, ему подзатыльник давали?
– Нет, зачем, не больно же, иначе он бы обиделся, запомнил. Наоборот, очень как-то по-дружески. Он и рассказывал о русских, как об очень добрых людях.
Я представил себе двадцатилетних оренбургских парней, недавних выпускников казачьего училища, прошедших и гражданскую войну, и страшный «ледяной поход» по югу Сибири до Семиречья. Ребят, выживших в нечеловеческих условиях и умудрившихся вдали от Родины, при полной неизвестности своего будущего всё-таки остаться людьми. Нормальными, добрыми, умеющими приласкать незнакомого китайчонка, так похожего на младшего братишку, оставшегося в захваченном большевиками Оренбурге.
– Вот здесь оно было, – прервал ход моих мыслей Лян Ган. – Видишь, длинную стену. Вместо неё был забор кладбища. Мы кирпичи от этого забора нашли прямо возле речки.
Действительно, вдоль дороги от маленького мостика через миниатюрную речку до домов и чайханы тянулась длинная стена какого-то производственного вида. Невысокое одноэтажное строение буквой «О» окружало громадный внутренний двор. И пройти в него можно было только через открытые настежь ворота с аркой, на которой было написано что-то по-китайски.
– Это завод, – пояснил Лян Ган. – Там из зерна муку делают. И масло из семечек. Он маленький, частный. Там хозяйка управляет. Хозяин умер недавно.
Заводские стены были жёстко ограничены: с одной стороны – широкой дорогой, с двух других – рекой, которая в этом месте делала изгиб почти на девяносто градусов. С четвёртой стороны стена завода граничила с двором частного дома. Неужели именно по этой стене проходила граница русского кладбища? Неужели за почти девяносто лет здесь ничего не изменилось: ни русло реки, ни дорога в Шуйдин?
– Нет, нет, что вы! – изумился Зозулин. – Что здесь могло измениться? Река выше по течению специально разделена на определённое количество проток. На них же мельницы раньше располагались. Эти сооружения до сих пор регулируют подачу воды. А дома, а огороды? Нет, здесь никто не позволит реке менять границы. И дороги те же, что были сто лет назад. Давайте пройдём по берегу, посмотрим на остатки кладбищенской стены. Тут с одной стороны она ещё сохранилась.
Кирпичная кладка действительно осталась на крутом берегу Доржинки. Рядом с ней были видны провалы в почве. А чуть дальше из-под осыпавшегося берега виднелись жёлтые кости.
– Близко к реке сначала не хоронили, – комментировал Зозулин, – это уж потом стали, когда места не хватало. А поначалу могилы устраивали метрах в пятидесяти от берега, внутри завода. Да что говорить, надо бы вызвать Мухаммеда Лю. Давай вызовем, Лян Ган. Это тот дунганин, который нам указал место могилы. Он ещё не очень старый, это кладбище хорошо помнит. Работал здесь. Русских хоронил.

* * *

Не очень старому Мухаммеду Лю оказалось всего-навсего 84 года. Но, откровенно говоря, я ему и того бы не дал. Деда нам привёз его сорокалетний внук на своём электрическом скутере. Это минималистское транспортное средство не предусматривало сиденья для пассажира. А потому дедушка восседал на жёстком кожухе аккумулятора, расположенного за спиной у водителя. Спрыгнул он с него с удвоенной энергией и устремился к нам.
Мы ждали аксакала уже около получаса в небольшой чайхане, представлявшей из себя навес около глинобитного дома.
Пока сухие чайные листочки, брошенные щепотью в пиалу каждого из нас и залитые кипятком, заваривались на наших глазах, Зозулин с Лян Ганом вспоминали, с каким трудом приходилось доказывать местным властям, что здесь когда-то располагалось русское кладбище.
– Приходим к хозяйке завода, – грустно улыбался Александр, – а она ни в какую. Не было здесь, говорит, кладбища. Вы что-то путаете. Мы к рабочим. Те – тоже, нет, говорят, здесь ни кладбища, ни могил. Разве можно на месте кладбища пищевое предприятие располагать? Мы уж, было, чуть им не поверили. Но потом обошли стену завода по речке, увидели и старые кирпичи, и кости. И пошли тогда к соседям. Вон в этот китайский дворик. – Александр указал рукой на соседние с чайханой ворота.
– Там живёт семья Ма Фухэ. Честные, порядочные люди. Когда Лян Ган им сказал, что я, дескать, один из родственников тех русских, кто здесь был похоронен, они не стали ничего скрывать. Рассказали, что, когда купили землю, не знали, что здесь до них было. А стали строить дом рядом со стеной завода, выкопали чьи-то кости. Немного. И только в одном месте. Здесь, по нашим предположениям, кладбище как раз и заканчивалось. Кости собрали аккуратно в большую сумку и захоронили в углу своего сада, у реки. Под персиковым деревом. Говорят, можете взять для перезахоронения, когда понадобятся.
Лян Ган кивнул головой, вспоминая тот разговор. Зозулин отхлебнул чай из пиалы и продолжил:
– Дело, конечно, было не в этих костях. Просто когда они нам признались, мы сразу же пошли в местную администрацию. Лян Ган умеет с чиновниками разговаривать. Припугнул, как следует, что, дескать, будет международный скандал. Они и дали ему посмотреть старый план района Дорже. А там, на плане, это кладбище чётко обозначено. Мы – обратно к хозяйке завода. Лян Ган ей говорит, как не стыдно обманывать! Она испугалась, стала извиняться. Объяснила, что, если люди узнают, что её пищевое предприятие на кладбище стоит, санитарные службы могут придраться. Да и муку у неё покупать не будут: разорится совсем! Говорит, лучше уж продать завод, всё равно старый. А рабочие, когда поняли, что можно честно рассказать, признались, что боятся на заводе ночью оставаться. По ночам здесь вроде привидение бродит. Женщина в белом саване. Сторожам жутко.
– Мы не стали никому говорить, что здесь кладбище, – добавил Лян Ган. – А то, правда, продаст завод. Видишь, на той стороне строят большой дом. Это будет администрация Дорже. Новое здание. Как построят, земля будет здесь дорогая. Купят завод, построят дома. Тогда могилы выкопают и на свалку увезут.
– В самом деле, – закивал Зозулин. – Лучше уж до поры до времени о кладбище не говорить. А то ведь утратим эти захоронения совсем. А ведь можно было бы их выкопать и перевезти хотя бы на наше кульджинское русское кладбище. Мы уже выполняли такую работу с Лунёвым. Опыт есть. Тут в одной деревушке в двадцати километрах от Кульджи так же, как здесь, стали застраивать русское кладбище. Там тоже уже ни крестов, ни камней не осталось. Так мы выкопали кости и сделали у нас братскую могилу. Так и написали: «Здесь покоятся с миром русские братья и сёстры».
Объяснить, для чего Зозулину, Лунёву и Лян Гану так необходимо спасти оставшиеся в Китае русские кладбища, мне было бы сложно. Люди за тысячи километров от большой России совершенно бескорыстно сохраняли для нас маленький русский островок в громадном китайском океане. Чтобы оставаться здесь русскими, как видно, приходилось и школу русскую отстаивать, и на гармони играть те же самые «Подмосковные вечера», и церковь строить, и кладбища спасать.

* * *

Восточная беседа не может быть без предисловий. Если европеец, приехавший в гости к жителю Средней Азии, сразу же заведёт разговор о деле, то ничего не получится. Азиата просто оскорбит такое наплевательское к нему европейское отношение. Вот и мы первым делом заказали ещё одну пиалу с бесплатным чаем для уважаемого собеседника и повели неторопливый разговор «за жизнь».
Было заметно, насколько Мухаммеду Лю приятно общаться с русскими людьми. (Китаец Лян Ган в данном случае тоже шёл за русского, являясь переводчиком). Старик-дунганин помнил не только место расположения старого кладбища. Он поминал самым добрым словом тех, кто здесь жил до начала пятидесятых, тех, кто был здесь похоронен.
– А он помнит, где была расположена могила Дутова?
– Говорит, что помнит. Очень была большая могила с памятником. Этот камень сейчас, наверное, где-нибудь здесь под фундаментом. Красивый, говорит, был памятник русскому генералу без головы.
Последняя фраза меня изумила.
– Александр, ну, он-то откуда про голову знает? Мне, например, самому не верится в эту легенду. Зачем чекистам понадобилось через несколько дней после похорон выкапывать гроб, голову отрезать?..
– А чем ещё отчитаться? Здесь, на Востоке, так принято. Мы об этой истории от своих родителей слышали. И я, и Лян Ган...
– Мне мать говорила! – невозмутимого Лян Гана, похоже, вывело из себя моё недоверие к предоставленной информации. – Она ещё просила, запомни, приедут русские, расскажешь. И о Дутове, и об иконе. Головы у него там нет. Это точно. Мы все это знаем. Его так и можно найти. По этой примете.
Теперь уже старый дунганин с интересом прислушивался к нашему разговору, не понимая ни слова по-русски, но вслушиваясь в приятную уху русскую речь.
– Спроси, где именно находилась могила атамана, если он помнит, конечно.
– Говорит, почти по центру двора. Чуть левее от входа. Ну, вот там, где он показывает. Сейчас сами пройдёмся туда, уточним. А он на завод заходить не будет. Говорит, не хочу топтать могилы хороших людей.

* * *

Заводской двор был пуст. И работы механизмов не было слышно. Казалось, всё здесь вымерло в середине жаркого августовского дня. Действительно, как на кладбище.
– Вот смотрите, – Александр Зозулин показал на странные канавки в самой середине двора. Там, где не хватило булыжника, чтобы замостить всю площадь, на земле образовались продолговатые вмятины метра на два. – Может, это и есть могила атамана Дутова? Мухаммед Лю показывал сюда.
– Пошли, посмотрим фундамент, – деловито распорядился Лян Ган и зашагал в самый дальний угол к раскрытой настежь двери какого-то зернохранилища.
Нам не оставалось ничего другого, как поспевать следом. В полутёмном зернохранилище пол оказался на полметра ниже, чем во дворе. Куча зерна была свалена на левую сторону. А справа действительно открывался фундамент здания. Если, конечно, можно было бы назвать фундаментом три ряда красного кирпича, уходящие под землю сантиметров на сорок.
– Лян Ган, какой же это фундамент? Да тут углубление только на штык лопаты...
– Да, да, – поддержал меня Зозулин. – Китайцы строят очень экономно. И если дом одноэтажный, лёгкий, то и фундамент будет не слишком прочным, рассчитанным только на это строение. Здесь дом перестраивать не будут. Если есть возможность как-то его улучшить, то просто всё снесут и на этом месте выстроят новый.
– Хорошо, – вдруг подал голос Лян Ган. – Значит, кладбище осталось целым. Русские хоронили глубоко. На два метра, не меньше. Могилы никто не тронул. Они все здесь. Все оренбургские казаки. И Дутов – тоже.
Зозулин двинулся к Лян Гану, чтобы взглянуть на фундамент своими глазами. Мне пришлось потесниться, отступая к выходу. И оглянуться...
Что случилось с тихим безлюдным двором? Со всех сторон, изо всех дверей к его центру выходили люди. С весьма недружелюбными выражениями лиц. Двое, трое, пятеро. Десятка два работников предприятия по команде невысокого коренастого крепыша-уйгура с палками в руках молча подходили к тому складу, в котором мы рассматривали фундаменты. Похоже, мы оказались заперты в углу двора, как в мышеловке.
Какое, интересно, отношение может быть у мирных местных жителей к двум иностранцам европейского вида и их китайскому переводчику? С какой стати эти «туристы» зашли во внутренний двор их частного предприятия, нарушив закон о частной собственности? Зачем фотографируют всё подряд? Что вынюхивают, заходя внутрь помещений? Может, собираются выкупить завод и лишить их работы? Может, их в полицию сдать? Или – спецслужбам? А то – мало ли...
Так или не так думали подходившие к нам люди, не знаю, но лично мне стало как-то очень не по себе.
– Александр, Лян Ган, смотрите, – я дёрнул за руку Зозулина.
Тот обернулся, увидел опасность, что-то быстро сказал Лян Гану. Китаец с явным неудовольствием отвлёкся от фундаментов, вышел из дверей склада. Внимательно посмотрел вокруг. Видимо, сразу же оценил нервозную обстановку. Крикнул резко, обращаясь к коренастому уйгуру. Тот что-то недоверчиво произнёс в ответ. И тогда Лян Ган заговорил уверенно и спокойно. Всего пара фраз, и по толпе людей пронёсся вздох облегчения.
Уйгуры и китайцы улыбались, что-то обсуждали между собой и спокойно расходились по рабочим местам, явно довольные ответом. В руках у них, оказывается, были вовсе не палки, а черенки деревянных лопат. И крепыш, здороваясь с нами за руку, уже выказывал полное дружелюбие к иностранцам и явную готовность помочь. Мне опять приходилось только удивляться умению нашего китайского проводника находить общий язык с любым контингентом.
– Лян Ган, что ты им сказал? – тихо поинтересовался я, вежливо улыбаясь заводским аборигенам.
– Что мы от Мухаммеда Лю. Что это он нам разрешил зайти сюда. А у тебя, сказал, здесь дед похоронен.
– Уйгуры и дунгане очень уважают стариков, – добавил Зозулин. – Стоило вспомнить про Мухаммеда, как они сразу нам поверили. И как Лян Ган только сообразить успел?..
Широкий заводской двор опять опустел. И, как в начале нашего появления здесь, снова напомнил тишину кладбищенского покоя.
Мои русско-китайские друзья вышагивали там, куда ранее показывал Мухаммед Лю, вымеряя шагами расстояние от границы участка к его середине. Да, где-то здесь, приблизительно в этой точке широкого заводского двора должна была находиться могила Александра Ильича Дутова, атамана Оренбургского казачьего войска, судя по всему, сохранившаяся до наших дней под слоем глины и булыжников.  

* * *

Вот ведь как получается, – сколько бы я ни фантазировал себе, как, найдя могилу атамана, помяну его по-русски рюмкой холодной водки с кусочком хлеба, а пришлось поминать по-китайски. Фруктами и сочным арбузом.
Стол для гостей нам организовала китайская семья Ма Фухэ. Те самые соседи, благодаря которым удалось доказать хозяевам завода, что тут действительно было русское кладбище. Супруги, оказавшиеся почти моими ровесниками, с радостью принимали внеплановых гостей из Кульджи и из России. Виноград и персики были продуктами собственного сада. Арбуз – тем постоянным летним продуктом, что утоляет голод и жажду одновременно. Ну, в самом деле, чем ещё питаться на нещадной китайской жаре, как не фруктами? Не водку же пить с солёным огурцом!
Глава семейства похвастался приобретением кондиционера на колёсах, который можно было по очереди использовать во всех трёх домах семейного подворья. Дома были одинаковыми, как будто стандартными. По форме они напоминали большие беседки в наших пионерских лагерях с плоской крышей и приподнятой лицевой стороной. Только не деревянные, а из нормального кирпича. И там, где у наших беседок обычно было пустое пространство, в этих домах находились большие стёкла. Почти витрины. Вся приподнятая лицевая сторона была светлой и застеклённой, а три остальные – глухие стены. Дома делились на две комнаты: большой проходной зал (он же – спальня и гостиная) и кухню.
Тот дом, в котором нас принимали, занимали родители вместе с младшим сыном-старшеклассником. В другом строении, напротив первого, жили две старшие дочери. Причём одна из них работала директором, воспитателем и няней в своём собственном частном детском саду. Детсад располагался в том же дворе, в третьем доме.
– Где дети-то? – до меня никак не доходило, как может в окрестностях детского сада быть такая тихая обстановка. – Ни писка, ни визга. Спят, что ли? Тихий час?
– Так ведь каникулы, – пожал плечами Зозулин. – Вот они говорят, что у дочери сейчас учёба в институте. Она в Кульджу уехала.
– Так каникулы – у школьников, а это детский сад. Да ещё частный. Какие у него-то каникулы?
– Такие же. Летние.
– А с детьми кто сидит, пока взрослые работают?
– Старшие братья или сёстры, у которых каникулы в школе. Раз не учатся, значит, должны за младшими смотреть. Всё-таки два месяца можно детский сад не оплачивать. Большая экономия!
Эту китайскую логическую систему семейного воспитания, похоже, не могли поколебать ни время, ни искушения цивилизации. Как оказалось, дети в китайских или уйгурских школах здесь летом ещё и отрабатывают свой трудовой семестр. Причём не окна в классах моют и не парты красят. Двенадцати-, тринадцатилетним подросткам выдают отличительный знак, к примеру широкую красную ленту через плечо, и поручают регулировать дорожное движение на каком-нибудь пешеходном переходе без светофора. И перед такими малявками чинно тормозят джипы и лимузины, а бабушки с авоськами переходят улицу.
Другим школьникам, напротив, поручается присматривать за старушками. Где-нибудь около рынков дети с опознавательными знаками дежурят на улице, подкарауливая идущих с покупками стариков, чтобы помочь им донести до дома тяжёлые сумки. И всё это – бесплатно, на чистом энтузиазме и с гордостью за выполнение порученной работы. А я-то думал, что движение тимуровцев умерло вместе с Советским Союзом...
– Слушай, – я опять тронул Зозулина за рукав. – Образование здесь бесплатное? Ну, школы, я имею в виду...
– Конечно!
– А детские сады – за плату? Частные? Почему?
– Не хватает, – вздохнул Александр. – И потом, так принято. За маленьких детей плати, если жена работает. Если работает, значит, деньги есть. Частному воспитателю тоже жить на что-то надо.
Он обернулся к Ма Фухэ, который, видно, поинтересовался, о чём расспрашивает гость. И бросил в ответ пару фраз по-китайски. Семейство дружно уважительно закивало. Хозяин что-то мне сказал.
– Говорит, что люди живут, пока заботятся о младших и помнят старших, – перевёл Зозулин. – Говорит, пусть ваш дедушка лежит себе с миром. Говорит, что уважает тех, кто ищет могилы предков.
И увидев моё «необщее» выражение лица, Зозулин быстро добавил:
– Это не я. Это Лян Ган ему про Дутова сказал. И про то, что внук могилу деда ищет. Ну, как ещё их к себе расположить? Всё-таки необычное дело, если приезжает родственник из России. Такому тут наверняка помогут.
Ну, и пускай, подумалось мне. Пусть китайцы считают меня правнуком атамана. Ни мои предки, ни потомки Дутова, думаю, не обидятся на это. Что ж поделать, если я оказался первым россиянином, обнаружившим место последнего приюта Александра Ильича.

Заключение:

УЛИЦА ИМЕНИ ПРАДЕДА
Сентябрь 2007 года, Оренбург-Саракташ (Россия)

Отчётом о проделанной работе стала серия моих статей в газете «Оренбуржье», вышедшая в первом же сентябрьском номере.
И началось…
Откровенно говоря, мне не верилось, что на публикации об атамане Дутове, о моём путешествии в Кульджу и Шуйдин и о поиске могилы атамана можно получить столько откликов: в письмах, по телефону и частным порядком.

* * *

Историй от потомков оренбургских казаков мне пришлось тогда услышать немало. Однако один из отзывов запомнился особенно.
В первые дни по прибытии в Оренбург у меня не шла из головы история Никольского храма в Кульдже, новой церкви без священника. Прямым номером телефона настоятеля Саракташской обители милосердия и руководителя оренбургского епархиального училища отца Николая (Стремского), который он дал мне ещё пару лет назад, я почти никогда не пользовался. А тут решился, позвонил.
– Я только что приехал из Китая, узнал много нового про могилу Дутова и про русскую православную церковь. Хотел бы встретиться с вами, посоветоваться. Завтра – суббота, можно мне подъехать?
– Был бы рад с вами побеседовать, – голос настоятеля показался мне чем-то озадаченным. – Но завтра это будет сложно: ко мне приезжают гости. Издалека… Мы давно с ними договаривались. Не знаю даже, как поступить…
– Но может, мой визит этому не помешает? – я настаивал, так как хорошо представлял себе плотный график работы Стремского.<…> – Всего-то четверть часа на беседу, пока гости храм посмотрят. Я и фотографии привезу: русского кладбища в Кульдже, сына хранителя Табынской иконы Божьей Матери, да и самого места захоронения атамана.
– Фотографии места захоронения Дутова? – голос настоятеля дрогнул, а, может, это мне так показалось. – Хорошо, приезжайте завтра к двенадцати часам. – И он добавил как-то серьёзно и очень задумчиво: – Не иначе сам Господь сподобил…

* * *

Остановка маршрутной «газели» расположена в непосредственной близости от обители милосердия. Выходишь из транспорта и сразу оказываешься в окружении куполов, крестов и колоколен. А над всем этим православным комплексом горделиво возвышается Свято-Троицкий собор, точная копия оренбургского, взорванного в тридцатых в самом центре нашего города, только здесь – уменьшенная на треть. Просто не верилось, что ещё восемнадцать лет назад здесь, в центре Саракташа, ничего этого и в помине не было. Даже старая маленькая местная церковь была наполовину разобрана и отдана под детсад. Сколько же неуёмной энергии отца Николая (Стремского) понадобилось, чтобы организовать не восстановление – нечего было восстанавливать, а строительство практически на пустом месте большого архитектурного православного ансамбля!
Я хорошо знал, каким трудом давалось ему это рукотворное чудо. Какие были у обители друзья, какие завистники и недруги. И потому новые храмы чудом не считал. Самым необычным среди всего окружающего в обители была семья Стремских.
Отец Николай и матушка Галина совершенно официально усыновили более пятидесяти детей-сирот.
Европейцы и азиаты самых разных национальностей, – все крещёные, все православные, все  Стремские. А отцу Николаю тогда ещё только-только сорок лет исполнилось<...>
Я понимал, какие глобальные проблемы ежедневно накрывали большое хозяйство Стремских, но всё-таки решил потревожить настоятеля в надежде на его дельный совет. «Газелька» успела вовремя, и без двух минут в полдень я по домофону у двери уже просил доложить о своём появлении.
Настоятель, как видно, был поглощён своими проблемами и размышлениями, а потому сразу из большой гостиной своего дома, поздоровавшись, повёл меня в маленькую столовую на веранду.
– Сейчас покушаем, там и поговорим, – не терпящим возражения тоном произнёс настоятель. – Гости уже ждут вас, сейчас я познакомлю…
Но знакомить нас не было необходимости.
Из-за стола мне навстречу поднималась – ни больше ни меньше – правнучка Александра Дутова Лариса Кузнецова. И ещё высокий молодой человек.
– Это мой сын, – представила она парня после нашего общего бурного приветствия. – Александр. Как и его прапрадед. Неужели вы нашли могилу? Поверить не могу!..
А мне было трудно поверить в такое невероятное совпадение. Лариса приезжала в Оренбуржье всего во второй раз. До этого, в апреле, она попросила меня найти место захоронения своего предка. Теперь, в сентябре, я, случайно оказавшись в Саракташской обители милосердия, показывал ей и её сыну результаты своей поездки. Они, прямые потомки атамана, оказались одними из первых, кто узнал от меня, что такое Шуйдин, где находится Доржинка и что можно сделать по перезахоронению останков. Действительно, как выразился отец Николай, – «не иначе, Господь сподобил».

* * *

Лариса с Сашей приехали в Саракташ по своим личным вопросам. Никакой специальной встречи с ними не готовилось. Но узнавший об их приезде атаман казачьего общества «Славянское» Юрий Бельков пригласил гостей посетить в Оренбурге свой казачий музей. Там мы и продолжили разговор, начатый в Саракташе.
Вообще-то идеи помощи нашим соотечественникам благотворно воздействовали на моих собеседников. Отец Николай (Стремский) обещал подумать, как помочь православным в Кульдже. Юрий Петрович Бельков уже начал, было, собирать учебники для русской кульджинской школы. Стоило немалых трудов убедить его не торопиться высылать то, что преподаётся в России. Кульджинцам был необходим русский язык для преподавания его в национальных школах. То есть нужно было наводить контакты с властями соседней Башкирии, приобретать учебники, выпускаемые для их школ.
Но самым тонким моментом оказалась идея перезахоронения Александра Ильича Дутова на его родной оренбургской земле. В этом смысле я получил полную поддержку и одобрение со стороны его правнучки Ларисы Кузнецовой, её сына и, как утверждала Лариса, её мамы – внучки атамана Маргариты Ивановны.
– Где же ему лучше всего упокоиться, как не в городе, где он родился, вырос, оставил после себя память?..
Я был с этим совершенно согласен. Вот только есть ещё те, кто может этому воспротивиться под предлогом, что его именем подписывалось приведение в действие смертных приговоров, вынесенных военно-полевыми судами. Мол, и сам Дутов приказывал казнить пойманных красноармейцев и саботажников по законам военного времени.
Может, и приказывал, не спорю. Только приказы эти касались непосредственно боевых действий, проходивших уже летом 1918 года. До этого Дутов, как мог, старался не развязывать в крае гражданскую войну. Оттого и терпел поражения. А механизмы военно-полевых судов работали одинаково чётко как у белых, так и у красных.
Лучше вспомните, кто спас Оренбург от тотального разрушения пушками красного бронепоезда 18 января 1918 года. Атаман Дутов. Именно он вывел свой Первый оренбургский казачий полк из города после того, как получил ультиматум от Блюхера и Кобозева, обещавших применить к Оренбургу дальнобойную артиллерию.
– Скажите, – обратился ко мне Александр Кузнецов, праправнук атамана. – А почему в Оренбурге никак не увековечена память Дутова? Ведь именами его врагов названы центральные улицы города. Неужели нельзя назвать улицу и в его честь?
Что я мог ответить Саше, студенту философского факультета МГУ? Как объяснить наш менталитет? Когда вроде понимаешь, что нужно поступить именно так, но, с другой стороны, не хочется воевать с соседом, у которого другая позиция по тому же вопросу.
Я не сторонник переименования улиц и населённых пунктов. Но ведь вернули же нашему городу его славное имя! Сколько лет Оренбург назывался именем Чкалов, хотя Валерий Павлович не имел к нему абсолютно никакого отношения.
– Ладно, Саша, – примирительно произнёс я, – мы уже меняемся. Недавно переименовали остановку общественного транспорта из Красного в Оренбургское Казачество. Памятник оренбургским казакам устанавливаем. Глядишь, и повернётся общественное сознание в сторону тех, кто не устраивал перевороты во власти, а честно защищал рубежи России…

ОКТЯБРЬ 2007 ГОДА

Прочитано 1636 раз
Артемьев Константин

Константин Павлович Артемьев родился в 1965 году в Оренбурге. Окончил филологический факультет Оренбургского государственного педагогического института, Ярославское театральное училище. Работал в Оренбургском областном драматическом театре, журналистом ГТРК «Оренбург», ТВЦ «Планета», на радиостанциях, открывал представительства центральных газет в Оренбурге. Лауреат Всероссийских журналистских премий.
В настоящее время работает редактором отдела экономики областной газеты «Оренбуржье».

Лауреат Всероссийских журналистских премий. Автор книги «Последний приют атамана Дутова».

Другие материалы в этой категории: « Господь сподобил… Казачья одиссея »
Copyright © 2012 ГОСТИНЫЙ ДВОР. Все права защищены